Дух за Завесой

«Я помню их по именам. Всех. И теперь, когда стены рухнули, они звучат во мне громче, чем крик архидемона.» — Даврин в разговоре с Рук после битвы в Вейсхаупте.

Пол скользнул под ногами, и чьё-то плечо оказалось под ударом, прежде чем я сама рухнула, не удержав ни равновесия, ни остатка сил. Всё тело было ватным, как будто кости растворились в крови, а сама кровь стала тяжёлым, расплавленным лириумом, который тек сквозь вены, жёг изнутри, не давая отдышаться. В ушах гремело, сердце колотилось в груди, не находя ритма, как барабан в руках мертвеца.

Глаза уставились в пол, но ничего не различали. Только молочная пелена, застлавшая зрение, как утренняя дымка над болотом, была передо мной. Где-то на грани слуха раздался чей-то шёпот: «...живы?» — и за ним, словно в ответ, глухой удар. Один. Другой. Как будто кто-то сражался с самой башней, ударяя в сердце камня. Я не подняла головы, ибо не была уверена, что вообще способна что-то увидеть. Просто застыла — до того самого мгновения, когда воздух дрогнул, и в этой дрожи я услышала, как тяжёлая балка со скрежетом соскользнула с креплений, врезалась в паз, словно меч в кость. Звук был хрусткий, глухой, безвозвратный. Он отрезал нас от того, что осталось по ту сторону и оставил после себя тишину. Не облегчение. Не покой. Только тишину.

Я не смотрела в сторону двери. Не могла. Мне казалось, что я сама стала этой тишиной — тяжёлой, вязкой, как воздух после грома. И если сейчас подниму взгляд, то всё исчезнет. Они исчезнут. Всё это окажется кошмаром и они уже все погибли.

Но тишина не ломалась и никто не подавал голос.

Я вдохнула. Один раз. Второй. Медленно, с усилием, как будто дыхание возвращалось ко мне издалека. Перед глазами мелькали размытые пятна, потом появились очертания собственных рук. Чистых. Невероятно чистых... Ни крови, ни скверны, ни следа белых жил, ни боли.

Однако даже сквозь это затишье, в котором сердце стало биться медленно и ровно, будто прислушивалось к молчанию мира, меня волновал один голос. Тот, что раньше звучал, как угроза, как слепая ненависть, а теперь... как нечто иное.

Ты больше не злишься на меня?

Моя злость может... подождать. Нам есть о чём поговорить. Особенно теперь, когда Фен'Харел не пытается контролировать меня. Но это подождёт. Гиланнайн. Вот кто не может ждать.

Я собиралась убить её ещё до этого.

Тогда наши цели, наконец, совпадают. Лириумный кинжал Фен'Харела — он привлечёт её внимание и вернёт в физическую форму. Даже я не смогу убить её без него. Даже Ужасный Волк... не смог бы.

А я-то думала, что ты всемогущ.

Ценю твой юмор, Рук. Фелассан тоже его ценил. Хотя ты всегда выбираешь... неудачный момент.

Фелассан? Из воспоминания Соласа?! Тот, что помог спасти эльфов из дворца Эльгарнана?! Ты меня знаешь?!

У нас будет время обсудить это. Гиланнайн, Рук. Убей архидемона и эту эльфийскую тварь.

Нет! Подожди! Мне нужно знать, кто ты, кто я, почему...

Но в ответ звучала только глубокая, бездонная, как вода подо льдом, тишина. Ни шепота, ни вспышки, ни тепла внутри. Только пустота, будто всё, что было между мной и ним — растворилось.

И эта тишина оказалась страшнее прежней ярости. Когда он рвался наружу, я хотя бы знала, чего ждать. Он злился — да. Он хотел контроля — да. Но всё же он помог мне спасти Даврина, Милу и Луканиса. Несмотря на то, что я... предала его?

А теперь я ощущала холод, словно из меня вынули пульс, огонь и воздух. Будто он забрал с собой часть меня. Ту, которую я ещё не успела понять и о которой он не захотел говорить. И на мгновение мне показалось, что я снова одна. Настолько одна, что даже Завеса больше не отзывалась внутри.

Но я знала — это не так.

Он не ушёл. Он затаился. Выжидал. И это пугало куда больше, чем крик или боль. Ярость — понятна. Тишина — нет. Договориться с ней нельзя, понять её — невозможно. Её можно только выносить.

Ты же слышишь мои мысли! Fenedhis!!! Я ХОЧУ ЗНАТЬ КТО Я! И КТО ТЫ!

Руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Глаза заслезились, но не от боли, нет. От злости. От бессилия. От нежелания снова потерять себя в этой тьме без ответов.

Но он был прав в одном.

Сейчас — не время. Ответы будут. Я вырву их из него. Но сейчас мне нужна Гиланнайн.

Медленно выдохнув, признавая своё поражение и отсутствие ответов, я почти нехотя подняла голову — туда, где до сих пор не прозвучало ни единого звука.

Они уже смотрели. Все.

И в каждом взгляде было что-то своё. Кто-то смотрел сдержанно, словно боялся первым показать страх, кто-то — с тихим, осторожным ожиданием, будто всё ещё надеялся увидеть во мне прежнюю Рук. А кто-то смотрел с пустым, отрешённым вопросом, которому не хватило храбрости стать голосом. И в этом молчании, зыбком, прозрачном, словно весь мир затаил дыхание между вдохом и словом, я вдруг поняла: они не знали, кто именно вошёл через эту дверь.

Они смотрели на меня, а я — на них.

Но искала я только один взгляд. Луканис стоял мертвенно бледный, как будто весь цвет покинул его кожу, и даже кровь — та, что должна была теплеть под ней, словно отпрянула, испугавшись остаться. А в глазах был страх. Не тревога, не растерянность, не боль, а именно страх. Глухой, пронзающий, тот, от которого сердце делает шаг назад и не решается вернуться.

Но я не могла понять — откуда он?

Оттого ли, что за дверью осталась орда порождений тьмы, и разум всё ещё не успел поверить, что мы живы? Или из-за крови, что медленно стекала по его затылку, пробираясь к вороту брони, как отсчёт последнего удара? Или... потому что он увидел меня? Ту, кем я стала. Ту, что больше не может обещать, что в следующий раз остановится. Может, в этот миг он и понял насколько я опасна.

Я резко, почти с испугом, отвела взгляд. Мне не хотелось знать, прав ли он. Потому что если страх в его глазах был из-за меня, тогда я потеряла не только контроль. Я могла потерять его.

Он же — убийца магов. Демон Вирантиума. И сколько бы он ни отмахивался от этого, сколько бы ни убеждал себя, что всё изменилось... я всё равно маг. И не просто маг — одержимая. Да, не демоном, но разве теперь это так уж важно? И рано или поздно он может перестать закрывать на это глаза.

И словно по сигналу, все отвернули от меня взгляд и занялись своими ранами, своей болью, своей жизнью.

Мои глаза нашли Даврина. Он сидел, опершись спиной о стену, и не пытался скрыть боль. Над его ногой уже склонился Дориан, шепча заклинание — кровь остановилась, рана затянулась, и я почувствовала, как на мгновение воздух стал легче. Он был цел. По крайней мере, с виду. Мантия — в саже, в разводах скверны, волосы растрёпаны, но движения точны, и голос звучит ровно.

Тааш сидела рядом с Хардинг, осторожно поддерживая её руку, наскоро перевязанную полосой ткани. Хардинг шипела от боли, но не отстранялась, наоборот — что-то говорила Тааш сквозь зубы. Наверняка язвила, как всегда. Даже сейчас.

Чуть в стороне стояли Нэв и Беллара. Нэв держала флягу, помогая Белларе приподняться. Я впервые увидела, как у Беллары дрожат руки. Не от страха, нет — от усталости, от напряжения, которое не отпускало. А может быть, от того же, что чувствовала я. Ведь тот, кто слишком долго держит клинок, не всегда может потом сжать ладонь.

А потом перевела взгляд на Эммрика. Он не шевелился и не обрабатывал раны, просто смотрел на меня. Не с отвращением и не со страхом, а с вниманием. Словно пытался разглядеть не меня, а то, что было во мне. То, что вышло наружу, когда я впустила духа. И от его взгляда мне захотелось... исчезнуть. Раствориться в стене. Уйти в тень.

Но разве я уже не стала собственной тенью?

Тааш бросила взгляд через плечо:

— Выглядишь так, словно вылезла изнутри самого архидемона.

Я с трудом выпрямилась, стирая с лица грязь и... пот. Да. Только пот. Не слёзы. Их время придёт позже. Если вообще придёт.

— Мы все вылезли, — хрипло отозвалась я, чувствуя, как с каждым вдохом лёгкие будто царапает изнутри сухим пеплом.

— Если дверь не выдержит, — глухо произнёс Даврин, не поднимая головы, всё ещё сжимая эфес меча, — в следующий раз вылезать будет некуда.

Я кивнула, как будто в этом движении была хоть капля уверенности. Мой взгляд зацепился за балку — свежий срез дерева, с обугленной корой по краям. Сколько ещё продержится не знал никто. Запах дыма, крови и металла смешивался с потом, висел в воздухе густо, будто это не воздух, а отвар, в котором мы все заварены до кости.

— Ловушка, — сказала я наконец. — Она сработает?

Мужчина с кувалдой шагнул вперёд. Его походка была тяжёлой, как у того, кто слишком долго шёл через море боли, но так и не позволил себе упасть.

— Сработает, — буркнул он. — Поверь кузнецу. Главное — загнать тварь на плиту и убраться оттуда, пока якоря не рванут, — он стиснул зубы, будто сам стал одним из тех якорей.

И тут Мила наконец вырвалась из моей тени и бросилась к нему. Он успел опустить кувалду, только чтобы поймать её в объятия. В этом жесте не было слов — был только глухой выдох, как у того, кто нёс броню не снаружи, а внутри себя.

— Холден, — наконец сказал он, поднимаясь с колен, не выпуская Милу. — Она, случайно, не мешала вам слишком сильно?

— Мы бы хотели нанять её, — я невольно усмехнулась, чувствуя, как уголки губ подрагивают.

— У вас золота не хватит, — фыркнула Мила, и я бы поклялась, что в её голосе прозвучала настоящая гордость.

Пол задрожал, стены откликнулись глухим эхом на рёв, прокатившийся над головой, как тяжёлое напоминание, как удар сердца, что возвращало нас в реальность. И к тому, зачем мы здесь.

Холден резко обернулся к воротам, сжал рукоять кувалды так, будто она была последней точкой крепления к реальности:

— Сейчас наша главная проблема — заставить дракона приземлиться.

Я хотела что-то ответить, но рядом оказался Луканис. Он молча опустился на одно колено, всматриваясь в мои глаза, а затем медленно, почти тревожно, оглядел всё тело, словно искал на мне следы боли, которую не видно снаружи. Заклинание Дориана уже затянуло рану на его затылке и кровь больше не стекала по шее, но движения Луканиса оставались осторожными, бережными, как будто он боялся потревожить не плоть, а само воспоминание о боли.

Дориан тем временем неторопливо переходил от одного к другому, залечивая то, что ещё поддавалось. Даврин уже мог опереться на ногу, а рука Хардинг снова была цела. Эммрик, в отличие от остальных, не двигался вовсе. Он по-прежнему не сводил с меня взгляда, будто ожидал увидеть, как внутри меня снова вспыхнет тот самый свет. Или тьма.

Среди всех них только я осталась целой. Без видимых ран, без крови, без следов сражения. Будто всё, что происходило со мной, исчезло вместе с голосом Духа. Рёбра ныли, как после долгой стычки, мышцы наливались тяжестью, но боли не было. Ни ожогов, ни порезов, ни трещин — как будто я только что вышла из элувиана, не тронутая ни скверной, ни смертью. А значит я была права и я всё ещё оставалась сосудом.

— Рук... зачем? — тихо спросил Луканис, и мой взгляд сам вернулся к нему. В этом голосе слышались и упрёк, и страх, и та самая едва уловимая щепотка боли, которую прячут, чтобы не сломаться на глазах у других.

— Что — зачем? — я не сразу поняла, о чём он, или, может, просто не хотела понимать.

— Зачем ты отдала ему контроль? Ты... ты ещё здесь? — голос его дрогнул, и я услышала в нём то, чего больше всего не хотела слышать.

Я опустила глаза, пытаясь нащупать в себе ответ и понять — здесь ли я или уже нет.

— Не знаю, — прошептала я. — Мне кажется, да. Но он сказал... если я снова попытаюсь заглушить его — он уничтожит меня. И мне не показалось, что он шутил, — я попыталась хмыкнуть, превратив страх в сарказм, но тот прозвучал тускло и натянуто.

Луканис не улыбнулся, лишь молчал, не отводя взгляда.

— Зачем ты сделала это?

— А мне стоило просто... смотреть, как вы погибаете? — спросила я слишком тихо, чтобы это прозвучало как упрёк. Но, может, всё же и прозвучало.

Он отвёл взгляд, словно хотел что-то сказать, но слова, способные уместить всё, что чувствовал, так и не пришли.

— И что нам теперь делать? — наконец выдохнул он, как будто задавал вопрос не мне, а себе.

— Для начала — дай мне кинжал Соласа. Это точно привлечёт внимание Гиланнайн.

— А потом, Рук?

— Она пошлёт архидемона за мной. Мы его поймаем. Даврин нанесёт удар. А ты, Луканис... — я на мгновение замялась, — ты используешь свой шанс.

Он чуть склонил голову, всматриваясь в меня, словно я всё ещё могла исчезнуть прямо сейчас.

— Вот так просто?

Я покачала головой.

— Я не сдамся без боя.

— И ты думаешь, ты сможешь победить? — спросил он прищурившись.

Я посмотрела на него, и впервые за всё это время ощутила, как внутри — на дне, под болью, под пеплом, под тенью, расчищается странная, почти забытая уверенность.

— Я собираюсь это выяснить, — прошептала я, невольно усмехнувшись.

— Ладно. Тогда за дело... — вмешалась Лина, и в её голосе прозвучало то самое твёрдое «мы», которого я ждала. — Пока Стражи ещё готовы меня слушать.

Я обернулась и, впервые за долгое время, не скрыла искренней улыбки:

— Лина, ты жива!

— Мы со скверной немного разошлись во мнениях, — хмыкнула она и вздохнула. — Я соберу остальных. Кто-то вырубил Первого Стража и оставил меня за главную.

— Это была... подготовка к встрече с архидемоном, — развела я руками, поднимаясь с пола при поддержке Луканиса. — За дело?

— Я знаю, как добраться до ловушки, — отозвался Даврин, подходя ближе.

— Когда это кончится, — сказал Холден, поворачиваясь к нам, всё ещё крепко обнимая Милу, — мы можем уйти с помощью старого элувиана, который тут есть.

— Ага, он, э-э, вроде как вывалился из здания... Ну, технически он всё ещё здесь... Просто, скажем, сменил этаж, — пожала я плечами.

Холден только усмехнулся:

— Да? Что ж, если ты дашь мне часть своих бойцов, то мы можем его починить.

— Отлично, — я обернулась к Холдену, ощущая, как в голос возвращается твёрдость. — Эммрик, Дориан и Беллара помогут тебе. Она — наш лучший специалист по элувианам.

— Даже если его нельзя починить, — буркнул Эммрик, наконец моргнув и отведя взгляд от меня, — всё равно починим. Не впервой собирать древнюю эльфийскую технику из обломков... и упрямства.

— Прекрасно, — кивнула я. — Тем более, у тебя теперь есть Дориан. А у него, я уверена, найдётся пара блистательных замечаний, которые он приберег для самого неподходящего момента.

— Я уже формулирую, — устало, но с лёгким лукавством отозвался Дориан, и на краткий миг воздух стал чуть менее тяжёлым.

Я повернулась к Нэв:

— Ты, Хардинг и Тааш — с Линой и Алистером. Все выжившие Стражи должны быть выведены через элувиан на Перекрёсток. Даже если их осталось десять. Даже если остался один.

Нэв молча кивнула, фляга в её руках скрипнула, будто она сжимала в пальцах не металл, а остатки решимости.

— Мы справимся, — коротко сказала она. — А если кто-то вздумает остаться — вытащим за шиворот.

— Только не ломай им рёбра, — буркнула Хардинг, поднимаясь с помощью Тааш. — Им уже хватило.

— Забавно слышать это от тебя, — хмыкнула Тааш, подхватывая её под локоть. — Обычно ты первая кому-нибудь нос разбиваешь.

— В исключительно безнадёжных случаях, — с деланным страданием вздохнула Хардинг, и в её голосе зазвучала жизнь. Настоящая. Та, что держит, когда всё остальное рушится.

Я перевела взгляд на Лину, которая стояла чуть в стороне, сжимающая свой посох, как щит.

— Ты знаешь, что делать. Они поверят в тебя и пойдут за тобой. Ты рациональнее Первого Стража.

— Они уже поверили, — сказала она тихо. — Просто... теперь мне надо это оправдать.

— Луканис. Даврин. Вы идёте со мной, — сказала я, глядя, как за Холденом скрываются в темноте Эммрик, Дориан и Беллара, а за Линой — Нэв, Хардинг и Тааш. Голос прозвучал ровно, но только я знала, сколько в нём было сдержанной дрожи.

Даврин уже шагал впереди. Без хромоты, без спотыканий. Заклинание Дориана вернуло телу силу, но не стерло ту тяжесть, что прорастает после боя — не в мышцах, а в самом сознании. Луканис шёл рядом, на полшага позади, и я чувствовала его взгляд — тихий, настойчивый, словно он всё ещё пытался увидеть во мне ту, которой доверял.

Коридоры бастиона были темны, широки и гулки. Наши шаги отзывались в них, как удары сердца в пустом теле, и тишина между ними рвалась неотвратимыми словами, которым не хватало голоса.

— Ты ведь знаешь, что мы боимся, — сказал Луканис. Вот так, без прелюдий, без смущения, словно озвучил всеми известный факт.

Я не ответила, потому что в этом не было вопроса.

— Только не в том смысле, в котором ты уже успела подумать. — продолжил он чуть тише, — Мы не боимся того, что ты сделала. Мы боимся, что ты перестанешь быть той, кем была с нами, и что ты исчезнешь.

Слова легли между нами так ровно, словно мы обсуждали погоду. Но где-то внутри меня всё равно защемило.

— Я всё ещё здесь, — произнесла я глухо.

— Пока, — добавил Даврин, не оборачиваясь. Его голос звучал устало, но твёрдо. — Серин тоже была. Пока не исчезла.

Пальцы сжались в кулак, и я даже не заметила как.

— Я — не она, — слова прозвучали грубее, чем мне хотелось, и я сразу же тихо добавила: — Уже нет.

— Вот это и пугает, — сказал он спокойно.

Мы свернули к лестнице, ведущей к внешней стене, где уже сквозило ледяным ветром, и где тени начинали шевелиться в преддверии финального акта.

— Если он снова вырвется, — проговорил Даврин, — ты сможешь его обуздать? Или ты отдала себя окончательно?

— Я... договорилась с ним, — прошептала я, больше себе, чем им. — И я знаю цену.

— Ты уверена, что именно ты её заплатишь? — спросил Луканис. — Или заплатим мы?

Луканис врезался в меня, когда я резко остановилась, а Даврин развернулся в мою сторону. В его глазах было напряжение — то самое, когда ты готов нанести удар, если понадобится. В глазах Луканиса же была боль. Та, что не просит ничего, кроме одного: «останься».

— Я не позволю ему убить вас, — мои слова прозвучали отрешённо и добавила: — Не лучший у вас настрой. Особенно, когда идёшь в бой с эльфийской богиней. Если вы будете всё время следить за мной — вы упустите момент, когда надо ударить. Это куда важнее.

Но они молчали. Даврин крепче сжал рукоять меча, Луканис отвёл взгляд, и в этом движении было слишком много того, что он хотел сказать, но не смог.

— Слушайте, — вздохнула я, снова двинувшись вперёд, — я не просила о такой силе. И не хотела её. Но она уже во мне. И если придётся... я выпущу её снова.

— Даже если она сожжёт тебя? — спросил Даврин хрипло, почти шёпотом.

— Лучше я сгорю, чем вы все погибните, — отозвалась я так тихо, что слова будто растворились в пыльном воздухе.

И больше не желая слушать их опасения — те, что и без слов жили во мне, я шагнула вперёд и оттолкнула массивную дверь, за которой стена бастиона встречала нас резким ветром. Балка скользнула в сторону с глухим звуком, и весь холод мира ударил в лицо. Камень под ногами был мокрым от мелкого дождя, а небо над головой — разодранным, рваным, словно сама Завеса дрожала в ожидании.

Слева от нас возвышался грифон, застывший в вечной атаке, каменные крылья распластаны, и в их изгибах блестели металлические крюки. Огромный, как сама идея победы, слишком неподвижный, чтобы внушать надежду. Перед ним простиралась диорама ада: в зубцах стены шевелился ветер, неся с собой запах горящей крови и разложившейся тьмы, а за ними уже звучал низкий, приближающийся рёв.

Ну что ж, как бы подытожил Варрик — классическая развязка. Герои гибнут, музыка замирает, орлесианские вдовы рыдают в платочки. Браво, Рук. Аплодисменты за кулисами. Хороший настрой.

Мои сапоги глухо ударялись о плиты, и в этом звуке отражалась каждая прожитая секунда. Во мне не было ни страха, ни сомнений. Казалось, что я очнулась в роще ради этого момента.

Ради него же?

Не совсем, Рук. Но ты никогда не умела слушать. Ты шла напролом, и вот стоишь перед эванурис. Фен'Харел, пожалуй, бы тобой гордился. Или хохотал где-то в стороне.

Если ты собираешься закидывать меня обрывками истины, можно хотя бы не сейчас? Мне бы собраться с мыслями. И да, привлечь внимание Гиланнайн. Такая мелочь.

Как тебе будет угодно.

Привлечь её внимание? Да, именно этого я и хотела. Ответы подождут. Если я уцелею, то будет с кем поспорить и поболтать, раз Дух так крепко поселился в моей голове.

Вынув кинжал Соласа, я на миг замерла. Лезвие отразило пульсирующий свет, в его изгибах дрожали отблески лириума, точно дыхание затерянного мира.

Я взглянула на Даврина, на Луканиса — один держал клинок, другой сдерживал ярость, но оба ждали моего шага. И я снова перевела взгляд на кинжал, что лежал в моей ладони, как последняя мысль перед прыжком.

— Ну вот, — выдохнула я едва слышно. — Сейчас... я умру.

— О, теперь определённо ты. — хмыкнул Луканис, склонив голову. — Только ты могла бы сказать это с такой... грацией.

Мы вышли на площадку, словно на сцену, где перед самой ловушкой простиралось вымощенное плитами пространство, где когда-то, быть может, принимали клятвы или отдавали последние приказы перед тем, как уйти на смерть. Теперь здесь открывался только один вид: внизу — бездна, океан порождений тьмы, шевелящихся, клубящихся, готовых вздыбиться в любую секунду, а в небе — лик Гиланнайн.

Но она всё ещё не смотрела на меня. Ещё нет.

— Эй, Гиланнайн! — выкрикнула я в чёрное небо, с той яростью, что обычно прячут за сарказмом, и вытянула вперёд кинжал как приманку. Чтобы он сверкнул в её взгляде, зацепился за саму суть её гордыни и заставил ошибиться. — Спускайся и сразись со мной!

Ответ настиг меня как ожог. Голос, не принадлежащий ни воздуху, ни плоти, ни Завесе, пронёсся по коже, словно чья-то рука сорвала её до мяса:

— Кинжал Ужасного Волка... добудь его!

Тьма задрожала и где-то в глубине, среди этой бездны, что-то заскрежетало когтями по камню. Огромное тело вылетело из-за стены и волна воздуха ударила в нас, словно плеть. Архидемон вырвался, тяжёлый, как сама смерть, с рогами, чешуёй цвета сожжённой кости и пастью, где пульсировал раскалённый яд.

— Fenedhis... — прошептала я, когда архидемон спрыгнул на крылья каменного грифона, тяжёлый, как грех магистров, ворвавшихся в Золотой Город. Его глаза встретились с моими — звериные, нечеловеческие, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнений, только древнее безумие, смотревшее на меня с высоты, как на нечто жалкое, нарушившее вечный порядок.

Казалось, что сам мир застыл, вместе с моим дыханием. Он был слишком реальным.

Архидемон спрыгнул с грифона и ступил вперёд, но не туда, куда мне надо было.

— Ну же... давай... — прошипела я сквозь зубы, ощущая, как пальцы сами дёргаются, словно могли дотянуться до него и подтолкнуть.

Он взвился на дыбы. Крылья прорезали воздух, и вместе с ними раздался рёв — древний, из глубин мира, где не было слов, только голод.

О-о... Это плохо.

— Прыгаем! — крикнула я, не слыша себя, рывком хватая Даврина и Луканиса за собой вниз — туда, где хотя бы было пространство между нами и пламенем.

Из пасти твари рванул огонь, который выжигал не воздух, а само пространство, ударил туда, где ещё мгновение назад были мы.

Мы втроём рухнули на нижнюю площадку. Камень под ногами дрогнул и сдвинулся, но мы не задержались, сразу ринулись в сторону, и вслед нам разлетались осколки кладки, сорванной ударом пасти. Над нами гремела смерть, но именно в этом был его промах.

Лапа архидемона шагнула вперёд и тяжёлые когти встали на нужную плиту.

Металлический гул сотряс воздух. Где-то в глубине стены защёлкнули замки, пошли в ход засовы, цепи, древний ловчий механизм Стражей, пробудившийся от ошибки чудовища.

И пока я падала на плитку после переката, пока мои руки жгло от удара, а плечо свело от удара, я услышала хлюпающий звук крови, разрыв плоти и хриплое дыхание ручного зверька Гиланнайн, который рухнул вниз. Этот звук невозможно было спутать ни с чем. Архидемон взревел так, что дрогнуло небо. Пронзительный крик, разрывающий гортань, как будто из него выдирали саму суть.

Луканис оказался возле меня, помогая мне подняться с земли. Его пальцы сомкнулись на моей ладони крепко, почти жадно, как будто через это прикосновение он возвращал себе ощущение реальности... и меня. Он не произнёс ни слова, лишь едва заметно поморщился, сжав плечо другой рукой, словно только сейчас позволил себе почувствовать боль, до которой раньше было некогда.

Даврин стоял чуть поодаль, обнажив меч. Его дыхание было тяжёлым, как и взгляд, устремлённый на поверженного архидемона. В этом взгляде не было колебаний. Только молчаливая решимость. Выбор, уже сделанный.

Я перевела взгляд на тело твари и невольно задержалась на её глазах. В них не было звериной ярости, не было боли, только остаток чего-то человеческого. Как будто она просила убить её. И в этой мольбе отображалась моя глупая жалость к дракону.

Меня отвлекли шаги Даврина, который медленно обошёл меня и смотрел вперёд — уже не на нас. Уже туда, где всё должно было закончиться.

— Даврин... — тихо, почти умоляюще, прошептала я, вытянув к нему руку. — Я не готова... потерять тебя...

Он замер и выдохнул так, словно сбрасывал груз с плеч. А затем... вернулся. Медленно, уверенно, будто возвращал мне то, что я не успела попросить.

Между нами не прозвучало ни единого слова. Только шаг — уверенный, словно этот путь он уже прошёл у себя в мыслях до этого. Только рука — лёгкая, тёплая, скользнувшая по моей щеке, как воспоминание, которое он больше не мог удерживать. А потом — поцелуй. Не прощание даже, а что-то... тише. Нежнее. Как будто он отдавал мне часть себя, ту, что нельзя было унести в бой. Как будто он прощался и с Рук, и с Серин — сразу.

Моё тело застыло, мысль — оборвалась. Я не пошевелилась, не вдохнула, не смогла, только рука осталась в воздухе, словно хотела его удержать, хоть на миг, и не смогла.

Рядом Луканис затаил дыхание. Я почувствовала, как его пальцы сжались, но не на оружии, а в себе. Он не отвёл взгляд, не сказал ни слова, но в этом молчании было слишком много того, что он скажет мне потом. Была ли это ревность? Нет. Что-то глубже. Согласие, обернутое в горечь. Он знал, что должен позволить этому случиться, и позволил. Потому что понимал.

— Обними за меня Ассана, — прошептал Даврин, прикасаясь лбом к моему. — И не смей винить себя.

Он посмотрел в мои глаза. В глаза, что не смогли больше скрывать влагу, и ушёл.

Стоило Даврину занести меч над архидемоном, как за нашими спинами раздались глухие и увесистые шаги. Не как у человека, а как у самой истории, что надвигалась медленно, обременённая железом и амбициями. Из мрака, как из дурного сна, вышел Первый Страж.

А я-то думала, что приложила его достаточно крепко...

На плечах — золото командования, в руке — меч, в глазах — только цель. Он шёл так, будто ждал, что даже архидемон склонит голову перед его поступью. А я смотрела и не верила. Всё во мне смешалось: усталость — с упрямой надеждой, горечь — с отчаянным облегчением, даже сарказм отстал где-то по пути, будто задыхаясь.

Если он здесь... Если он добрался... Может, Даврин ещё выживет. Может, он...

— Отойди, Страж, — бросил он, становясь у самого края пасти архидемона. — Это моя война. И слава будет моей.

Я приподняла бровь и голос мой прозвучал ниже обычного, с хриплой ноткой, как если бы неверие обернулось желчью:

— А мне уже казалось, что мы всё должны будем сделать сами.

Он скосил на меня взгляд со снисходительной усмешкой, как у старшего чародея, который уже решил, что ты провалишься на испытании.

— Смотри и учись.

Даврин перевёл взгляд на меня, ожидая разрешения дать именно Первому Стражу убить архидемона.

Могла ли я сказать "нет", зная, что это даст ему шанс остаться в живых?

Мой едва заметный кивок выдал скорее облегчение, чем согласие. Пусть. Пусть Первому Стражу достанется эта слава. Пусть забирает её, как всё, что привык брать. Видимо, даже лик Гиланнайн над башней не убедил его, что боги не сказка.

Первый Страж шагнул вперёд, занося меч.

— Я, главнокомандующий Вейсхаупта, объявляю конец этому Мору!

Она проросла из самой скверны, как язва, как проклятие, как суд. Гиланнайн.

Тень метнулась, и рука, если это вообще была рука, сомкнулась на горле Первого Стража. Он дёрнулся, точно сорванный с крючка, и его вдох соскользнул по горлу, захлёбываясь между рёбер.

— Сердце колотится. Дыхание прерывистое. Пустая трата полезной крови.

Я не могла отвернуться. Не потому, что хотела видеть, а потому что иначе не поверила бы.

Стоя на разрушенной каменной кладке, в гуще мглы я различала движение её щупалец и сплошных сгустков омерзительной скверны. Высокая, изломанная своими же экспериментами. Не женщина, не богиня, а ошибка мира, выкованная в бессмертии. Металлический лик, венчающий голову, был не маской, а клеймом — знаком, от которого нельзя отвести взгляд.

Она подняла вторую руку, и вытянутые пальцы, словно переплетённые ветви Арлатанского леса, начали собирать магию крови. Первый Страж вздрогнул и попытался рвануться, но мог ли хоть кто-то вырваться из такой хватки.

Я почувствовала запах раньше, чем осознала, что он значит: кровь, опалённая магией, дымящаяся в воздухе как проклятье. Он прожигал лёгкие, как заклятие, вырезанное прямо в гортань.

— Ласа хедаллин геллара... — прошептала она. И в этих словах звучало не заклинание, а приговор.

Нет-нет-нет... Даже он не должен умереть вот так...

Я шагнула вперёд, магия уже жгла ладони, но Даврин поднял руку, перехватив мой взгляд. Он знал. Я знала. Спасти Первого Стража уже было нельзя.

Она вырвала его сердце голыми руками. И пока оно ещё билось — алым, пульсирующим огнём, словно кричало, она поднесла его к телу дракона, ещё цепляющегося за остатки дыхания, воняя смертью. Но она не собиралась его отпускать. Не свою игрушку. Не своё творение.

И в этот момент я вспомнила слова Соласа — те, что он произнёс, почти не глядя на меня: Если бы мир был добр, тебе бы не пришлось видеть то, что она сделала с ним.

Теперь я знала, о чём он говорил.

Красные, тонкие, как вены, хрупкие, как трещины в стекле, линии побежали по груди дракона. Они переплетались, врастая в плоть, словно искали путь к сердцу.

А затем Гиланнайн отбросила тело Первого Стража — без гнева, без сожаления. Как ненужную вещь, как опустошённый сосуд. Оно рухнуло в скверну, и та низко и тягуче загудела, будто впуская в себя то, что и так было её с самого начала.

Чёрная жижа вспучилась, потянулась к нему, жадно затянула, до последнего лоскута ткани, до последней кости, и на миг замерла, перед тем как начать превращаться.

— Фенатра меллас... — прошептала она, и земля вздрогнула под нашими ногами.

Вслед за телом Первого Стража скверна поглотила тело архидемона и из глубины поднялось нечто, несущее в себе остатки дракона и всё, что должно было умереть, но не умерло. Чудовище не рождённое, а собранное из скверны, и вывернутое наизнанку. Огромная шея, покрытая чешуёй и гнойными нарывами, с тянущимися сосудами скверны, вытягивалась над нами. Из пасти рвалось не пламя, а вонь разложения и вязкая гниль, в которой звенел Зов.

Я чувствовала его не ушами, а телом. Как зовущую песню, как шёпот внутри крови, разливающийся по венам — сладкий, тягучий, неотвратимый.

И, встретившись взглядом с Даврином, я поняла — он слышал то же самое. И, быть может, ещё сильнее.

— Fenedhis... — прошептала я глухо.

— Узрите, — прошипела она, и её голос стал эхом в моей голове. — Кровь Стража — знак вашей собственной погибели.

И мне показалось, что сердце, которое она держала ранее, билось в груди чудовища.

— Что это? — глухо выдохнул Луканис рядом.

— Настоящий архидемон... — прошептал Даврин, и я почувствовала, как его меч чуть дрожит в руке.

— А чем был предыдущий?! — отозвался Луканис, голосом почти отчаянным.

Архидемон зарычал. В нём не было ни остатка речи, ни рассудка, только голод.

Луканис и Даврин не ждали моих приказов. Они метнулись в сторону твари и Даврин ударил первым. Короткий выпад в бок морды, туда, где у чудовища был глаз. Клинок встретил хрящ, но прошёл глубже, чем я ожидала и тварь заорала. Луканис обогнул меня с другой стороны, кинжал в руке дрожал от нетерпения. Он вонзил его в сочленение мышц на шее, почти на лету, как тень.

Я чувствовала, как тварь извивается, и каждый её рывок словно растягивал пространство. Шея изгибалась, как у змеи, челюсти скрежетали, и в следующий миг он рванулась вниз, прямо к Луканису.

— Нет! — закричала я и подняла руки.

Магия вспыхнула не из слов, не из жестов — из страха. Из Духа, который жил во мне. Щит сомкнулся между Луканисом и пастью в тот миг, когда её клыки должны были раскроить его пополам.

Я почувствовала удар вместо него. Как если бы мир сжалился в кулак и врезался прямо в грудь. Волна пронеслась по всему телу, ударила в позвоночник, в лёгкие, но я осталась стоять, хоть дыхание вырывалось из меня вместе с болью, словно я сама стала тем, на кого нацелились.

— Луканис, в сторону! — прохрипела я, и он, не споря, отскочил.

Архидемон отшатнулся, дезориентированный. И в этот миг я заметила тонкую щель между пластинами чешуи возле глаза. Едва заметную, но живую, как рана. Даврин тоже её увидел. Мгновение и меч взвился в воздух. Клинок вошёл в уязвимость, и архидемон взвыл. Его тело вздрогнуло, скверна взвилась щупальцами, ударяя в камень с безумной силой.

На миг мне показалось, что всё — мы убили его. Мы действительно смогли. Но шея чудовища с головой уже погружалась в бурлящую тьму, как будто сама скверна пыталась его унести.

И тогда я увидела Гиланнайн, парящей над бездной. Её руки были вытянуты к телу твари.

— Это уже слишком, — прорычала она сверху, голосом, в котором было больше злобы, чем божественности. — Вернись ко мне!

Я стояла упираясь в посох, руки дрожали от напряжения. Щит уже исчез, но воздух был натянут, как тетива. Это была не моя магия... не прежняя. Не просто барьер, а зов Духа, вспыхнувший изнутри, как последняя защита. Мой прежний щит не выдержал бы удар архидемона, тем более, что я ощущала в тот же момент удар магией крови Гиланнайн.

— Что теперь? — Луканис опустился рядом, подхватывая меня за плечо и помогая устоять.

Я вскинула на него взгляд и едва усмехнулась. Улыбка вышла криво — как у ребёнка, которого поймали на шалости.

— Мы её спугнули. Может... теперь она захочет поговорить.

Но она не захотела.

Её руки загорелись кровавым светом, и скверна под ней забурлила, точно кипящая река.

— Эссана элат валлан. Валласан инал ласа! — её голос звенел, как проклятье, возносясь над полем битвы. — У моего творения множество форм. Возьми смертных. Поглоти их плоть!

— Рук! — выкрикнул Луканис, и я увидела, как он инстинктивно закрывает меня собой. — Она не хочет говорить!

И в этот миг земля под ногами вновь задрожала. Из скверны вырвались уже две головы. Идеально симметричные. Ни следа ран, ни одной царапины, словно ударов Даврина и Луканиса никогда и не было.

— Мы делаем только хуже... — выдохнул Луканис.

— Кто ж знал, что с ловушкой будет проще всего, — глухо отозвался Даврин, поднимая меч.

Скверна стекала отовсюду: с клыков твари, с каменных арок, с мёртвых тел Стражей, которых она успела поглотить. Она жила, тянулась, дышала, как чудовище без формы, и в каждом её движении звучал голод. Её становилось больше, и она искала, кого бы сожрать.

И тогда я сделала то, чего боялась больше всего. Я подошла ближе, к самому центру — туда, где клубилась плотная, живая тьма. Она пульсировала, как сердце, выдохнувшее последние остатки веры. Подняв дрожащую руку, я замерла.

— Если она может управлять тобой через скверну... — прошептала я, вглядываясь в вязкую, почти осязаемую массу, где, казалось, различались очертания пальцев, — то, может, смогу и я.

И коснулась.

— РУК, НЕТ! — крик Луканиса резанул воздух, но было поздно.

Боль вспыхнула мгновенно. Не просто боль, а обжигающая, чужая, как будто меня погрузили в кипящий металл. Вены вздулись и почернели. Скверна входила в моё тело, словно змея в нору, извиваясь под кожей, но не до конца. Недостаточно, чтобы обратить, но достаточно, чтобы услышать её по-настоящему. Зов. Он пел во мне разными голосами сразу — низкими, мужскими и женскими, звериными. Рвущими разум. Я почти различала слова, и почти... ответила.

— Дух... — сбивчиво выдохнула я, с трудом удерживая себя на ногах. — Если ты не хочешь... чтобы я стала вот этим очаровательным созданием, то мне нужна помощь.

Скверна во мне вздрогнула, изогнулась и начала меняться. Чёрные жилы на руке, что так мучительно пульсировали, вдруг начали бледнеть и белеть, словно кто-то влил в них светлую память о себе, как клеймо духа, отказывающегося стать мраком.

Вспышка пронзила голову, и я рухнула на колени. По телу прошёл судорожный спазм, как удар без звука. Но всё это было лишь отголоском по сравнению с тем, что творила со мной скверна прежде. Я бы и заметила эту боль... если бы не взгляды — сотни, тысячи глаз, что вдруг открылись внутри, разом, впившись в моё сознание и не отпуская. Каждый из них хранил молчание, но в этом молчании звучала команда. Не слова, а сущность — призыв к решению, что могло исходить только от меня.

ПЕРЕСТАНЬ! Прекрати питать его!

И скверна подчинилась. Не я увидела, — они показали. Тысячи глаз, что всё ещё горели внутри моего разума, передали мне это: как головы твари качнулись, как тяжёлое тело дрогнуло, теряя силу.

— Луканис! Даврин! Сейчас! — мой голос вырвался раньше дыхания.

Луканис метнулся первым, кинжал сверкнул в воздухе и вошёл в сочленение шейных позвонков. Даврин — следом, его меч вошёл под другим углом, в самое основание второй головы, как последний аргумент.

Рёв не просто разнёсся над нами, он разорвал пространство. Но глаза всё ещё были во мне. И я уже знала, что Гиланнайн снова пытается вернуть его.

— Назад! Ко мне! — голос Гиланнайн прозвучал, как раскат грома.

Тварь дрогнула, напряглась, и скверна вновь начала её собирать. И в тот миг, когда я это поняла, щупальце — чёрное, уродливое, как вывороток самой Завесы, сорвалось с земли и ударило мне в грудь.

Я не успела закрыться. Да и не смогла бы.

Мир накренился, камень под ногами сорвался вверх, а тело — вниз. Я ударилась затылком, глотнула воздух, будто пепел. Ладони опять почернели, пульсируя болью, лёгкие горели. Всё, что осталось — слух.

Я чувствовала, как рушится вся моя воля. Глаза исчезли из сознания, рассыпались, как зола на ветру. Остался лишь тот, кто никогда не уходил.

Завеса вокруг дрожала, но не от магии, а от меня. Оттого, что я уже не могла дышать, только гореть. Скверна пульсировала в ушах, словно пела, сливаясь с дыханием архидемона, с хриплым шёпотом Гиланнайн, с рыком Даврина. Всё смешалось и всё уходило. Я больше не могла сдерживать Духа, но не потому, что не хотела, а потому что он больше не спрашивал.

Путеводная нить, которой я удерживала его внутри, была не заклятием, не печатью — памятью. Моим «я». И она лопалась... одна за другой.

Я встала на колени, камень подо мной обжигал, как расплавленный металл, хотя на самом деле он был холоден. Где-то сражались Луканис и Даврин. Где-то архидемон извивался, как червь, захлёбываясь собственным рычанием. Где-то голос Гиланнайн рвал воздух:

— Илас сан фенетан...

Мир стал слишком узким, чтобы всё это вмещать.

Я выдохнула, но не в знак покорности, а в знак понимания — без него я не справлюсь. Она будет воскрешать эту тварь снова и снова. Уже сейчас у него три головы. Луканис был прав. Мы делали только хуже.

— Если не получится... — прошептала я, опираясь на посох, поднимаясь и чувствуя, как мир кренится. — Можешь забрать тело. Хотя я не уверена, что теперь тебе нужно моё разрешение. Но только в конце. Только когда...

Теперь. Ты это знаешь, Рук.

Мой кивок ещё не успел стихнуть, когда одна из голов резко рванулась и ударила Даврина. Раздался хруст, и из его горла вырвался хрип — влажный, болезненный, не обещающий ничего, кроме боли. Луканис ещё держался на ногах, но по его руке стекала кровь — тёмная, как тень, горячая, как его ярость. Он сжал кинжал крепче, словно боль была последним, что удерживало его здесь, со мной.

Раздался треск — не воздуха, не земли, не магии, а треск моего тела. Я откинула голову назад, и сквозь меня прошёл импульс, как будто всё, что было мной, вырвалось наружу и лопнуло, как переполненный сосуд.

Боль не пришла — она родилась во мне. Не вспышкой, а тягучим, медленным разломом, словно все кости перемололо, а плоть стала ареной чьего-то крика. Я не смогла закричать, лишь рваный, как кровь на снегу, хрип сорвался с губ. Горло стянулось, дыхание исчезло. Всё тело стало чужим, оглушённым и хрупким.

Архидемон взвыл.

Он падал, но не от раны, не от удара, а потому что скверна больше не поддерживала его вес. Словно сама Завеса отвернулась, отказавшись служить сосудом для мерзости. Головы трепетали, как сорванные знамёна. Одна — истончалась и осыпалась, вторая — проваливалась в пучину скверны обратно. Только третья хрипела, как умирающий вдох, растянутый во времени.

Но он уже не вставал.

Я не столько услышала, сколько почувствовала приближение Даврина — тяжесть шагов, лязг доспехов, голос, рвущийся сквозь рёв и пепел:

— Мы почти справились! — с трудом выдохнул Даврин, вытирая кровь с подбородка и оборачиваясь в сторону, добавил: — Луканис, приготовься! Я прикончу архидемона, а ты — Гиланнайн!

Глаза метались в поисках силуэта Луканиса. Среди обломков камней, возле сгустков скверны, возле тела архидемона. Сердце сжалось, когда я не нашли его нигде. Но взгляд зацепило еле заметное движение у каменного грифона. Он поднимался сбоку, по выступам в стене. Левая рука осторожно цеплялась за камень, и даже отсюда я видела кровь, спускающуюся по локтю. Правая же судорожно цеплялась за камень, словно даже он не был уверен, дотянется ли.

Выдохнув от облегчения, я повернула голову в сторону Даврина, и уловила, как боль уходит, оставляя за собой пустоту, и с этой пустотой выдохнула:

— Даврин... Убей его...

Он шёл к архидемону не ради славы, как Первый Страж. Не только ради клятвы, которую дал при посвящении. Он шёл ради тех, кто остался за его спиной. Ради меня, ради уцелевших Серых Стражей, ради нашей команды, быть может, всё ещё живой где-то в глубинах бастиона и ради Милы, которая, возможно, ждала нас у элувиана.

Архидемон больше не шевелился. Скверна внутри него еле пульсировала и новые головы не появлялись. Даврин занёс меч над его черепом и вонзил. Лезвие вошло медленно, плавно, как если бы он пронзал не плоть, а свой собственный кошмар.

В этот миг я поверила, что он умрёт, что вот-вот его тело рухнет рядом с издохшим чудовищем или что он просто исчезнет, как исчезают те, кто совершает невозможное.

Но он не умер. Он стоял ровно и смотрел на свои руки, на меч, что глубоко вонзился в голову твари. Словно сам не верил в то, что остался жив.

Раздался треск и нас ослепила вспышка. Красный, пронзительный свет вырвался из тела архидемона и ударил в Гиланнайн. Не просто магия, а что-то глубже, древнее, сильнее. Как если бы Зов, который питал чудовище, теперь взывал к ней и делал её смертной.

Она закричала, но не от боли, а от ярости, такой древней и бездонной, что даже скверна, казалось, содрогнулась под её голосом.

Вот мой шанс... Я должна убить её.

Но даже теперь, когда кровь в её венах стала настоящей, она была опаснее, чем я — в этом теле, что почти обуглилось изнутри. Я не дойду. Не смогу. Она убьёт меня раньше.

Но идти было и не нужно. Мне оставалось только одно — удержать её взгляд. Заставить повернуться. Пока он поднимается. Пока он готовится ударить.

— Луканис... — выдохнула я, почти беззвучно, но с такой силой, словно имя само рвалось в его сторону, минуя всё: шум боя, гарь, её голос.

Он обернулся ко мне, находясь уже на выступе изваяния грифона, что украшало стену. Мне казалось, что мой голос утонул в реве, что он не мог меня услышать, но он услышал. Он обернулся и задержал на мне взгляд. Гиланнайн, которая до сих пор пыталась возродить архидемона, даже и не заметила этого. Как и не заметила того, что произошло дальше.

Я дотянулась до пояса, нашла кинжал, чьё лезвие казалось холоднее, чем должно было быть. Слишком тяжёлым для моей руки и слишком правильным для этой минуты. Медленно поднявшись, я вытянула руку, вложив в движение всю силу, которая ещё осталась во мне, и метнула кинжал в его сторону.

Он пронёсся сквозь воздух, как вспышка старой магии, и он поймал его — точно и без колебаний. Его пальцы сжали эфес, и я увидела, как за его спиной расправляются крылья, в глазах пульсирует пурпур, и он шагнул в пустоту.

Крылья Злости — чёрные, как пепел ночи, с изломами пурпура, рвущегося сквозь них, будто сам демон пророс из плоти, распахнулись во всю силу, и он взмыл в воздух. Среди вихрей пепла, на фоне рушащейся башни, он уже не был человеком. Он был возмездием.

Это было зрелище, от которого перехватывало дыхание — одновременно дивное и невыносимое. Я не могла отвести взгляд. Глядела, как он летел навстречу осквернённой богине, неся с собой не мольбу, не милосердие, но расплату.

Я больше не знала, к кому возносить молитвы — мою богиню пытались убить у меня на глазах, и я не протестовала. Но я всё равно молилась. Не ей — кому-то. Чему-то. О том, чтобы он долетел.

Луканис нёсся вперёд, к её искажённому лицу, к трепещущим щупальцам, к хору из криков и боли, что звенел вокруг неё, как кандалы богини, пытающейся остаться на троне. Но скверна не дремала, как и её ярость.

В тот миг, когда он почти достиг её лица, она взметнула руку, и одно из щупалец — то самое, что ещё мгновение назад корчилось в агонии над телом архидемона, вырвалось вперёд и с силой ударило в него, отбрасывая прочь от своей владычицы.

Я не успела крикнуть, как и не успела даже вдохнуть.

Он взлетел вверх, вращаясь в воздухе, как сорвавшаяся с неба звезда. Крылья демона сорвались, исчезли, будто их никогда и не было, и он рухнул вниз — тяжело, с глухим стоном приземлившись на ногу и колено, заскользив по камню.

Я потянулась к нему, желая убедиться в том, что он жив и проверить это через касание. Его кожа была обожжена, рука сжимала кинжал, зубы стиснуты так сильно, что, казалось, он пережёвывает сам себя, чтобы не заорать. Он резко вскинул голову и смотрел на Гиланнайн так, что даже этот взгляд должен был её убить. И я проследила за его взглядом.

Она больше не плыла над скверной, не парила, не заполняла собой воздух, как дыхание бога. Пальцы коснулись раны на щеке, неглубокой, но кощунственной, и кровь на её коже блестела, как расплавленный воск. Она тронула её неуверенно, словно не верила, что может кровоточить. Словно проверяла: это возможно? Её лицо дрогнуло и в глазах, где раньше бурлило лишь презрение и гордыня, впервые проступил страх.

Крик, что разорвал воздух, был нелюдским, и в то же время пугающе детским. Это был вой существа, которое впервые поняло: оно может умереть.

Её руки вспыхнули кровавой магией, и из нутра скверны вырвались новые щупальца, как корни тьмы, обожжённые безумием. Они хлестали воздух, землю, стены башен — всё, что попадало в поле её гнева. Мир захлёбывался её яростью, её мерзостью, и с каждой вспышкой становился ближе к нашей гибели.

Даврин уже мчался ко мне, с мечом наперевес, отбивая удары щупалец и сгустков тьмы. Я коснулась плеча Луканиса, давая знак, что нам пора уходить, но он резко дёрнулся, оттолкнув мою руку.

— Уходим! — закричала я, чувствуя, как скверна трещит под ногами.

— Я должен попробовать ещё раз! — Луканис вскинул голову, взгляд его пылал, будто он пытался испепелить богиню одним лишь желанием добить её.

— Поздно! — я схватила его за руку и потянула за собой. — Бежим к элувиану!

Щупальца вздымались и опадали, как гниющие дыхания земли, а скверна уже тянулась к нам, липкой вязью прорываясь сквозь трещины под ногами, словно мир сам пытался нас проглотить.

Мы бежали по коридору, ведущему обратно в библиотеку, и за спиной неслось нечто большее, чем просто крик — голос Гиланнайн и шорох скверны, прокрадывающийся сквозь окна, двери, коридоры, сквозь сам камень Вейсхаупта, отравляя его до основания.

Когда мы вырвались в зал, свет элувиана резанул глаза, как спасение, и возле зеркала я увидела Беллару, Холдена и Милу.

— Он работает?! — выдохнула я, зажимая ребро, в котором запульсировала боль.

— Надеюсь! — крикнул Холден и с ужасом взглянул за нашу спину.

— Нам сегодня весь день везёт! — крикнула я в ответ и бросилась к зеркалу.

Обернувшись, я увидела, как скверна уже затапливает зал, волной, в которой дрожит небытие. Я развернулась и стала вталкивать внутрь всех, кто ещё оставался: Милу — первую, хрупкую и испуганную; за ней Холдена, потом Беллару. Даврин на миг обернулся, бросив взгляд в своё прошлое, и шагнул в портал.

Луканис остановился, глядя на меня.

— Рук...

— Вперёд! — крикнула я и толкнула его к свету.

Он поддался, исчезнув в безопасности Перекрёстка, а я осталась на один короткий, страшный и бесконечно болезненный миг. Смотрела, как скверна пожирает всё, что стояло здесь веками. Всё, что пережило не один Мор. И шагнула в элувиан.

Завеса сомкнулась за моей спиной.