Прекрасной юности момент.

Когда замолкают все слова, остаётся только дышать.

Тишина в моей комнате была такой густой, что я чувствовала её языком. Как пепел. Как тот запах, который, казалось, въелся в волосы, в кожу, в каждую клетку лёгких.

Я лежала на боку, смотрела в стену, где от уличного фонаря дрожал жёлтый прямоугольник — такой же больной, как и я. Алекс сидел в кресле, сгорбившись, подперев голову кулаком. Он не спал. Я знала, потому что каждые несколько минут слышала, как он меняет позу. Скрип старого дерева. Вдох. Выдох. Слишком ровный, чтобы быть настоящим.

— Ты не мог бы посидеть тихо? — прошептала я. Голос был чужим, осипшим — то ли от крика, которого не было, то ли от дыма, который мы всё ещё выкашливали из лёгких.

— Мог бы. Но тогда бы я уснул, — ответил он так же тихо. В темноте его голос звучал мягче, без привычной колючей обёртки. — А если я усну — мне приснится её лицо. А мне надоело просыпаться в холодном поту и проверять, не болтаюсь ли я на ремне как она.

Я не ответила. Зажмурилась. Перед глазами всё равно вспыхивало пламя, и я слышала треск — не тот, от костра, а тот, что в голове, когда мозг начинает плавиться от страха.

— Алекс, — позвала я через несколько минут, когда поняла, что сон — это не убежище, а ловушка.

— М-м?

— Расскажи что-нибудь. Любую чушь. Про Орегон, про дубы, которые разговаривают. Про то, как чуть не спалил кухню. Мне нужно услышать что-то... не это.

Он молчал так долго, что я решила — уснул. Но потом кресло скрипнуло, и я услышала, как он встаёт, подходит к окну, приоткрывает форточку. В комнату вполз холодный воздух, пахнущий ноябрьской сыростью и мокрыми листьями.

— В Орегоне не было дубов, которые разговаривают, — сказал он наконец. — Я врал. Я вообще нигде нормально не был, кроме Чарльстона, потом дома у Криса, потом здесь. Остальное — проездом. Три города за всю жизнь. Жалко, да? Даже сбежать нормально не получилось.

— А что было на самом деле в Орегоне?

— Тётка. Которую я видел два раза в жизни. Она пыталась заставить меня ходить в церковь, потому что «молитва лечит». Я сидел на крыльце, курил и смотрел на горы. Там красиво. Но дубы не разговаривают. И никто не лечит.

— А в Вегасе?

— Не был. Но хотел бы. Говорят, там можно потерять всё за одну ночь. Звучит как план.

Я слабо усмехнулась. Он не видел — стоял спиной.

— Ты поэтому начал торговать? Чтобы накопить на билет?

— Нет. Я начал торговать, потому что не умею ничего другого. — Он закрыл форточку, повернулся ко мне. — Моя мать говорила, что у меня руки растут из того места. Отец — что я никчёмный. Крис — что я «могу больше», но это означало «будь удобным, не выёбывайся». А продавать просто. Нашёл клиента, получил деньги, забыл. Никто не просит тебя быть личностью.

— А если просят?

— Тогда я надеваю маску. — Он помолчал. — Как на Хэллоуин. Арлекин. Только теперь маска стала лицом.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него. В полумраке его силуэт казался чужим — слишком прямая спина, слишком сжатые кулаки.

— Ты не Арлекин, Алекс. Ты просто идиот, который пытается притворяться, что ему всё равно.

— А ты? — он шагнул ближе, сел на край кровати. Я чувствовала тепло его тела через одеяло. — Кто ты сейчас? Сломанная кукла, которая убила человека и не плачет?

— Не плачу, потому что слёзы не помогут. — Я сжала подушку. — И потому что если я начну — остановиться будет невозможно.

— Значит, будем молчать вместе. — Он лёг поверх одеяла, на спину. Руки под голову — поза человека, который не собирается спать, но готов притворяться. — До утра. А там посмотрим.

— Посмотрим, — повторила я, ложась рядом. Не вплотную, но так, чтобы чувствовать его рядом. Пахло от него костром, кофе и чем-то ещё — тем самым, чем пахнет от человека, который слишком долго не спал.

Я закрыла глаза. Дышать стало легче.

— Спокойной ночи, — прошептал он.

— Спокойной ночи, Принцесска, — ответила я и провалилась в чёрную пустоту без снов.

Утро началось не со звонка будильника, а с того, что кто-то ходил по первому этажу. Шаркающие шаги матери — она никогда не умела ходить тихо, даже когда трезвая. Алекс уже сидел на кровати, взъерошенный, с красными глазами, и вертел в руках мою старую зажигалку.

— Который час? — прохрипела я.

— Полдесятого. Твоя мать уже час шаркает тапками, ждёт, когда мы выйдем. — Он сунул зажигалку в карман джинсов. — Я слышал, как она трижды подходила к двери и отходила. Боится.

— Чего?

— Что увидит труп. Или что мы занимаемся сексом. И то, и другое, наверное.

— Ты идиот.

— Я в курсе.

Он встал, потянулся — хрустнули позвонки. Платье сломанной куклы, в котором я спала, так и не переодевшись, превратилось в комок смятой ткани. На подушке остались чёрные разводы — подводка, которой я рисовала швы.

— Мне нужно в душ, — сказала я, чувствуя, как кожа зудит от вчерашнего дыма и пота.

— Иди. А я пока поговорю с твоей матерью.

— Не надо. Она начнёт задавать вопросы.

— Она начнёт задавать вопросы в любом случае. Лучше пусть задаёт их мне. Я умею врать.

Он вышел, даже не обернувшись. Я слышала, как скрипят половицы в коридоре, как мать что-то говорит — не разобрать слов, только интонации: удивлённые? Нет, скорее усталые. Алекс отвечал коротко, и через минуту послышался звон посуды.

Я сползла с кровати, нашарила тапки и побрела в ванную.

В зеркале отражалась чужая девушка — бледная, с размазанной тушью под глазами, в платье, которое ещё вчера было костюмом, а сегодня стало клеткой. Я смотрела на неё, и она смотрела на меня. Её губы дрожали. Мои — тоже.

— Ты не жертва, — сказала я ей. — Ты та, кто выжил.

Она не ответила. Только моргнула.

Я отвернулась, включила воду. Горячую, почти кипяток. Встала под струю, закрыла глаза и стояла так, пока кожа не покраснела, а в голове не перестало пульсировать.

Когда я вышла, в доме пахло кофе и жареным беконом. На столе уже стояли тарелки. Алекс сидел на кухне, с кружкой в руках, и делал вид, что ему интересно слушать мать, которая пересказывала вчерашний сериал. Мать, в старом халате, с убранными в пучок волосами, накладывала омлет на тарелки. Выглядела почти нормально — если не считать красных глаз и того, что она не спала. Я тоже не спала.

— Садись, — сказала она, не глядя на меня.

Я села. Алекс подвинул кофе. Я отхлебнула — горький, без сахара. С корицей.

Мать села напротив, положила руки на стол. Я не помнила, когда в последний раз мы завтракали вместе. Может, никогда.

— Вы вчера были вместе? — спросила она. Голос ровный, как в кабинете врача.

— Да, после вечеринки вернулись вместе, — я кивнула, стараясь не смотреть на Алекса. — Мы... смотрели фильмы. Потом я уснула, а он остался.

— В одежде, — добавил Алекс. — И дверь была открыта. Если вас волнует моральный облик дочери.

Мать перевела взгляд на него. Долгий, изучающий. Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда нечего обсуждать.

Она взяла вилку, начала есть. Я смотрела на неё, пытаясь понять — поверила она или просто сделала вид. Но её лицо было спокойным, почти отстранённым. Она жевала омлет и смотрела в окно, где серое небо наливалось свинцом. Или ей было всё равно. Или она просто устала.

— Мам, — сказала я, когда она допила кофе. — Ты вчера не пила?

Она замерла. Поставила кружку на стол.

— Нет, — ответила она, и я не поняла, врёт она или нет.

— Хорошо.

Алекс доел свой омлет, вытер губы салфеткой.

— Мне пора, — сказал он, вставая. Напоследок бросил мне короткий взгляд и склонил голову в сторону заднего двора. Я поняла и кивнула. — Пряник ждёт. Спасибо за завтрак, миссис Блэр.

— Заходи, если что, — ответила мать. — Ты всегда можешь зайти.

Он кивнул, надел куртку и вышел. Я смотрела на закрытую дверь и думала: когда мать успела стать такой гостеприимной? Или она просто хотела, чтобы в доме был кто-то, кроме меня и её собственной боли?

После завтрака я вышла на задний двор. День был серым, промозглым, но без дождя. Я села на старые деревянные качели — те, что отец сколотил, когда мне было семь. Доска прогнулась, но держалась. Как и я.

Алекс ждал у калитки, прислонившись к столбу.

— Думал, ты не выйдешь, — сказал он, когда я подошла.

— Куда я денусь.

— Не знаю. Можешь остаться дома, обмотаться пледом и притворяться, что мира не существует.

— А ты притворяешься?

— Я притворяюсь, что сплю. — Он достал пачку сигарет, выбил одну, закурил. — И что я не видел, как горит человеческое тело. И что моя мать не повесилась. И что Крис меня не бил. И что ты в порядке.

— Ты много притворяешься.

— Это моя работа.

Я взяла у него сигарету, затянулась. Дым обжёг лёгкие, но я не закашлялась.

— Алекс.

— М-м?

— А если они начнут искать? Джереми. Его родители.

— Тогда мы будем притворяться. — Он посмотрел на меня. — Это мы умеем.

Мы просидели на качелях до полудня. Говорили о пустяках — о погоде, о том, что Пряник сожрал ботинок, о том, что Боу, наверное, уже знает, что мы прогуляем школу, и готовит душещипательную речь. Не говорили о главном. Потом Алекс сказал, что ему нужно кормить собаку, и ушёл. Я осталась одна.

Я сидела, смотрела на забор, на котором ещё держались листья, и думала: как же тихо становится, когда все секреты уже сказаны.

***

В кофейне было тепло и шумно. Обычная воскресная суета — семьи с детьми, парочки, студенты с ноутбуками. Мы заняли столик в углу, подальше от окон. Джесс заказала себе огромный латте с корицей и две ложки сахара — она пила кофе, как десерт. Стивен — чёрный чай с бергамотом, без сахара, как настоящий англичанин. Алекс — эспрессо, самый маленький стакан, какой только был в меню. Я — американо, горький, без ничего. Джон пришёл последним, сел с краю, заказал воду со льдом и не притронулся к ней.

Никто не говорил о том, что случилось. Джесс рассказывала, как её вчера чуть не вырвало на уроке химии, когда мисс Мартин заговорила про соединения серы. Стивен заметил, что она всё преувеличивает. Алекс смотрел в окно и иногда вставлял односложные фразы.

— Фостер, ты сегодня молчаливее обычного, — заметила Джесс, отхлебнув свой приторный латте. — Таблетки от аллергии украли твой голос?

— Я берегу слова для важных моментов, — ответил он, не оборачиваясь.

— И когда этот момент наступит?

— Когда ты перестанешь задавать тупые вопросы.

Джесс хотела огрызнуться, но Стивен положил руку ей на плечо.

— Мы не будем это обсуждать, — сказал он, глядя на всех по очереди. — Никогда. Если кто-то захочет — только вчетвером. Без свидетелей.

— А я? — Джон поднял бровь.

— Ты и есть свидетель. — Стивен не улыбнулся. — Но ты в деле. Так что молчи. Как и мы.

— Я буду вести себя как обычно, — сказал Джон, вертя в пальцах стакан. — Игнорировать вас в школе. Чтобы никто не подумал, что мы вдруг стали друзьями. Это вызовет вопросы.

— Умно, — Алекс наконец повернулся к нему. — Ты, оказывается, не только с папиными деньгами умеешь работать.

— Я умею работать с головой. Просто раньше не было повода.

— Теперь появился. — Алекс усмехнулся. — Поздравляю.

Повисла тишина. Джесс допила латте, принялась грызть пластиковую соломинку. Стивен размешивал чай. Я смотрела на свои руки — пальцы чуть дрожали, как после передоза кофеина, хотя я выпила только одну чашку.

— Тогда договорились, — сказал Стивен. — Ни слова. Никому.

Мы кивнули. И разошлись по одному, как и договаривались — в разные стороны. Чтобы никто не связал нас воедино.

Я шла домой через парк, где уже зажигались фонари, и думала: сколько ещё таких встреч нам понадобится, чтобы привыкнуть к тому, что мы сделали? И хватит ли нам жизни, чтобы привыкнуть?

***

Утро началось с того, что я забыла учебник истории на тумбочке. Пришлось возвращаться, потом бежать к шкафчику, потом выслушивать Боу, который сделал вид, что не заметил моего опоздания, но записал в журнал и многозначительно посмотрел поверх очков.

Школа гудела как улей. Обычные разговоры, обычные лица, обычные проблемы. Кто-то кого-то не позвал на день рождения, кто-то списал домашку, кто-то с кем-то расстался. Никто не знал, что четыре человека в этом здании видели, как горит человеческое тело. Никто не знал, что пятый — тот, кто его сжёг, — сидит за третьей партой и делает вид, что слушает лекцию, хотя на самом деле смотрит в одну точку.

Я избегала смотреть на Алекса. Он сидел на своём месте, уткнувшись в тетрадь, но я знала, что он тоже не пишет. Слишком прямая спина, слишком напряжённые плечи, слишком ровное дыхание — как у человека, который считает вдохи, чтобы не закричать.

На большой перемене Джесс попыталась шутить, но её смех звучал нервно, и Стивен увёл её, подальше от лишних ушей.

Джон проходил мимо, не глядя в нашу сторону. Как договаривались.

Всё шло по плану.

До тех пор, пока Кайл не настиг Алекса в коридоре после четвёртого урока.

Я увидела это издалека — их фигуры в конце коридора, спиной ко мне. Кайл был немного ниже, но шире, его татуировка на шее сегодня не прикрывалась воротником. Алекс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него со скучающим видом, как на надоевшую рекламу.

— Я всё знаю, — сказал Кайл. Я не должна была слышать, но коридоры в Лоуэлл имеют свойство разносить звуки, особенно когда весь этаж затихает в предвкушении драки. — Ты и Зои. Весело было?

— А если и так? — голос Алекса был ленивым, почти безразличным. — Ты её на поводке держишь? Или она сама решила, что скучно с тупым качком, который думает, что бицепсы заменяют мозги?

Кайл ударил первым. Кулак пришёлся в скулу — глухой звук, от которого у меня внутри всё оборвалось. Алекс не уклонился. Он просто стоял и смотрел, как Кайл заносит руку для второго удара.

— Хватит! — Стивен выскочил откуда-то из-за угла, перехватил руку Кайла. Рядом появились ещё двое парней — из футбольной команды, они оттащили разъярённого Кайла в сторону.

Алекс сидел на полу, прислонившись к стене. Кровь текла из разбитой губы, под глазом наливался синяк. Он улыбался. Улыбался, глядя на убегающего Кайла, на столпившихся зевак, на Стивена, который протягивал ему руку.

— Не встревай, — сказал Алекс, вытирая губу тыльной стороной ладони и разглядывая кровь, как будто видел её впервые. — Я сам.

Он поднялся.

— Ты идиот, — бросил Стивен, и в его голосе было не осуждение, а злость пополам с облегчением. — Ты мог ответить. Ударить в ответ, увернуться, в конце концов.

— Зачем? — Алекс пожал плечами. — Он хотел драться — пусть. Я не хочу больше врать даже в мелочах.

— Врать?

— Сказал бы «нет» — не поверил бы. Сказал «да» — получил по лицу. Честно заплатил за свои слова. — Он повернулся и пошёл в сторону туалета, расталкивая толпу плечом.

Я догнала его у двери и зашла следом. В туалете было противно — пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха, который не маскировал, а только подчёркивал запах мочи и чужой злости.

— Мужской туалет, Бекс. — огрызнулся Алекс.

— Зачем ты это сделал? — спросила я, прислонившись к стене.

— А что я должен был сделать? — он открыл кран, принялся умываться. Вода смешивалась с кровью, розовела, утекала в раковину. — Объяснять, что я не спал с Зои? Что я вообще с ней только говорил про этот чёртов Хэллоуин? Что она сама пришла, спросила, как дела, а я ответил «отвали, я не в настроении»? Это ложь. И он всё равно бы не поверил. Кайл псих. Ему нужен был повод.

— И ты его дал.

— Я дал ему то, что он хотел. Удар. Теперь он успокоится.

— А ты? — я посмотрела на него. — Ты успокоился?

Он поднял голову, взглянул на себя в зеркало — синяк расплывался, губа была разбита, но глаза оставались спокойными. Слишком спокойными.

— Таблетки не убирают боль, — ответил он. — Они убирают желание умирать. А боль — это мелочи. К ней привыкаешь.

— Это не ответ. И к боли не привыкают.

— Привыкают, — он вытер лицо бумажным полотенцем. — Просто не все это признают. А я — признаю.

Он вышел, оставив меня в туалете одну. Я смотрела на капли крови на белой раковине и думала: сколько ещё мы будем делать вид, что всё нормально? И когда эта игра закончится?

Обед начался с того, что Джесс попыталась пошутить про драку. У неё не получилось.

— Фостер, ты как? — спросила она, когда мы сели за столик в углу столовой.

— Жив, — Алекс ковырял вилкой картофель, который уже превратился в решето под его натиском. — Чего тебе?

— Просто спросила. Ты выглядишь как зомби, у которого отвалилась челюсть.

— А ты — как клоун, у которого сгорел цирк. Я не жалуюсь.

Джесс отшатнулась, будто он её ударил. Я заметила, как Стивен напрягся — его челюсти сжались, пальцы побелели на стакане с чаем.

— Фостер, не срывайся на ней, — сказал он тихо, но в голосе звенело предупреждение.

— А кто ты мне? Отец? — Алекс поднял голову. — Иди утешь свою сестру.

Стивен положил ладони на стол, медленно, как хирург перед операцией.

— Алекс, мы все понимаем, что ты сейчас не в духе. Но...

— Но что? Но вы хотите, чтобы я притворялся? Чтобы я улыбался и говорил, что всё нормально? — Алекс отодвинул тарелку. — Не будет этого. Не сегодня. И не завтра. И, может быть, никогда.

— Мы все в дерьме, — сказал Стивен, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Не только ты.

— В дерьме? — Алекс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты знаешь, что мы в дерьме по уши? Ты, она, я, все. А ты тут играешь в брата года. Строишь из себя защитника, а сам трясёшься каждую ночь, потому что боишься, что твоя сестра расскажет маме правду.

— Я не играю. Я просто хочу, чтобы мы держались вместе, а не развалились.

— Мы уже развалились, — Алекс встал, опершись кулаками о стол. — Просто ещё не поняли.

Он повернулся, чтобы уйти. Стивен встал следом.

— Фостер, не смей цеплять Джесс.

Алекс повернулся к нему. Теперь они стояли друг напротив друга — Стивен с горящими глазами, Алекс с выражением скуки на лице, как будто драка была для него привычной рутиной.

— Защитник выискался, — Алекс покачал головой. — Ты знаешь, что я прав. Но тебе легче злиться на меня, чем на себя. Правильно? Срывать злость на синеволосом психе, потому что он не боится говорить вслух то, что вы все шепчете по ночам.

Стивен схватил его за ворот. Резко, так, что голова Алекса дёрнулась назад. Я вскочила. Джесс вскрикнула, закрыла рот ладонью.

— Хватит! — крикнул кто-то из-за соседнего столика.

Но Алекс не сопротивлялся. Он даже улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня побежали мурашки по спине, потому что в ней не было ни страха, ни злости, только пустота.

— Давай, — шепнул он. — Ударь. Мне всё равно. Всем плевать. Разобьёшь мне лицо — я скажу директору, что сам упал. Тебе и так несладко.

Стивен замер. Его кулак дрожал, но он не опускал его — и не бил.

— Не здесь. Не сейчас. На нас смотрят, — раздался тихий, ровный голос сбоку.

Джон стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Он спокойно, почти лениво подошёл к Стивену, положил руку на его кулак, сжатый на вороте Алекса, и разжал пальцы. Один за другим. Без усилий, как будто разнимал дерущихся детей на детской площадке.

— Отойди, — сказал он тихо, но весомо.

Стивен отпустил. Отошёл на шаг. Джесс схватила его за руку, прижалась к плечу.

— Рокс нас разнимает, — Алекс усмехнулся, поправляя воротник. — Мир перевернулся.

— Заткнись, — Джон посмотрел на него. Без злости, без угрозы. Просто констатировал факт. — И сядь.

Алекс пожал плечами и сел. Джон кивнул ему — коротко, едва заметно — и ушёл к своему столику, где его уже ждала компания с бургерами и энергетиками.

Мы остались сидеть вчетвером. Никто не говорил. Алекс смотрел в окно, Стивен сжимал кружку, Джесс кусала губу, а я сидела между ними и чувствовала, как напряжение стекает по позвоночнику холодным потом.

— Я пойду, — сказал Алекс и встал.

— Алекс... — начала я.

— Не надо, Бекс. Я просто пойду. Подышу.

Он вышел, даже не взглянув на нас.

Я нашла его в пустом классе литературы. Он сидел на подоконнике, курил — хотя курить в школе было нельзя, но ему, кажется, было плевать. Нога свесилась вниз, колено подрагивало. На форточке лежал предыдущий окурок, ещё дымился.

— Ты не мог бы не?.. — начала я.

— Не курить? Не умирать? Не бесить всех вокруг? — он затянулся, выпустил дым в открытую форточку. — Выбирай, что тебе важнее.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть мудаком.

— Не могу. Это врождённое. Как красить волосы в синий или склонность к саморазрушению.

Я села на соседнюю парту, сложила руки на груди.

— Зачем ты спровоцировал Стивена?

— А зачем он схватил меня за ворот? — Алекс пожал плечами. — Он тоже не железный. Ему нужно было выпустить пар. А я был под рукой.

— Ты специально? Чтобы он ударил?

— Может быть. — Он затушил сигарету о подоконник, спрятал окурок в карман. — Я не знаю. Я просто... устал. Устал притворяться, что всё нормально. Что мы не в дерьме. Что мы справимся.

— Справимся, — сказала я и сама не поверила своим словам. Голос прозвучал глухо, как будто я говорила из-под воды.

— Ты веришь в это? — он повернулся ко мне. Под синяком глаз казался стеклянным, неестественно блестящим.

— Нет, — честно ответила я. — Но я хочу верить.

Он усмехнулся.

— Тогда у нас есть хотя бы это. Общая ложь.

После уроков я искала Джесс — хотела проверить, как она. Нашла в женском туалете. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Венок из увядших цветов — реквизит с Хэллоуина — валялся рядом на кафеле, раздавленный чьей-то ногой. На кой чёрт он ей?

— Джесс? — я присела перед ней.

Она подняла голову. Глаза красные, но слёз нет — только пустота.

— Ты в порядке?

— В порядке? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня заныло под рёбрами. — Я только что чуть не вырвала себе волосы на истории, потому что учительница сказала слово «костёр». Не «пожар», не «огонь». «Костёр». И у меня в голове вспыхнуло... я снова его увидела. Джереми. Пламя. Запах. — Она замолчала, сглотнула. — Я не в порядке, Ребекка. Я никогда не буду в порядке.

— Я знаю, — я села рядом, прислонившись к стене плечом к плечу. — Но мы как-то живём.

— Стивен сказал, что мы должны держаться вместе. Что мы команда. — Она помолчала, провела рукой по лицу. — А я чувствую себя бомбой с часовым механизмом. Не знаю, когда взорвусь. Может, сегодня. Может, через год.

— Взорвёшься — мы подберём осколки.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то детское, испуганное — то, что она обычно прятала за идеальным макияжем и громким смехом.

— Ты правда так думаешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но попробовать стоит.

Дверь туалета открылась. Вошёл Алекс — я не удивилась, он всегда появлялся, когда его не ждали. Как чёрт из табакерки.

— Женский туалет, Фостер, — слабо сказала Джесс.

— А ты идиотка, — он сел на корточки рядом со мной, положил локти на колени. — Давно хотел спросить. Ты меня боишься?

— Что? — Джесс моргнула.

— Ты меня боишься? Потому что я псих? Потому что у меня волосы синие? Потому что я видел, как горит человеческое тело, и не обоссался от страха? — он говорил ровно, без издёвки, без привычной колкости. Просто факты.

— Я... не знаю, — Джесс отвела взгляд.

— Я, например, боюсь зеркал, — сказал Алекс. — И открытых шкафов. И запаха дешёвых духов, потому что так пахла мать, когда напивалась. — Он помолчал. — Определись, чего конкретно ты боишься, прежде чем разваливаться из-за этого.

Он встал, протянул ей руку.

— Пошли. Стивен ищет тебя. У него самого истерика, но он притворяется, что держится.

Джесс взяла его за руку, поднялась. Вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Ты странный, — сказала она.

— Я в курсе.

Она вышла. Мы остались вдвоём.

— Ты мог быть нежнее, — сказала я.

— Мог. Но тогда бы она разревелась. А так — хотя бы усмехнулась. — Он посмотрел на меня. — Идём?

— Идём.

Мы вышли из туалета, прошли по пустому коридору к выходу. За окном уже темнело — ноябрьские дни короткие, как чужие обещания.

В четверг после школы я осталась в классе — залипала в одну точку, опять прокручивала весь тот вечер. Когда я вышла, в коридоре было пусто. Редкие ученики уже разошлись — кто домой, кто на тренировки, кто просто курить за школу.

— Блэр.

Я вздрогнула. Джон стоял у окна, сложив руки на груди. Он выглядел так, будто ждал — может, полчаса, может, весь день.

— Чего тебе? — спросила я, сжимая лямку рюкзака.

— Поговорить.

— О чём?

— О том, что Джереми искали. — Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Его родители заявили о пропаже сегодня утром. Полиция опрашивала большинство тех, кто был на вечеринке. Звонили и мне.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз и застряло между рёбрами.

— И что ты сказал?

— Что я не видел его на вечеринке. Ни разу. — Джон помолчал, провёл рукой по лицу. — Врёшь — и привыкаешь. Правда?

— Ты можешь уйти? — я чувствовала, как начинает кружиться голова. Пол под ногами стал мягким, как вата.

— Могу. Но я хотел, чтобы ты знала: я не сдал вас. И не сдам.

— Почему?

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не понимала — не жалость, не вина, не дружба. Что-то другое, сложное, как спутанный клубок ниток.

— Потому что я уже однажды закрыл дверь. И не хочу повторять.

Он развернулся и ушёл, не попрощавшись. Я смотрела на его спину — прямую, напряжённую, с крыльями падшего ангела, которые он оставил в костюме на Хэллоуин, но они всё равно будто висели за ним.

— Спасибо, — сказала я в пустоту.

Он не услышал. Или сделал вид.

Парк после школы был почти пуст — только мамаши с колясками и старики на скамейках, которые кормили голубей хлебом, хотя везде висели таблички «Не кормить птиц». Я сидела на качелях, смотрела на пруд, где плавали утки. Хотелось курить, но я не взяла сигареты — оставила дома, нарочно.

— Ребекка.

Я подняла голову. Зои стояла в двух шагах, в школьной форме, с распущенными чёрными волосами. Без обычной яркой помады она выглядела младше — лет на пятнадцать, не больше.

— Ты одна? — спросила она.

— Как видишь.

— Можно присесть?

— Я не могу тебе запретить. Парк общественный.

Она села на соседние качели. Молчала минуту, глядя на пруд.

— Я разорвала с Кайлом, — сказала она наконец. — Он слишком ревнивый. И агрессивный.

— А ты не агрессивная? — спросила я.

— Я — да. Но я не бью людей. — Она усмехнулась. — Ладно, однажды ударила, но он заслужил.

Я не ответила.

— Я знаю, что ты думаешь обо мне, — продолжила Зои. — Что я доступная, легкомысленная, стерва. Может, так и есть. Но я не дура.

— Я не думаю о тебе вообще, — соврала я.

— Врёшь, — она не обиделась. — Но это не важно. Я хотела предложить: может, сходим в кино? Вдвоём. Без парней, без драм. Просто посмотрим какую-нибудь херню и поржем.

— Зачем?

— Потому что мне скучно. И потому что хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я посмотрела на неё. В её словах не было издёвки — только усталость. Такая же, как у меня. Такая же, как у Алекса, как у Джесс, как у всех, кто слишком долго притворялся, что жизнь — это не сплошная череда потерь.

— Ладно, — сказала я. — Когда?

— В субботу. Я напишу.

Она встала, отряхнула юбку.

— И, Ребекка?

— Что?

— Твой синеволосый друг. С ним всё в порядке? Он выглядит как ходячее горе.

— Он всегда так выглядит, — ответила я.

— Ну, если ему нужна будет компания — я свободна. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я ненавидела, но сейчас в ней не было фальши. Только грусть. — Пока.

Она ушла. Я сидела на качелях, смотрела на рябь на пруду и думала, что мир сошёл с ума. Зои предлагает дружбу. Алекс не спит по ночам. Джон меня защищает. Джесс боится слова «костёр». А я вру себе, что когда-нибудь это закончится.

Вечером я написала Алексу: «Зои позвала в кино. Мы идём в субботу. С ума сойти?»

Ответ пришёл через минуту: «Зои и Бекс в одной комнате. Армагеддон. Обязательно сними на видео. Я потом продам права на этот фильм ужасов».

«Ты псих».

«В курсе. Спокойной ночи, Кактус. Не вздумай сниться в кошмарах».

«Спокойной ночи, Принцесска. Постараюсь».

Я отложила телефон, выключила свет. В темноте потолок казался бесконечным — чёрным, без единой трещинки. Где-то там, за городом, в лесу, догорали угли костра. Или уже не догорали — засыпанные землёй, политые кислотой, забытые.

Мы будем помнить. Всегда. Но это не значит, что мы не сможем жить дальше.

Я закрыла глаза и не провалилась в сон. Я просто устала. И этого было достаточно.

***

За окном — серое небо, которое никак не может решить, то ли ему плакать, то ли терпеть до вечера. Я сижу на подоконнике в своей квартире, смотрю, как редкие капли дождя разбиваются о стекло, и думаю: ровно через неделю мне стукнет восемнадцать. Подарок — осознание того, что я дожил до совершеннолетия, хотя сам в это не верил последние пять лет.

Таблетки закончились три дня назад. Я не продлил рецепт. Не потому, что забыл — потому что хотел проверить: смогу ли без них. Глупо. Самоуверенно. По-идиотски. Первые сутки я чувствовал себя почти нормально — даже был бодрее обычного. Вторые — накрыло. Сначала лёгкая тревога, как будто я забыл выключить утюг, хотя у меня нет утюга. Потом тяжесть в груди, потом бессонница, потом желание разбить голову о стену, лишь бы заставить мозг замолчать.

Сейчас — утро третьего дня. Я не спал больше двадцати часов, но глаза слипаются только когда смотрю в одну точку. Если начинаю двигаться — пульс подскакивает, и кажется, что кто-то невидимый сжимает мои лёгкие в кулак.

Пряник лежит у моих ног, положив морду на лапы. Он смотрит на меня с укоризной — я забыл его покормить. Или покормил? Не помню. Вчерашний день распадается на куски, как старая мозаика.

— Ты не должен был бросать, — говорит внутренний голос голосом Бекс. Я мысленно посылаю его на хер.

Она не знает. Я не сказал. Зачем? Чтобы она снова волновалась? Чтобы сидела в моей квартире и смотрела, как я рассыпаюсь? У неё своих забот хватает. Мать на лечении, отец звонит раз в три дня и спрашивает, не передумала ли она переехать, школа давит, Рокс... Рокс теперь часть нашей маленькой команды. Ирония. Пару месяцев назад она мечтала, чтобы он сдох. Теперь он — сообщник.

В дверь стучат. Дважды — не её стиль. Слишком вежливо, слишком неуверенно. Я сползаю с подоконника, подхожу к двери, смотрю в глазок. Сердце ухает вниз.

Джонатан Рокс. Без машины, без свиты, без дурацкой улыбки «я-золотой-мальчик». Стоит ссутулившись, руки в карманах куртки, и смотрит в пол.

Я открываю.

— Ты ошибся адресом, — говорю вместо приветствия. Голос хриплый, как после долгого молчания. — Бекс живёт в другом районе.

— Я знаю, — Джон поднимает голову. Под глазами круги, щетина — он не брился пару дней, и это делает его старше. — Я к тебе. Стивен дал адрес.

Я усмехаюсь. Стивен. Доверительный, правильный, предусмотрительный. Решил, что нам нужно поговорить? Или просто хотел избавиться от Рокса, потому что тот мешал ему строить глазки моей подруге?

— Заходи, — я отхожу в сторону. — Только разувайся. У меня собака лижет всё, что пахнет улицей. Потом слюни не ототрёшь.

Джон переступает порог, разувается, оглядывается. Квартира выглядит так же убого, как и всегда — серые стены, дешёвая мебель, пятна на ковре от пролитого кофе. Пряник поднимает голову, принюхивается, но не рычит. Умный пёс. Чувствует, что этот не опасен.

— Проходи на кухню, — киваю я. — Кофе не предлагаю. Он кончился вчера, а я ещё не дошёл до магазина.

— Я не за кофе.

Джон садится на табурет, кладёт локти на стол. Я сажусь напротив. Между нами — пустая пепельница, старая кружка с засохшими следами кофе и тишина, которая давит на уши.

— Стивен сказал, ты в порядке, — начинаю я, глядя в окно. — Но судя по твоему лицу, он соврал.

— Я в порядке, — Джон проводит рукой по лицу. — Просто не сплю. И не ем. И всё время прокручиваю в голове... ну ты понял.

— Понял, — киваю я. — Добро пожаловать в клуб.

Молчим. Слышно, как Пряник чешет ухо лапой.

— Я пришёл поговорить о бутылке, — наконец выдавливает Джон.

Я замираю. Внутри всё холодеет — не от страха, от того странного спокойствия, которое приходит, когда ожидаешь удара и он наконец случается.

— Что с ней?

— Я... — он запинается, сглатывает. — Я думал, она у меня. Я помню, как забрал её из кухни, протёр, положил в пакет, а потом... потом я отвлёкся. Мы грузили тело, потом ты сказал про бензин, я пошёл в гараж. А пакет с бутылкой я оставил на кухне. Или в машине? Я не помню.

— Ты её потерял? — я смотрю на него в упор. Он не отводит взгляд, но я вижу, как дёргается жилка на его виске.

— Я не знаю, где она. После леса я вернулся домой, проверил свою машину — пусто. В гараже — нет. В доме — нет. — Он сжимает кулаки. — Я её не сжёг. Я был уверен, что положил в багажник перед выездом, но когда мы вернулись... чёрт.

— Успокойся, — я встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. — Кто её трогал? Близнецы. Бекс. Отпечатки — у неё, у Джесс, у Стивена. Тебя там нет. Меня нет. Если бутылка всплывёт, на ней будут пальцы только трёх человек.

— Я знаю, — Джон встаёт, подходит ближе. Теперь мы стоим спиной к спине — я у окна, он посреди кухни. — Но если полиция начнёт копать, они выяснят, кто был на вечеринке. Узнают, что Джереми был там. Начнут опрашивать свидетелей. Кто-нибудь видел его в костюме Арлекина. Кто-нибудь видел, как он шёл на кухню. Кто-нибудь...

— А ты видел, как он шёл, — перебиваю я. — Ты первый, кто его заметил. И ты ничего не сделал. Просто предупредил Бекс. И полиции ты сказал, что не видел его.

Джон замолкает. Я чувствую, как напрягаются его плечи.

— Я знаю, — говорит он, и в его голосе столько горечи, что мне почти становится его жаль. Почти. — Я знаю. И это меня и убивает.

— Мы все в дерьме, Рокс, — я поворачиваюсь к нему. — Разница в том, что ты в нём по уши. Если бутылку найдут — твой отец не сможет отмазать троих человек. Особенно когда один из них убил того, кого ты прикрывал год назад.

— Я не прикрывал его, — Джон сжимает челюсть. — Я струсил. Есть разница.

— Для кого? — я усмехаюсь. — Для полиции? Для твоего отца? Для Бекс?

Джон молчит.

— Ладно, — я вздыхаю, отхожу к холодильнику, достаю бутылку воды — единственное, что осталось из нормальной еды и питья. Делаю глоток. — Нужно найти её. Если она где-то в твоём доме или в гараже, найдём. Если нет — будем думать.

— Я обыскал всё. Всю кухню, гараж, машину, чёрный ход, даже мусорные баки. — Джон садится обратно. — Её нет. Как сквозь землю провалилась.

— Может, ты её всё-таки сжёг, но забыл?

— Я помню каждый шаг в ту ночь. Всю дорогу до леса. Каждую минуту. — Он смотрит на свои руки. — Я помню, как достал её из пакета, протёр ещё раз, положил в пакет... и больше не помню. Пакет остался в машине? Я не знаю. Я не могу вспомнить.

— Тогда будем надеяться, что она где-то в мусоре на свалке, — я сажусь напротив. — И что её никогда не найдут.

— А если найдут?

— Тогда я скажу, кто её трогал.

Джон поднимает голову. В его глазах — удивление.

— Ты серьёзно?

— Я уже в этом деле по уши. Ещё одна ложь ничего не изменит. — Я откручиваю крышку бутылки, делаю ещё глоток. — А ты будешь молчать. Потому что если всплывёт, что ты её прятал — тебе конец.

— Ложь, в смысле? Но ты предлагаешь подставить близнецов и Блэр? Объясни.

— Я предлагаю защитить Бекс. — Я смотрю на него в упор. — Она ударила его, потому что он на неё напал. Это самооборона. Но суд доказывать — это ад, который мы не потянем. Особенно с нашими психушками. Особенно с её отцом, который сейчас сам не свой. Так что да — если бутылка всплывёт, я возьму вину на себя.

— Почему? — Джон не понимает. Конечно, не понимает. Он вырос в мире, где всё можно купить или договориться.

— Потому что у неё есть шанс выжить. А у меня — нет.

Джон молчит. Долго. Потом встаёт, достаёт из кармана телефон.

— Я позвоню, если что-то найду, — говорит он. — И ты звони.

— Куда? У меня твоего номера нет.

Он протягивает руку. Я даю ему свой телефон, он вбивает контакт — быстро, как будто боится, что передумает. Возвращает.

— Не вздумай сдохнуть до того, как мы всё это разрулим, — говорит он, надевая куртку.

— Постараюсь, — я открываю дверь. — Хотя не обещаю.

Он уходит. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за поворотом лестницы. Потом закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол.

Пряник подходит, кладёт голову мне на колени. Тяжёлый, тёплый, живой.

— Мы влипли, парень, — шепчу я, гладя его за ухом. — Влипли по самые уши.

Он вздыхает, как старик, и закрывает глаза.

— Ты не должен был бросать таблетки, — снова говорит внутренний голос голосом Бекс.

Я отгоняю его. Вытаскиваю из кармана оранжевую баночку — пустую. Кручу в пальцах, читаю этикетку: «Александр Фостер, принимать по 1 таблетке 2 раза в день, курс — 3 месяца». Вчера я должен был купить новые. Не купил. Позвоню в понедельник. Или во вторник. Или вообще не позвоню.

Она не узнает. И не спросит — у неё своих демонов хватает. Надеюсь.

Я сижу на полу, обнимаю пса и думаю о том, что у каждого из нас есть бутылка, которую мы забыли сжечь. У кого-то — вина, у кого-то — страх, у кого-то — надежда. Все мы храним их в тёмных углах, делая вид, что они не существуют. Но однажды дверь открывается, и кто-то находит их. Вопрос только в том — кто, когда и зачем.

Я закрываю глаза. И, кажется, засыпаю — прямо на полу, уткнувшись лицом в шерсть Пряника. Впервые за три дня.