Нечто бессмертное | 18+

Кровь изысканным сиропом течёт по глотке, обжигая нутро. Только и успеваю смаковать на языке вкус райского наслаждения. Неописуемое удовольствие. Такая вкусная и сладкая. После всей этой противной крови животных, кровь человека сродни деликатесу. Мне даже не хочется останавливаться. Чувствую прилив жизненных сил и энергии.

Тепло разливается по нутру, проникая в каждую клеточку тела, оживляя. Регенерация работает незамедлительно. Реакция и инстинкты обостряются. Прекрасно слышу, что творится за пределами здания. Как копошится белка в дупле. Как разрезают воздух крыльями, словно сияющими лезвиями, совы на ночной охоте.

Железный запах крови перебивает любые, даже самые терпкие ароматы. Запах свежей, горячей, пульсирующей в чужих висках крови. Приторно сладкая с немного тошнотворным привкусом металла. Определённо ведьма. Никогда не кусал их. А брат не врал. Их кровь куда лучше, чем у обычных людей. Слышу ритм её сердца, чересчур громкий, чтобы его стук хоть как-то можно было заглушить или не заметить.

Глоток за глотком. Сорвался, придурок. Обессиленное тело девушки отчаянно рыпается в моих руках. Из лап убийцы её спасёт только чудо. Значит, она обречена. Чудес не бывает, их придумывают люди, чтобы хоть как-то развеселить и занять себя.

Внутренние демоны насыщаются, ликуют. Они готовы вернуться в глубины души и скрыться до поры, до времени. Напористее присасываюсь к нежной шее, время от времени поглаживая языком два глубоких пульсирующих прокола от клыков.

— Дэйм, я люблю... тебя...

Этот голос. Такой знакомый. Такой нежный. Словно шёпот ангела, сопровождающего меня по ночам в царство грёз.

Сабрина?..

Нет, я убил её пятьдесят лет назад собственными руками. Мысль, как яркая молния, ударяет по мозгам, ослепляя на мучительные пару секунд. Элизабет? Это она?! Я сейчас кусаю её?!

Кровь уже не бьёт фонтаном из проколотой шеи. Сонная артерия не так пульсирует, а сердцебиение замедляется вместе с дыханием. Даже та лёгкая магическая энергия ослабевает.

С трудом заставляю себя разжать челюсти и оторваться. Кровь продолжает стекать, окрашивая бледно-молочную кожу своим гадким бордовым цветом.

— О Боже, Лиззи!

Она лежит неподвижно в скрюченной позе. На тонкой разорванной шее её глубокие проколы и следы зубов, окружённые отвратительной синей гематомой и припухлостью. Меня колотит. Сумасшедшее чувство отвращения выворачивает кишки. Я едва не убил человека, ослеплённый вампирским безумием. Прошибает холодный пот, который окончательно разрывает мою связь с кошмарным помутнением. Давление в висках нарастает. Вздутые вены, кажется, сейчас взорвутся. Как умалишённый глотаю воздух огромными порциями, не в состоянии насытиться. Я только что едва ли не обескровил ни в чём неповинного человека.

Наклоняюсь к ней, осторожно хлопая по молочным пухлым щекам, которые ещё сильнее побледнели от кровопотери. Без остановки зову её по имени осипшим от ужаса голосом, а её голова лишь безжизненно перекатывается с одного бока на другой.

— Элизабет! — кричу в голос, но только эхо разносит мой отчаянный вопль по пустому коттеджу.

Без результата. Заимствованная кровь начинает бурлить в висках, оповещая о крайней степени паники. Внутри всё разом холодеет, а глаза затягивает багровая завеса. Начинаю тонуть в себе и задыхаться. Я выпил слишком много человеческой крови. Потеря контроля над собой — вопрос времени. Вампир становится неуправляемым зверем, жестоким монстром. Хищником. Тем, кем планировала сделать его природа. Тем, кого я так отчаянно пытаюсь подавить.

Поднимаю Элизабет к себе, как грудного ребёнка, обнимаю и начинаю реветь. Второй раз с обращения я реву навзрыд. Из меня выходит вся та дурь, полвека копившаяся в самых темных закоулках души. Мои слёзы, смешаные с кровью, капают на её хрупкие плечи, а её глаза, чистейшие глаза — ларимары, скрыты под тяжёлыми веками.

— Лиззи, ты только держись!

Бережно кладу её обратно на постель, и сам тут же вскакиваю, начиная натягивать вещи. Меня лихорадочно колотит. Становится невыносимо холодно. Будто я живой труп. Будто у меня в груди не бьется сердце. Взгляд сам собой падает на зеркало над камином. Я вижу монстра. Чудовище. Убийцу, чьи губы и руки покрыты ещё свежей кровью, чьи глаза затянуты сетью лопнувших красных капилляров, чья кожа по цвету напоминает пергамент.

Бросаюсь к своему рюкзаку за аптечкой. Благо, хватило мозгов взять всё с собой. Как назло, в собачку замка попадает джинсовая ткань. Тщетно дёргаю язычок, пока обезумевшими от судороги руками не вырываю молнию с жалобным треском ниток к чертовой матери. Бинты, антисептики, мазь, даже нашатырный спирт. Всё на месте.

Конечности немеют. Черт. Дело дрянь. Даже не могу объяснить, что чувствую. Моя сущность не поддаётся описанию. Глаза начинают подрагивать, а пленительный запах тёмно-красной сиропной жидкости будто лёгкой шёлковой материей витает в воздухе, издевательски щекоча нос. Шея против воли поворачивает голову в сторону Элизабет. Моё дыхание буквально сходит на нет, как самая лучшая маскировка. Дёсны невыносимо ноют, а активная выработка слюны неприкрыто доказывает, что внутренние демоны будут не прочь обескровить девичье тело.

С диким воем луплю кулаком в стену, оставляя на панелях из красного дерева вмятины и трещины, а где-то и вовсе ломая. Разбивая костяшки в кровь. Не чувствую никакой физической боли, только душевную, что серной кислотой разъедает сердце, оставляя невыносимо больные ожоги. Скривив лицо, смотрю на моментально затягивавшуюся рану. Буквально через тридцать секунд её будто и не было. Только оставшаяся на коже кровь служит неопровержимым доказательством моей чудовищности.

— Ублюдок! — кричу на себя. Голос преисполняется ненавистью. — Ты ублюдок, Дамиан Блэквуд!

Задерживаю дыхание и подхожу к Элизабет с аптечкой в руках. Стараюсь как можно быстрее наложить компресс, ибо рана не перестаёт кровоточить. Издевательство в чистом виде. Обрабатываю проколы антисептиком, на что тот начинает шипеть и пениться. Заботливо обматываю её шею бинтами, затягиваю потуже, но недостаточно сильно для перекрытия дыхательных путей. Голова безжизненно падает назад. Реакция на нашатырь остаётся на нулевой отметке.

Ноги подкашиваются. Падаю рядом с кроватью, закрывая лицо ладонями. Хочется просто взять и прижать её к себе. Тысячу раз молить о прощение за то, что натворил. За то, что могло произойти, не очнись я вовремя. Из груди вырывается безмолвный крик. Выталкивает весь воздух из лёгких и не даёт вздохнуть. Вот и видение Энн. Мои руки в крови, я в рыданиях, а вот и фактически бездыханное тело светловолосой девушки.

Реву как мальчишка и бьюсь затылком об стену. Рву на себе волосы и почти успешно кусаю локти. А она лежит рядом со мной и молчит. Не факт, что когда-нибудь сможет сказать ещё хоть что-то.

Наши решения всегда окрашены эмоциями. И чаще всего они нерациональны. Скорее эмоциональны. Очень часто мы жалеем об их совершении, намного реже и вовсе забываем, словно этого мгновения никогда и не было. Ты не понимаешь, кем являешься на самом деле. Теряешь свою истинную сущность. Как безумец, загоняешь себя в колесо, словно безмозглого хомяка, зацикливаясь на правильности выбранного пути. Душа и сердце вступают в жесточайшую войну с разумом. Пытаются показать, что чувства гораздо важнее разумных мыслей. Именно сейчас я в очередной раз сопротивляюсь, пытаясь унять в себе эту борьбу. Должен собраться с силами и, возможно, принять в своей жизни самое правильное решение. Хоть раз в жизни. На кону стоит жизнь моей любимой.

Голова идёт кругом. В затылке колотит отбойный молоток. Свинцовая боль спускается по позвонкам ниже, парализуя мышцы на моей спине. Всё тело в жутком напряжении, но оттягивать решение совершенно бессмысленно. И это не цена за прошлое, которое, так или иначе, всё ещё находится рядом со мной. Плетётся словно тень, постоянно напоминая о своём существовании. Наверное, для того, чтобы я поминутно помнил о тех уроках, которое оно мне преподнесло. О тех поступках, которые со временем оказались ошибочными. Но раз за разом, касаясь своего прошлого, можно ненароком разрушить будущее. Хотя, наверно, у меня его быть не может. Нет, это факт. У меня не может быть счастливого будущего. «Хэппи-энд» не доступен для меня по определению.

Ответственность за всё, что происходит в моей жизни, я не могу перекладывать на кого-то другого. Можно попытаться выбросить всё из головы, попробовав начать всё заново. Заранее зная, что меня ждёт печальный конец. День за днём думаю об одном и том же, загоняя себя в ловушку. Собственноручно продолжаю свои мучения уже полвека, словно они всё, к чему я стремлюсь, как отчаянный мазохист. Жизнь людей проносится, как одно мгновение, и пусть мои песочные часы текут в пятнадцать раз медленнее, я трачу время на нелепые самокопания. Люди слишком хрупкие, и вся их жизнь — драгоценные секунды текущего золотистого песка.

Всё, что могло случиться, уже произошло. Элизабет умирает на моих глазах. Как бы мне не хотелось отрицать, но всё оказалось правдой. Судьба насмехается, вынуждая смириться с её условиями. Придерживаясь рукой за изголовье кровати, поднимаюсь на ноги. Меня штормит как человека с морской болезнью после бутылки рома на палубе корабля.

— Прошу, милая, не сдавайся... — Глажу её бархатную тонкую руку, до напряжения хмурю брови. Укутываю едва ли живое тело в одеяло почти с головой. Чтобы ни малейшая часть её не осталась без тёплого ватного укрытия. — Борись... ради нас... — оставляю на лбу поцелуй украдкой.

Больше нет тепла её тела, кожа холоднее моей. Бледна, как труп, но всё так же красива. Сердце почти не бьётся, приходится прислониться к груди ухом, чтобы услышать слабые аритмичные удары.

— ЛИЗЗИ-И-И!

***

17 февраля 1972 года.

Осчастливленный возвращением в родной город, со всех ног бежал к нам домой. Даже не боялся, что люди испугаются моего скоростного забега. Я летел к Сабрине на огромных крыльях с мягкими перьями. Мы не виделись почти полгода. Так хотелось заключить её в объятия и не отпускать. Целовать животик, который наверняка стал большим. Разговаривать с нашим малышом. Я знал, что она будет рада моему возвращению. Я больше не был тем Дамианом, что покинул её. Теперь у меня были деньги, сила и власть. Наша жизнь наконец-то должна была стать сказкой.

Взметнулся по лестнице на наш этаж. Вдохнул запах от букета её любимых розовых камелий. Три раза постучал костяшками пальцев в дверь. Никакого шороха или движения не последовало. Её не было дома? Приложился ухом к двери и отчетливо услышал шум. Непонятный шорох. А потом звук падения какого-то предмета. Будто стул. На душе тут же заскребли кошки, а давящее чувство тревоги не давало дышать.

Бешено дёрнул на себя ручку двери, и та поддалась. За эти месяцы наша квартира вовсе не изменилась. Всё такая же тесная тёмная прихожая.

— Сабрина?.. — спросил зачем-то шепотом, неуверенно заходя в квартиру.

Заглянул на маленькую кухоньку, но и там её не оказалось. А затем услышал жалобный хрип. Бросился в гостиную. На пороге обомлел и замер, как вкопанный. Конечности парализовало, и пару секунд я не мог осознать представленную мне картину. Букет цветов бесшумно выскользнул из рук.

На шее Брины была затянута жгутовая льняная верёвка, а сама она не подавала признаков жизни. Безвольной куклой висела в петле в своём любимом летнем платье цвета желтых тюльпанов, а подле ног валялась табуретка, звук падения которой я услышал ещё из подъезда. Но она была жива. Увидела меня. Начала брыкаться и пытаться ослабить петлю. Я словно ожил в этот момент. Подлетел к ней, подхватил за талию и поднял на руки, чтобы она перестала душить себя. Одной рукой пытался разодрать верёвку, но, словно по жестокому плану судьбы, она не поддавалась или даже затягивалась сильнее.

— Брина, держись! — Рванул резко, сорвав петлю с лебединой девичьей шеи, на которой осталась красная борозда от удушья. Боялся безумно. Казалось, это я умираю, а не она. Положил её на пол, сам упал перед ней на колени. — Зачем ты это сделала, Брина? Как же наш малыш?! — почему-то кричал, хотя и не хотел. В носу щипало от слёз, а сама влага без стеснения капала с уголков глаз.

— Ты... жив... любимый... — Сабрина ужасно хрипела. Её нежный голос был совсем не её. Задыхалась на моих глазах. Не могла нормально вздохнуть, то и дело закатывала глаза. Её хрупкое тело билось в адской агонии. На моих глазах умирала моя невеста с моим ребёнком под сердцем. — А он нет... Дэйм... — прохрипела едва слышно и отчаянно вцепилась в мою руку, будто я мог встать и уйти.

Сабрина посмотрела на меня убитым взглядом своих светлых глаз. Таким взглядом, каким смотрят отчаявшиеся люди, потерявшие всякий смысл жизни. Они умирают изнутри и лишь существуют. Но больше не живут. Они как сломанная вещь, не подлежащая починке. И сейчас единственный смысл моей жизни был этим самым разбитым сосудом.

— Что?.. — собственный голос хрипел.

— Его больше нет... — её настиг приступ раздирающего горло кашля с кровью. Она плевалась кровью, окрасившей пухлые бледные губки своим мерзким цветом, — нашего ребёнка...

До меня не сразу дошёл смысл её слов. Они на повторе крутились в голове, как запись на магнитофоне. Застыл, как статуя, крепче сжимая в руках её ладошку. Его нет... нашего малыша... Стиснул челюсти до невыносимой боли в мышцах и, запрокинув голову, горестно взвыл.

— Боже, Брина, прости меня! — обреченно шептал, горячо целуя дрожащую ладонь. — Только держись, любимая, всё будет хорошо!

Я не мог позволить ей умереть. Просто не мог. Боялся остаться один. Сойти с ума. Стать монстром. Тем, кого из меня делал Вергилий. Прикрыл глаза и вцепился зубами в запястье. Резко рванул. Кровь тут же хлестнула по сторонам, а затем спокойно полилась из порванной вены.

— Сабрина, пожалуйста, не противься, — говорил серьезно и уверенно, а она с ужасом смотрела в мои глаза, которые своим оттенком белка выдавали мою сущность. — Пей. — Приподнял её голову ладонью и приложил запястье ко рту. Она сопротивлялась достаточно активно для своего состояния. Стал упорнее давить, пока она отплевывалась и кусала меня. В тягучем отчаяние закричал: — Пожалуйста, выпей моей крови!

У неё не оставалось вариантов. Иначе бы она захлебнулась. Интоксикация началась почти сразу. Мне оставалось только созерцать её страдания: слушать душераздирающий крик, от которого гудела голова, и видеть лихорадочные удары напряженными ладонями по ковру. Она была сильной. Она должна была справиться. Я знал, что для облегчения процесса обращения следовало выпить немного её крови, но время было не на моей стороне. Я не мог рисковать. Ставки были максимально высоки.

В один момент её глаза распахнулись в необычайном ужасе. Сабрина вскинула руку и показала куда-то за мою спину. Открывала и закрывала рот, издавая мученические хрипы, но по губам мне удалось прочитать одно лишь слово: «он».

Обернулся в страхе, но вовсе не удивился. Вергилий собственной персоной стоял, прислонившись спиной к косяку и деловито сложив жилистые руки на свою резную трость, которой любил огреть меня. С каким-то отвращением наступил и раздавил ботинком завораживающие бутоны розовых камелий. Как всегда, его бледное мраморное лицо не выражало никаких эмоций, разве что в желтых глазах время от времени проблескивали искры садистского удовольствия.

Этот человек. Нет. Этот монстр был настоящим педантом, всегда следил за своей внешностью. Седоватые волосы его привычно были расчесаны и уложены, движения были аристократическими и высокомерными. Только в убийстве людей он отличался особым зверством и жестокостью, разом забывая о своём лживом приличии. И как-то сирота-бандит в лице меня не вписывался в категорию «внебрачного сына» такого человека, да ещё и чиновника. Слишком простой, слишком побитый жизнью, слишком озлобленный.

— ЧТО?! — взревел, упрямо глядя в безразличное лицо вампира. Всё это время он заставлял меня отключать чувства; хотел, чтобы я перестал быть человеком. За каждую ошибку я огребал до потери сознания. А теперь мне было плевать. Я ревел у него на глазах, глотал слёзы и хотел ныть, как маленький ребёнок. — Что ты хочешь от меня?! Хочешь, я буду ползать перед тобой на коленях?! — Демонстративно показал на свои ноги, ведь и так сидел на коленях перед Сабриной. — Хочешь, выполню любой приказ! Только обрати её!

Вергилий молчал. Ни одного мышца каменного лица его не дрогнула. В глазах не промелькнуло ни малейшей эмоции, словно он и не слышал меня вовсе. Но он слышал. Я знал, прекрасно знал, чего он хотел. Вергилий любил, когда его жертвы тешили ему самооценку.

— Хорошо! — разразился безумным хохотом, закрыл ладонями глаза, чтобы скрыть новый поток предательских слёз. — Я никогда больше не буду искать брата! НИКОГДА! Молю, Вергилий, — сложил ладони вместе в знак повиновения. Я был готов унижаться, как бы от этого не страдала моя гордость. Мужчина надменно ухмылялся, это то, чего он хотел. — Я прошу тебя, не дай ей умереть!

Вергилий ответил низким голосом с насмешкой:

— Нет, Дамиан Уилкинсон, ты должен быть безмерно благодарен мне за оказанную честь, и не вправе просить оказать её ещё кому-нибудь. У тебя нет права решать, кого обращать. Да и... — безразлично пожал плечами, бросив косой взгляд на свои руки и показательно выпрямив пальцы, — у неё повреждены шейные позвонки и, кажется, сломана подъязычная кость. А ты сделал только хуже, неблагодарный новообращённый щенок, — бросил очередное оскорбление в мой адрес с особым презрением и поморщился. — Ты не смог бы начать интоксикацию, ты сам ещё неполноценный вампир и прекрасно это понимаешь. Есть только один выход. Забудь о другом, Дамиан.

— НЕТ! — завопил дико. Голосовые связки надрывались. Внутри всё колотилось, кишки переворачивались. Смотрел на свою малышку, задыхающуюся на моих руках. — Брина... — прошептал её имя со скорбью и всей своей любовью, которая продолжала теплиться в отравленном сердце.

Я не мог это сделать. Не мог убить её. Но она бы умерла. Она бы в любом случае умерла.

— Прошу... кха... — она продолжала харкать кровью. — Не мучай... меня...

— Брина... нет... — ледяными ладонями гладил её впалые щёки, целовал, как сумасшедший. Целовал в последний раз. Одна лишь мысль о том, что я собирался сделать — рвала мою душу на части, как стая бешеных собак; уничтожала во мне всё человеческое, за что я так боролся. Уничтожала меня изнутри. — Прости... прости меня...

— Я люблю тебя... Дэйм... — её последние слова.

— Я тоже люблю тебя, малышка...

Сжал ладонями её шею и закрыл глаза. Не мог этого видеть. Раздался хруст, будто это хрустело стекло внутри меня. Пронзало тело насквозь. Сердце в груди перестало биться. Тело в руках перестало дрожать и обмякло. Какое-то время я не шевелился. Со стороны нас даже можно принять за каменные скульптуры творцов средневековья.

Из груди вольной птицей вырвался немилостивый крик. Ударился лицом в её грудь и больше не слышал её сердцебиения. Никогда больше. Слёзы, как адский огонь, выжигали глаза и оставляли ожоги на коже. Хотел, чтобы каждый услышал мой крик. Чтобы увидел мою боль. Я хотел, чтобы каждый почувствовал это на своей шкуре. Чтобы страдал до потери сознания. Был бы проклят этот сраный мир!

С необычайным трудом поднялся с колен. Ноги дрожали и подгибались. Я был сломлен и ошарашен. Пустым взглядом смотрел на бездыханное тело Сабрины. Не понимал, что происходит и почему. Вокруг всё было серым. Мир разом потерял свои краски. Внутри меня разверзлась необычайная пропасть. Я что-то потерял, но не мог понять, что именно. Только через пару лет я понял, что потерял свою человечность. Потерял себя и стал тем, кем являюсь сейчас.

Квартира кружилась перед глазами. Всё плыло. Меня шатало с каждым шагом. Прошёл мимо Вергилия, даже не глядя. Ноги вели меня в детскую, которую мы с Сабриной с самой трепетной любовью обустраивали для нашего ребёнка. Шагал по комнате, разглядывая каждую мелочь: детские игрушки, приготовленные рамки для первых фотографий малыша; множество вещей для новорождённого. Мы не знали, кто у нас будет, и покупали вещи сразу на мальчика и на девочку, хоть наш бюджет и был крайне ограничен. Всё это было приобретено с любовью, в нетерпеливом ожидании.

Подошёл к кроватке. Поднял руку, пальцами невесомо коснулся детской игрушки. Нажал на небольшую кнопку, и комнату наполнила мелодия из волшебной сказки. Игрушка закружилась, как карусель. Я смотрел на этот магический танец завороженно, представляю, как мой ребёнок мог бы сейчас лежать в этой кроватке и с интересом наблюдать, постоянно засовывая в рот свои маленькие пухлые пальчики. Вот только он никогда не услышал бы этой мелодии, не смог бы посмотреть на мир своими большими заинтересованными глазками. Слёзы подступили к горлу, но я мужественно не позволил им выбраться наружу.

***

Моргаю пару раз, пытаясь понять, что происходит. Не понимаю, где реальность, а где воспоминания. Кадры резко сменяют друг друга, как на зажёванной кассете. В глазах рябит.

История повторяется. Сердце бьется где-то в глотке, когда я смотрю на Элизабет. Не могу. Нет. Не могу. А если всё повторится? Я лишь обреку её на предсмертную агонию. Мне никогда не хватало смелости обратить человека. Своеобразная вампирская фобия. Да и слова Габриэля о её больном сердце так не к месту всплыли в голове.

Утыкаюсь лбом в её грудь, а ведь от неё все так же пахнет сандалом и ванилью. Наша с ней страсть к этому аромату, которую мы делили на двоих. И вот ты снова остался один, Дэйм. Снова убил самого дорогого человека. Повернулся лицом к демонам, убив своего ангела. Гангрена горечи болезненно распространяется на весь организм, не щадя почерневшую душу.

Болезненно сглатываю, отводя наполненные слезами глаза в сторону. В носу больно щиплет от едкой скорби, а на горло давит ком, который служит предвестником града слёз. Моральная боль куда сильнее физической. Она ржавым гвоздём ввинчивается в мозг. Кровь в венах кипит, а вечно безжизненное сердце колотится слишком быстро. Под завязку заполняюсь гневом и горечью. Время утекает, и я погибаю вместе с ним.

Элизабет. Девушка, которая даровала мне жизнь. Элизабет. Девушка, которая стала её смыслом. Элизабет. Девушка, которая приручила моих внутренних демонов.

Потираю лицо. Шквал эмоций, что штурмует мои внутренности, ни на секунду не исчезает. Вроде выпил столько человеческой крови, но чувствую себя чертовски разбитым. Тело ломит. Мышцы сводит судорогой. Выпадаю из общего строя. Говорят, красная гвоздика, что возлагают на гроб умершего, — символ мятежа. Она растёт в ожидании своего часа, в то время как я разлагаюсь.

Как безумный спускаюсь вниз, еле как вваливаюсь в ванную. Выгляжу просто отвратительно. Кровь запеклась на лице и не даёт нормально шевелить челюстями. Окатываю себя ледяной водой, только бы немного освежиться. Протрезветь.

Отчаянно хочется забыться, перемотать время назад и остановить себя от самого глупого поступка в жизни. Лиззи нельзя быть со мной. Никогда. Осознание того, что она до сих пор в бессознательном состоянии, заставляет меня оживиться и развернуться к ней. Очухаться. Чувство страха окутывает своими объятиями. Насыщенный привкус смерти повсюду. Нет! Только не Лиззи!

Наивный идиот. Решил, что жизнь может быть сказкой. И то, что было между нами, продлится до скончания времён. Всё это было ново для меня. Как-то особенно. Я понял, что могу оставаться человеком, даже будучи монстром. Верно поэтому я совершал ошибку за ошибкой. Раз за разом.

Реальность со стремительной скоростью рушится. Наверное, мне нужно смириться с тем, что разбито, и не пытаться склеить свою жизнь. Лицезреть до конца своих дней трещины, не имея возможности всё исправить. Оставаться бессильным, зная, что всё могло произойти по-другому.

Мираж моего сознания травит. В своей бессознательной реальности я не могу поверить в происходящее. Пытаюсь мыслить трезво, но не нахожу здравого оправдания ни одному из совершенных мною поступков. Зачем я попросил укусить её?!

Моральных сил больше нет. За последние полчаса измотался до смерти. Сегодняшняя ночь стала апогеем. Нет пытки страшнее, чем собственные мысли. Жестокая ошибка думать, что время способно что-то исправить. Изменить людей. Так или иначе, они остаются теми, кем были на самом деле. Я вот остался собой. Эгоистичным ублюдком.

Непереносимая боль сдавливает лёгкие, не позволяя сделать ни единого вдоха. Единственное, на что я был способен, выместить свою злость, полностью разгромив эту долбаную комнату. До ссадин на костяшках пальцев. До глубоких ран осколков разбитых зеркал. Первым под удар попадает стол. За ним падает кресло. Дикий шум на весь коттедж. Хочется разнести всё в пыль. Моё сердце разбито на миллионы мелких осколков, пусть и всё вокруг будет соотвествовать.

Звук мобильного телефона резко разрезает тишину. На автомате подхожу к перевернутому столу и ищу телефон на звук. Даже не смотрю, кто звонит. Просто поднимаю трубку.

— Да, — дрожащим уставшим голосом.

— Доброй ночи, неразлучники.

Чёрт, это Уилл.

— Привет, — отвечаю неохотно, с отчетливым раздражением. — Что тебе надо?

— Вы в порядке? Моё шестое чувство не даёт покоя, — голос брата взволнованный и крайне беспокойный. Я понимаю, что нет смысла ничего скрывать.

— В экстрасенсы затесался?

— С тобой всё хорошо? — Уилл настораживается, чётко понимая, что со мной что-то не так.

— Всё хреново, брат, — выдыхаю ответ, закрывая глаза. — Всё очень хреново.

— Что ты сделал?.. — испуганно мямлит он. Готов поспорить, в его кучерявой голове уже тысяча и одна мысль, каждая из которых страшнее предыдущей.

— Я такой мудак, брат... — даже не пытаюсь скрыть правду. — Она умирает...

— Что ты сделал с ней, Дамиан?! — резко срывается на разъяренный ор. Слышу, как он вскакивает с кресла в своей комнате.

— А ты угадай... — какая-то ненормальная ухмылка.

— Мы с Габриэлем сейчас же придём!

— Нет! — рявкаю в трубку. — Уже поздно... — Встаю с пола и осматриваю комнату в поисках чего-нибудь острого. В любом случае, на кухне всегда найдётся нож. Как только умрет она, умру и я. — Знаешь, брат, я рад, что услышал твой голос напоследок, — горькая усмешка.

— Ты что задумал, идиот?! Даже не смей думать об этом! Дамиан! — убираю смартфон от уха, намереваясь отключиться, как слова брата заставляют замереть на месте. — Memento mori, Дэйм! Помни о смерти, но не бросайся в её объятия при любой возможности!

Задерживаю дыхание. Я говорил ему эти слова, когда он пытался покончить с собой. Сейчас он говорит их мне. Слишком хорошо меня знает, как родной брат.

— Брат! ДАМИАН!

Не могу выдать ни звука в ответ. Уилл копошится на той стороне, очевидно собираясь спасать меня от глупостей. Слух улавливает едва различимый хрип со стороны кровати. Бросаюсь к ней, легонько глажу по щеке. Что-то невнятно говорю, до сих пор находясь в состоянии транса. Облизываю пересохшие губы.

— Она жива... — просто вешаю трубку.

Кидаю мобильник прямо рядом с собой на пол и роняю голову, закрывая лицо ладонями.

— Она жива...