Нечто бессмертное | 18+

Стыдливо опускаю в голову, не в силах терпеть пристальный взгляд сияющих изумрудных глаз. Крепче сжимаю фото Моники в ладони. Почему-то мне хочется плакать.

— Мы серьёзно поругались с Энн, — начинаю издалека, неуверенно занимая место в мягком кресле напротив Габриэля.

— На предмет нашей семьи, верно?

Слегка киваю, проглатывая ком в горле. Если меня трясёт, Габриэль совершенно спокоен, как удав, ни одна его мышца не напряжена. В воздухе повисает едва осязаемое напряжение.

— Она просто бесится от факта вашего существования.

Теперь же он тяжело вздыхает, откладывая документы на кофейный столик из тёмного стекла. Заставляю себя смотреть ему в глаза, перед тем как перейти к главной проблеме.

— У неё есть повод, Элизабет, ты должна понять, — устало отвечает и отмахивается элегантным движением руки.

— Я знаю, что произошло, но это не повод ограничивать моё общение с твоим братом, — щурюсь, боясь взорваться. Его ледяное спокойствие раздражает. — Мы не преступники, чтобы изолировать нас друг от друга!

Габриэль слегка напрягается при упоминании Дамиана, начинает потирать щетину на подбородке. Вот не об этом я хотела говорить сейчас... Но слова сами срываются с моих губ. Я устала прятаться по углам. Если Дэйм не действует, я лично возьму быка за рога.

— Элизабет, это для твоей же безопасности, — произносит медленным чеканным тоном с расстановкой. Закидывает ногу на ногу, а руки скрещивает на груди. — Он молод и не всегда может контролировать жажду. Тебе стоит отказаться от него, пока он не причинил тебе вреда.

Закрываю лицо ладонями в попытке заглушить поток слёз. Фото всё ещё у меня.

— А если я не откажусь?— всё же всхлипываю, не решаясь поднять взгляд на мужчину. Моё лицо скрыто тенью выпавших на лоб волос. – Не буду следовать вашим дурацким запретам?

— Тогда я не смогу помочь тебе, — в голосе чувствуется неприкрытая угроза, которая заставляет меня сжаться. — Пойми же, я вижу, как он на тебя смотрит. Ты очень симпатичная девушка, признаю, и Дамиан имел право любоваться тобой, как и все остальные. — (Меня даже немного трогает его комплимент). — Но то, что я увидел после аварии, уже не позволительно, — эту фразу произносит колким ледяным тоном. Разом уничтожает все мои надежды. Разбивает их словно хрусталь ударом кувалды.

Мне становится только хуже. Зря я поцеловала Дэйма тогда.

— Почему он не может любить меня? — спрашиваю твёрдо. Уверенно. Беру себя в руки и уверенно поднимаю голову. Габриэль слегка щурится, тут же замечая влагу в моих глазах.

— Человек, встречающийся с вампиром, очень рискует. На кону стоит всё. Даже жизнь.

Моника тоже рисковала? Внутри меня поднимается ураган, когда я думаю о том, что эта девушка была влюблена в кого-то из братьев, но её... убили?

— Энн сказала мне кое-что о... Монике Лодж... — мой голос дрожит на грани хрипа. — Она тоже поставила на кон всё?

Трясущимися побелевшими пальцами держу край маленькой смятой фотографии, что так жестоко была сжата в моей ладони, и показываю мужчине. Лицо Габриэля внезапно темнеет. Я задела за живое. Я знала, что так будет. Но мне просто необходимо выяснить всю правду, в противном случае я не смогу чувствовать себя в безопасности в этом доме. Габриэль встаёт с дивана, как зачарованный осторожно берёт фото из моих рук. Изумрудные глаза сужаются, когда он с какой-то горечью смотрит на девушку.

— Послушай, тебе лучше забыть об этой девушке. Раз и навсегда, — голос звучит замогильно, с особым акцентом на каждое слово. Я чувствую скрытую угрозу в его интонации.

— Но я хочу знать, в противном случае я надумаю себе невесть что, и ты прекрасно знаешь. Габриэль, ты должен сказать мне, что с ней произошло на самом деле!

Он поднимает на меня ястребиный взгляд и буквально орёт:

— Я тебе ничего не должен! — грозно оттопыривает указательный палец прямо перед моим носом.

— Разве у неё нет семьи? — гаркаю в ответ, вскакивая со своего места. Со стороны мы походим на двух хищников, которые делят территорию. Вот только я кролик в волчьей шкуре...

— Есть, и что с того?!

— Разве она не заслуживает справедливости? — от этих слов Габриэль шарахается в сторону. — Неужели никто не беспокоится о ней?

— В Рейвен Хилл свои законы... — свирепо рычит сквозь плотно сжатые зубы. Пухлые бледные губы подрагивают в ярости. Он взбешён не на шутку. Кажется, будь его воля, он бы загрыз меня прямо сейчас. — Почему она тебе так интересна?

— Мне сложно объяснить. Будто невиданная сила хочет, чтобы я нашла её. Спасла. Только я не понимаю, от чего, — выжидаю короткую паузу и добавляю, открыто показывая свои намерения: — Пока не понимаю.

Мой ответ пугает Габриэля. В немом шоке, слегка приоткрыв рот, таращится на меня, словно перед ним вместо меня оказался совершенно другой человек. В этом городе, где превалирует сверхъестественное, простое любопытство может довести до паранойи. Мой собеседник переходит в палящую ярость:

— Перестань совать нос в этот вопрос, иначе закончишь как она! Тебя здесь даже не было, когда всё это происходило! — его сердитый, дикий тон заставляет подпрыгнуть на месте. Меня здесь даже не было...

— Чёрт... — шепчу, ударяя себя по лбу.

Габриэль немного удивляется, но продолжает испепелять меня взглядом, понимая, что я снова о чём-то догадалась. Фото, что я выдрала из газеты. Девушку за талию обнимает мужская рука. Уильям тогда был по уши влюблён в Энн, у Дамиана были любовные игрища с Рейчел. Кусочки головоломки складываются воедино.

— Я думала, что пропажа Моники связана с Дамианом, но нет! Она тебя любила! — понимаю, что от урагана эмоций беспардонно указываю на Габриэля пальцем. — И ваш отец как-то связан с её исчезновением!

Мой собеседник разгневанно фыркает и принимается ходить кругами по гостиной, осторожно держа в руках небольшую фотографию. На его осунувшемся усталом лице столько боли, бездонная пропасть боли и отчаяния. Я права...

— Я не понимаю, как ты всё складываешь в пазл, Элизабет, — судорожно выдыхает, массируя пальцами напряженные виски.

— Но почему так? — почти что всхлипываю, сердце разрывается от неведомой тоски. Болит не только сердце, ломит кости. Разъедает соляной кислотой.

Я никогда не видела и не знала Монику, но почему мне так больно за неё? Будто я единственная в этом городе, кому была небезразлична её судьба. Остальные похоронили девушку ещё в начале сентября, если не раньше.

— Она была человеком, Элизабет! — судорожно сжимает челюсти. — Как и ты, хочу напомнить! — слова звучат крайне прямолинейно и угрожающе для намёка.

— Она... мертва? — вопрос звучит слишком неловко, даже испуганно.

— Не знаю! — гневно бросает в ответ, будто я задаю очень личный вопрос. — Но, думаю, смерть была бы для неё лучшим исходом...

По телу пробегает мелкая дрожь, заставляя съёжиться и упасть в кресло, потому что ноги отказываются слушаться. Даже тепло от камина не помогает согреться, мне безумно холодно. Что может быть хуже смерти?..

— Ты любил её...

Он останавливается передо мной. Смотрит прямо в глаза. Я вижу, как напряжены его скулы, как подрагивают уголки глаз. Это боль утраты читается на его утончённом аристократическом лице.

— До сих пор люблю... — произносит почти шёпотом, и голос его смягчается. — Люблю так же сильно, как и свою жену когда-то. После обращения я постоянно чувствовал себя таким подонком: они мертвы, а я жив. Чувствовал, словно тону, и сам медленно убивал себя. И Моника... — имя девушки произносит с горечью и обожанием.

Обессилено падает в объятия мягкого серого дивана, поднося фотографию ближе к лицу. Сознанием он сейчас не в этой комнате. Не в этом доме. В изумрудных глазах читается вина и лютая ненависть к самому себе, а вместе с тем простая человеческая любовь к девушке на фото. Та, что настоящая. Та, о которой мечтают многие. Та, утрата которой равносильна выстрелу в висок.

— Моника помогла мне понять, что я не должен нести это бремя на себе...

— Я и не думала... что тебе так больно...

Габриэль лишь ухмыляется:

— Когда горит лес, это видит каждый. Когда горит душа, всем безразлично.

— Моника знала о вашем состоянии? — спрашиваю осторожно, боясь глубже протолкнуть нож в старую рану.

— Нет, — отвечает односложно, совсем не привычно для Габриэля. — Я скрывал это от неё. А когда Уильям напал на Энн, я резко ограничил наше общения, дабы не подвергнуть её неоправданному риску.

— Тогда почему...

— Вергилий расправился с ней? — с насмешкой заканчивает фразу так же, как она звучала в моих мыслях.

Слегка киваю головой. Он ни на секунду не отрывает взгляда от фото, но хорошо слышит малейший шорох с моей стороны.

— Чтобы сделать больно мне и преподать урок Уильяму и Дамиану. — Пустой, слегка ошалелый взгляд устремлён на пламя в камине. Из него вырываются искорки, потухающие быстрее, чем их можно успеть разглядеть. — Он бы убил Энн без вопросов, но он держит своё слово и не трогает Милтонов. Её спасла только родословная. Что касается Моники... я не слышал о ней ничего уже пять месяцев...

Говорит, как будто уверен, что мне известно обо всех событиях июня. Он слишком проницателен. А я плохой детектив, если он читает меня и без вампирских уловок. Но почему они всегда всё усложняют?! Почему нельзя просто любить и быть счастливыми? Подушечками пальцев смахиваю выступившие в уголках глаз слёзы. Мне так жаль... и больно. Невыносимо больно. Одна лишь мысль о том, что меня настигнет похожая участь, доводит до полуобморочного состояния.

— Я не знаю, что у тебя там с Дамианом. Пойми, между вами не может быть отношений. — Снова принимает свой строгий и авторитетный вид моего работодателя.

— И почему же? — спрашиваю с вызовом, не в силах подавить эти чувства, распирающие грудь изнутри. Я не собираюсь следовать запрету! Уничтожу любую преграду на своём пути, даже если на финишной прямой придётся истекать кровью.

— Мы вампиры, Элизабет. Вам-пи-ры. Просто вбей это в голову, как факт!

Хмурю брови и поджимаю губы. Молчи, Лиз, молчи, а то будет хуже.

— Мы принимаем тебя как часть семьи на время, пока ты живёшь с нами. Мы защитим тебя в случае чего, и ты это знаешь. Но... — замолкает, давая мне время подготовиться к последующей информации: — Мы больше не нормальные люди, мы не можем привязываться к нормальным людям. — Он делает большой акцент на словах «нормальные люди», пытаясь сильнее подчеркнуть смысл своих слов. — Как бы то ни было, мы являемся хищниками, и не можем привязываться к кому-то не нашего... типа, назовём это так.

Я замираю. Значит, им запрещено иметь отношения не только с ведьмами, но и вообще с людьми? Поэтому первая попытка отношений Энн и Уильяма закончились так печально? Поэтому Моника может быть мертва? Но они же не кидаются на людей, хорошо интегрируются в общество, почему им запрещено? Почему из-за этого пострадала бедная Моника?! Она даже не знала, что они вампиры!

Слёзы выступают в уголках глаз, и я не в силах их сдерживать. Первая солёная капелька срывается, стекая по моей щеке, оставляя за собой мокрую жгущую кожу дорожку. Габриэль замечает моё состояние, и по его взгляду я понимаю, что он искренне тронут моей реакцией.

— К моему глубочайшему сожалению, мне приходится быть подлым негодяем, как ты можешь заявить. Но пойми, твоя безопасность для нас превыше всего. Я просто не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и с Энн... или Моникой... — эта боль в его голосе заставляет меня понять.

Он не против меня, он хочет защитить меня, чтобы я не поплатилась за свою любовь, как эта девушка. Но я уверена, что она всем сердцем любила его и шла до конца. Поэтому я пойду по её стопам, даже если в конце меня будет ждать смерть. Я не смогу без Дамиана. Жизнь без него — хуже смерти.

— Всё необязательно должно повториться вот так! — жалобно вскрикиваю я, как ребёнок, у которого отобрали конфетку. Сейчас я чувствую себя именно таким образом, только у меня отбирают любовь.

— Ты вскрываешь старую рану Дамиана. Служишь утешением горя и разбитого сердца, — произносит сухо, с укором, намереваясь уколоть сильнее. — Увы, я понял это только сейчас. Его слова с вечера твоего приезда до сих пор свежи в моей памяти: «Если ты не понимаешь, почему это произошло, как ты можешь называть себя моим братом?» Так он сказал тогда.

О какой ране идёт речь? Уж точно не о полученной во время работы на преступную группировку в Нью-Йорке.

— О чём ты? — в моём голосе звучит плохо скрываемая ревность. Не могу заставить себя успокоиться. Встаю на дыбы, свирепо и громко дыша через нос.

— Я не вправе говорить об этом, его история не моя, — лениво откидывается на спинку дивана и отмахивается от меня, как от назойливой мухи. По удовлетворённому блеску в зелёных глазах, я понимаю, именно такой реакции он ждал. — Тебе придётся самой спросить у него. Если сможешь. Я могу дать лишь наводку: Сабрина Роузвуд.

Внутри меня что-то обрывается. Склоняю голову набок, пустым взглядом смотрю на кофейный столик со стопкой документов. Постепенно взгляд перестаёт фокусироваться совсем, выдавая размытую картинку. Сабрина Роузвуд? Та, что преследует меня во снах. И кто она такая? И почему мне так больно от одной лишь мысли о том, что эта девушка как-то связана с Дамианом?

— И всё-таки, ответь на мой вопрос, что происходит между тобой и моим братом? — в резком голосе звучат нотки пронзительности.

Прекрасно понимаю, о чём он сейчас думает. Пристальный взгляд мужчины практически пугает. Он хмурит лоб, на котором проглядывают едва заметные морщинки, и выжидающе скрещивает руки на груди, пока я продолжаю глазеть на него исподлобья. Нервно трясу ногой. Поднимаю на собеседника пустой взгляд полный слёз. А что я могу сказать? Наши с Дамианом отношения зашли слишком далеко.

— Это наши личные отношения. Мы взрослые люди и сами разберёмся, — быстро бросаю неконкретный ответ и встаю с кресла, намереваясь как можно скорее покинуть гостиную. Атмосфера здесь слишком гнетущая.

Габриэль мигом оказывается за спиной, хватает меня за руку, заставляя повернуться к нему лицом и посмотреть прямо в глаза. От холода его кожи на руке встают дыбом короткие волоски.

— О нет, мне лучше знать, чтобы быть готовым ко всем неожиданностям! — запальчиво произносит мужчина, и я вспыхиваю в гневе. Он до сих пор выглядит потрясённым моими откровениями. Я собираюсь настаивать, но Габриэль не даёт мне шанса: — Тебе стоит послушаться меня ради всеобщего блага!

Делаю небольшой выпад вперёд, отвечаю грубым тоном и с вызовом:

— Я люблю его!

Габриэль шарахается от меня. При других обстоятельствах я нашла бы его ошеломлённое выражение лица забавным. Но сейчас мне совсем не весело. Отнюдь. Мне страшно представить, как он отреагирует.

— Извини? — переспрашивает с тихим истеричным смешком.

— Я. Люблю. Его, — произношу каждое слово с расстановкой, чтобы чётче и увереннее показать свои чувства. И плевать, что он сделает. — Люблю. И точка.

Молчание между нами заставляет воздух стать теснее, напряжённее. Искрит, как от оголенных проводов. Как поленья в камине. Габриэль молчит, долго молчит, перед тем как его напряжённый голос подобно лезвию ножа разрезает тишину:

— Значит, я не зря заставляю вас соблюдать дистанцию. А если Дамиан в ответ попробует ступить на эту скользкую дорожку, я быстро на него управу найду!

Габриэль берёт документы и уходит, одарив меня презренным взглядом. А он ведь даже не знает, что я сплю с его братом...

Всякий раз, когда мои отношения с Габриэлем приходят в стабильное состояние, мы ругаемся. Прямо как и с Энн. Наши взгляды на жизнь, очевидно, идут по параллельным путям и никогда не пересекаются. И каждый раз, когда я стараюсь что-то выяснить или исправить, становится только хуже.

Прямой наводкой, грозно топая ногами, иду к Дамиану. Я не успокоюсь, пока не узнаю про Сабрину. Прекрасно понимаю, что Габриэль специально сказал про неё, чтобы проверить мою реакцию.

Кулаки сжаты до ноющей боли в мышцах рук. Но вместо комнаты Дэйма я врезаюсь в Уилла, который собирался спуститься на первый этаж. Бросаю на друга косой взгляд и собираюсь сгинуть в темноте коридора, но он ловко хватает меня под локоть с обеспокоенным видом.

— Элиза, что случилось? — осторожно спрашивает, не ослабляя хватки на моём локте. — Я слышал вашу ругань из своей комнаты.

Чувствую, как дрожат мои губы. Весь ураган боли вырывается наружу. Захлёбываясь слезами, бросаюсь на шею Уильяма. Тот ёкает от удивления, но вежливо обнимает в ответ.

— Я устала, Уильям! — вою, уткнувшись лбом в плечо парня. Плачу, как в жилетку, потому что жизнь не сахар. Его болотного цвета футболка, пахнущая парфюмом с нотками бурбона и лёгким оттенком табачного дыма, почти сразу намокает от моих слёз. Сильнее обнимаю его за шею. Это почти что неприлично. — Я так устала! Я просто хочу любить!

— Элизабет, — моё имя произносит заботливо, почти нежно. Ласково отрывает моё заплаканное лицо от своего плеча. Ледяные глаза, так часто тлеющие меланхолией, сейчас горят пламенем. Так любовь влияет на людей. Боль отключается и кажется лишь едва ощутимым покалыванием. Как укус комара. — Любовь, я имею в виду настоящую, это как улыбаться, когда тебя ведут на расстрел, но ты продолжаешь стоять смирно, — сам широко улыбается, уверенным движением пальцев деликатно заправляет мои выпавшие на лицо волосы. Глядя на Уилла сейчас, я лучше понимаю, почему Энн в тайне зовёт его ангелом. — Любовь — это как не чувствовать страха, когда ты перед лицом опасности, просто потому что ты очень этого хочешь. Хочешь сказать, что не чувствуешь этого?

Я жалобно дуюсь. Со стороны явно выгляжу ущербно.

— А если в конце всё равно расстрел, стоит ли стоять без движения, если есть возможность сбежать? — вопрошаю у него в апатии.

— Стоит. — Одно слово. Такое простое. Но необъяснимым образом вселяет в меня надежду. — Счастье — как бабочка, верно? — спрашивает с улыбкой и тискает меня за щёку.

— Верно, — проговариваю полушёпотом. — Спасибо, Уилл.

Парень подмигивает и вальяжной походкой направляется вниз.

Дамиана в комнате не оказывается. Я метаюсь по кругу в его чёртовой футболке. Нервно ломаю ногти. Падаю на кровать. И всё за пару минут. Жадно потягиваю носом любимый сладкий запах. Я не уйду отсюда, пока он не вернётся. Главное, не заснуть, как это было в прошлый раз.

Где он шляется, когда так нужен рядом? Я хочу, чтобы он убедил меня в нереальности этой Сабрины. Такое ненавистное сейчас имя произношу в голове крайне дразнящим стервозным тоном. И что с ней? Кто она? Что она? Жива или мертва?

Закрываю лицо ладонями и протяжно вою, умываясь собственными солёными слезами. Перед глазами плывёт. Это был тяжёлый день. Над нами сгущаются тёмные грозовые тучи. На Рейвен Хилл надвигается буря, и от неё некуда скрыться. Переживут ли наши отношения буйство стихии?