Бонус-глава. Чёрная свеча
Я не помню, как оказался здесь.
Вокруг меня был огромный зал, который напоминал оперный театр в Тревизо, с высокими потолками теряющимися в дымке. Тьма не была здесь полной, её рассекали сотни свечей, но ни одна из них не мерцала. Пламя было ровным, мёртвым, словно сотканным из золота, которое покрыла чёрная патина. Музыка звучала будто бы изнутри, как если бы кто-то очень медленно тянул струны под моей кожей.
Я стоял среди людей одетых в чёрное, как и я. Женщины в чёрных платьях, мужчины в чёрных костюмах, их лица были закрыты масками, но в этих масках не было ни ощущения праздника, ни капли радости, только неподвижная вежливость тех, кто является лишь наблюдателем твоей трагедии. Они не танцевали, не говорили, не двигались, только ждали. Чего — я не знал. Или знал, но не хотел об этом думать.
Шагнув вперёд, я почувствовал как пол под ногами дрогнул. Камень был холодным, как в склепах Некрополя, но в воздухе стоял запах благовоний и дыма. Свечи словно наблюдали за мной, а стены... дышали. За моей спиной послышался тихий стук каблуков и резко обернувшись я увидел её.
Она стояла напротив меня, в чёрном кружевном платье, волосы спадали на плечи и спину, как волны моря в ночи. Её глаза светились золотом, мягким, но чужим. Не теплом, а отрешённостью. Я не помнил, знал ли я её здесь, в этом сне. Но тело моё знало и шагнуло вперёд прежде, чем я приказал ему.
Наши ладони соприкоснулись и между ними родилось пламя: чёрная свеча, едва заметно дрожащая в чужом воздухе. Я завороженно смотрел на её огонь, словно вся тишина зала слилась в её колыхании.
Мы двигались в круге, который будто бы был вырезан из времени, отрезан от всего, что было до, и от того, что могло быть после. Музыка текла медленно, словно капала со свечей как тёплый воск, и каждое её касание заставляло шагать, не думая, не выбирая, просто подчиняясь. Я держал её за руку, и между нашими пальцами дрожало живое пламя, как сама линия между покоем и разрушением.
Она смотрела сквозь меня, словно я был не собой, а кем-то другим, кем-то, кого она помнит, но не может назвать. Мы кружили среди чужих лиц, в зале, где всё было слишком тёмным, слишком нарочито мёртвым: чёрные платья, маски без улыбок, костюмы, будто сотканы из траура. И всё же никто не вмешивался, словно знали, что этот танец не для них.
Я больше не понимал, как оказался здесь и как начался этот танец, но я знал, что мне нельзя её отпускать. Не потому, что я не хочу, а потому что иначе она исчезнет. И с ней всё, что ещё держит меня в себе. Я держал её и не чувствовал веса. Она двигалась легко, словно сквозь неё проходил воздух, будто танец был не просто движением, а формой нашей памяти.
И в какой-то миг, в один из оборотов, когда её волосы закружились, ловя отблески свечей, я медленно, почти бережно, наклонил её вниз, но не отпускал, словно держал её над тьмой, что простиралась за ней. Её спина выгнулась, глаза смотрели в мои, и я увидел в них... пустоту. Не страх, не боль, не гнев, только странную покорность, как будто она не выбирала это. Как будто кто-то другой вёл её шаги, как музыка ведёт нас, когда мы забываем движения.
Я поднял её обратно, и когда её руки обвились вокруг моей шеи, я заметил, как изменился свет. Не внешний — внутренний. В её глазах что-то дрогнуло, а мои... мои вспыхнули пурпуром. Я это почувствовал своей кожей и кровью, как если бы демон внутри, наконец, поднялся с колен и открыл глаза.
Её рука вновь оказалась в моей — тёплая, живая, как будто я ещё удерживал часть того, кто был настоящим мной. Но внутри уже начиналось дрожание. Не в теле, а в том, что глубже. В сердце, в мыслях, в том месте, где сидит демон. Он не кричал — шептал. Сладко, ядовито, вкрадчиво, словно не уговаривал, а просто напоминал, кем мы стали.
Я нежно развернул её с той плавностью, что была отточена тысячами ударов кинжала. Её спина прижалась ко мне, лицо полуобернулось к моим губам, дыхание коснулось моей щеки, и этот миг мог бы быть близостью. И почти был. Почти.
Мои пальцы скользнули по её руке, дошли до плеча и остановились у горла. Я сжал его и она замерла. Словно всё уже знала и просто ждала. Я не видел её глаз, только чувствовал, как она сжала мою руку, но не чтобы убрать, нет. Просто... принять то, что случится следом. Как будто не было в ней больше воли бежать.
Я дышал часто, почти болезненно, а внутри — пульсировал пурпур, выжигая остатки прошлого меня, превращая тепло в жажду. Я не хотел. Создатель... как я не хотел этого. Но уже не мог отпустить её. Демон тянулся к ней, не с ненавистью, а с одержимостью. Как к последнему свету. Как к слабости, которую надо уничтожить.
Мои руки крепче сжали её горло, и она судорожно втянула воздух — один раз, другой, но лёгкие больше не слушались. Она медленно осела передо мной и я понял: ещё миг и назад пути не будет, но она так и не убрала свою руку от моей, не пыталась разжать мои пальцы. И не проронила ни слова. Только единственная слеза скользнула по её щеке и разбилась о чёрный камень под её ногами. Это было ужасно. И прекрасно. Почти божественно. Как падение Андрасте — не с криком, а в тишине.
Я наклонился к ней, обхватил её волосы, запустил пальцы в пряди, что пахли мёдом и лавандой. Слишком нежно. Слишком неправильно. И дёрнул её на себя.
Её тело потянулось за движением, как кукла, которую выдернули из забвенного сна. Я даже не понимал куда тащу её, словно наблюдал за всем этим со стороны, но одновременно смотрел своими глазами в её пустые.
А потом я бросил её. Просто бросил. В ноги Илларио. Он стоял там, как будто всегда там и был. Улыбка на его лице была тем, что я не мог вынести: одобрение, восхищение и удовольствие от моей слабости.
А я... я остался стоять, чувствуя, как свеча в моей руке наконец гаснет. И пепел от неё падает вниз.
Я очнулся резко, словно кто-то вытолкнул меня из небытия — не мягко, не бережно, а как сброшенного с крыши, и именно это чувство падения и оторванности от земли стало первым, что я снова ощутил.
Ткань под ладонями была влажной от пота, простыня сбилась к ногам, а в комнате было слишком тихо. Воздух застыл, как перед бурей. И всё же я чувствовал движение... не вокруг, а внутри. Пульсация в висках, тяжесть в груди и боль в пальцах, будто я действительно держал её за волосы... и не отпустил.
Я сел и провёл рукой по лицу. Ладони дрожали, горло жгло. Опустив ноги на пол, я вгляделся в узор каменной кладки, словно пытался зацепиться за реальность. Но её образ, оседающей на пол передо мной, с моей рукой на шее, уже вгрызся в память. Я чувствовал её запах, её слезу, её молчание.
Рук... Чёрт... Зачем ты отпустила свечу?
Кулаки сжались сами собой, до хруста, до судороги, до той боли, которая приходит, когда ногти пробивают кожу и в это движение вылилась вся моя оставшаяся воля, вся сдерживаемая тьма. Боль была настоящая, сон — тоже. Всё было слишком... реальным. Слишком... возможным.
И я не знал, что пугает меня сильнее... сон или то, что часть меня смотрела на него без ужаса, почти с принятием. Почти с желанием...