Прекрасной юности момент.

В цикле итерации мы условный дефект и обусловлены модификацией.

Понедельник, 8:13 утра. Коридоры Лоуэлл пахнут дешёвым кофе, пластиком и чужой тревогой. Я стою у шкафчика, делаю вид, что ищу тетрадь, хотя на самом деле смотрю в одну точку на противоположной стене.

Там, у окна, Джесс поправляет воротник Стивену. Жест такой естественный, такой привычный, будто она делает это каждое утро. Он что-то говорит, она смеётся, запрокидывая голову — волосы падают на плечи, блестят под лампами дневного света.

Я сжимаю лямку рюкзака.

Они — пара. Или почти пара. Или просто спят вместе, а я последняя дура, которая не замечала очевидного.

Пальцы немеют. Я перебираю в голове все наши разговоры со Стивеном: его улыбки, его «как дела?», его предложение пойти на вечеринку. Зачем ему это, если у него есть Джесс? Провести время? Подружиться?

Ревнуешь? — спрашивает внутренний голос, и я мысленно посылаю его к чёрту. Я не ревную. Я просто ненавижу, когда меня ставят в дурацкое положение.

— Ребекка.

Голос сбоку. Я вздрагиваю.

Стивен стоит в двух шагах, Джесс уже ушла — или я не заметила, как она исчезла. Он смотрит на меня с лёгким беспокойством, и это бесит ещё больше.

— Ты сегодня злее обычного, — говорит он, и в его голосе нет издёвки. Только констатация факта. — Что-то случилось?

— Ничего, — я захлопываю шкафчик. Металлический звук разносится по коридору, несколько человек оборачиваются. — Просто не выспалась.

— Ты всегда не высыпаешься. Но сегодня ты выглядишь так, будто готова кого-то убить. — Он делает паузу, и я вижу, как он колеблется — сказать что-то ещё или нет. Решает не говорить. Умный мальчик. — Ладно, не лезу.

Он уходит, а я смотрю ему в спину и думаю: почему я не могу спросить прямо? «У тебя с Джесс что-то есть?» — четыре слова. Но если он скажет «да», я буду выглядеть ревнивой идиоткой, а мне плевать. Если скажет «нет» — я всё равно не поверю.

Потому что я никому не верю. Кроме, наверное, одного психа с синими волосами. И то с натяжкой.

— Бекс.

Голос Алекса. Наконец-то.

Он подходит вялой, чуть замедленной походкой — как будто его кости стали тяжелее. Синяя макушка сегодня не такая яркая, краска выцвела или просто свет падает иначе. Под глазами круги, но он улыбается своей обычной улыбкой «меня-всё-бесит-но-я-терплю». Знакомая обстановка.

— Ты выглядишь как варёный брокколи, — говорю я, и это почти ласково. По моим меркам.

— А ты — как зомби, который забыл, что умер, но продолжает ходить на работу. — Он останавливается рядом, опирается плечом о шкафчик. — Что смотрела так пристально? На Стивена? Или на его идеальный пробор?

— Не твоё дело.

— Моё дело — следить, чтобы ты не натворила глупостей, пока я сплю на ходу. — Он зевает, даже не прикрыв рот. — Кстати, о глупостях. Я вчера пытался приготовить яичницу и забыл её на плите. Пряник спас кухню — залаял, когда пошёл дым. Пёс умнее хозяина.

— Это не новость.

Мы идём к классу. Я замечаю, что Алекс не язвит в ответ. Просто идёт, смотрит в пол, иногда моргает дольше обычного. Таблетки. Он начал их пить — я знаю, потому что в прошлую субботу он написал: «Первый день. Чувствую себя как герой фильма, который вот-вот умрёт, но ещё не знает об этом». Я не ответила — не знала, что сказать.

Сейчас, глядя на его заторможенность, я понимаю: это не шутка.

— Ты сегодня какой-то... — начинаю я.

— Варёный, — подсказывает он. — Ты уже сказала. Я запомнил.

— Я хотела сказать «выключенный».

— Это таблетки, — он говорит это так буднично, будто речь о погоде. — Побочка. Врач предупреждала. Сонливость, заторможенность, сухость во рту, возможны галлюцинации — последнее, надеюсь, не про меня.

— Галлюцинации?

— Шучу. — Он криво улыбается. — Или нет. Проверим.

Я хочу сказать что-то ещё, но звенит звонок, и мы заходим в класс.

Французский. Боу у доски, что-то пишет мелом, и я делаю вид, что слушаю. На самом деле я смотрю на Алекса — он сидит через проход, уткнувшись в тетрадь. Не пишет. Просто смотрит на чистый лист, будто ждёт, что буквы появятся сами.

Когда звенит звонок на перемену, он встаёт, задевает рюкзак, роняет его. Я подхожу, помогаю собрать ручки, которые раскатились по полу.

— Я не инвалид, — бормочет он.

— Я знаю. Ты просто придурок, который не выспался.

— Спасибо, что веришь в меня.

Мы выходим в коридор, но вместо того чтобы идти в столовую, он сворачивает в пустой класс — тот самый, где у нас иногда бывает литература. Садится за первую парту, кладёт голову на руки.

Я сажусь рядом.

— Ты забыл телефон на первом уроке, — говорю я. — Я хотела тебе сказать, но ты ушёл.

— Телефон? — он шарит по карманам. — А, да. Чёрт. Где?

— У мистера Боу. Я видела, он положил на свой стол.

— Пойду заберу. Потом.

— Ты не пойдёшь.

— Не пойду, — соглашается он. — Потому что если я сейчас встану, я, кажется, упаду.

Я смотрю на него. Он бледный, под глазами тени — не просто круги, а какая-то глубокая синева, будто он не спал неделю. Хотя он спит — таблетки вырубают его в девять вечера, он сам говорил.

— Как ты? — спрашиваю я. Не «как дела», не «как самочувствие». Просто «как ты».

— Чувствую себя зомби, — он прикрывает глаза. — Но зомби, который хотя бы не хочет прыгнуть с моста. Пока.

— Прогресс.

— Ага. — Он усмехается, но усмешка выходит вялой. — Я уже который день не курю траву. Даже не тянет. Таблетки, наверное, блокируют рецепторы. Или я просто слишком устал, чтобы искать контакты.

— Ты поэтому такой выключенный?

— Отчасти. Врач сказала, что первые две недели будут тяжёлыми. Мозг привыкает. Потом станет легче. Или не станет. Она не обещала.

— А что она обещала?

— Что я не умру от передоза. Это уже хорошо.

Я молчу. Смотрю на его руки — пальцы лежат на столе, чуть подрагивают. Ногти обкусаны в кровь. Мы похожи в этом — привычка срывать кожу, когда нервы на пределе.

— Если тебе станет хуже — скажи, — говорю я, и прежде чем подумать, беру его за руку. Просто кладу свою ладонь поверх его. Жест такой редкий для меня, что он сам удивлённо открывает глаза и смотрит на наши руки.

— Ты меня трогаешь, — говорит он. — Добровольно. Это новый вид пытки?

— Заткнись, Фостер. Я просто не хочу, чтобы ты сдох. Потому что тогда мне некому будет жаловаться на жизнь.

— Романтично.

Он не убирает руку. И я не убираю.

— Я не сказал Крису, — тихо добавляет он. — Про таблетки. И про врача.

— Почему?

— Потому что он будет волноваться. А когда он волнуется, он начинает звонить каждый день и спрашивать, не хочу ли я покончить с собой. Это бесит.

— А я не бешу?

— Ты бесишь, но по-другому. — Он поворачивает голову, смотрит на меня. В его глазах нет обычной иронии, только усталость и что-то ещё. Что-то, что я не умею называть. — Ты не смотришь на меня как на больного. Ты смотришь как на идиота. Это честнее.

— Потому что ты идиот.

— Вот видишь. Честность — наше всё.

Мы сидим так до звонка. Он не засыпает, но и не говорит. Просто дышит, и я чувствую, как его пульс бьётся под моими пальцами — ровно, спокойно. Может, таблетки работают. Может, он просто устал притворяться.

Я тоже устала.

После второго урока я иду в столовую. Не потому что хочу есть — потому что надо делать вид, что я нормальный человек. Джесс уже заняла столик, машет мне рукой. Стивен рядом, с подносом, полным какой-то еды, похожей на картон.

Я беру кофе и сажусь к ним.

— А где Фостер? — спрашивает Джесс, оглядываясь.

— У него голова болит, — вру я. — Ушёл в медпункт.

— У него постоянно что-то болит, — замечает Стивен. — Может, ему к врачу?

— Он ходил, — говорю я и тут же жалею. Слишком много информации.

— И что сказали? — Джесс склоняет голову.

— Что он идиот. Но мы это и так знали.

Она смеётся, а Стивен улыбается — но как-то натянуто, будто чувствует, что я не договариваю.

Я отвожу взгляд и в этот момент замечаю Джонатана Рокса. Он сидит в другом конце столовой, в окружении своих — Кайл, ещё два амбала из команды. Но он не смеётся, не размахивает руками. Он смотрит на меня. И когда наши взгляды встречаются — отводит глаза.

Переходит на другую сторону улицы, мысленно. Буквально.

Я не придаю этому значения — или делаю вид, что не придаю. Всё равно я давно решила, что для меня он пустое место.

— Ребекка, — говорит Стивен, возвращая меня в реальность. — Ты сегодня рассеянная. Всё в порядке?

— Всё отлично, — я отхлёбываю кофе. Горький, как всегда.

Он не верит — я вижу. Но не спрашивает.

Кайл проходит мимо нашего столика, говорит в телефон, но достаточно громко, чтобы я услышала:

— Джон в последнее время сам не свой. Сказал, что хочет с кем-то поговорить, но не знает как.

Я смотрю на его удаляющуюся спину. И думаю: «Что тебе от меня нужно, Рокс? Извиниться? Слишком поздно. Ты закрыл дверь. И точка».

Но внутри что-то неприятно щиплет.

Вечер пятницы. Дом пахнет ванилью — отец купил ароматические свечи, пытается создать «уют», как будто это может склеить то, что разбилось вдребезги.

Мать уже выпила и уснула. Я слышу её дыхание через стенку — тяжёлое, с присвистом.

Отец заходит в гостиную, когда я сижу на диване и листаю ленту в телефоне. В руках у него старая DVD-коробка — та, которую я не видела лет десять.

— Помнишь это? — он садится в кресло. — «Корпорация монстров». Ты заставляла включать его каждую субботу.

— Мне было пять, пап. Сейчас мне почти восемнадцать.

— И что? — он улыбается, и эта улыбка делает его старше. — Хорошее кино не стареет.

— Ты хочешь посмотреть мультик про монстров с почти взрослой дочерью?

— Хочу.

Я вздыхаю. Но не отказываюсь.

Он вставляет диск — телевизор старый, плазменный, ещё с тех времён, когда они с матерью смотрели вместе что-то кроме новостей. Экран мигает, и на нём появляются зелёные дверцы детской комнаты.

Мы сидим в тишине. Я чувствую его рядом — запах одеколона, кофе, бумаг. Он всегда пахнет бумагами. Адвокат до мозга костей.

— Я ведь подал на развод, — говорит он, когда начинается сцена, где Салли пугает Майка. — На следующей неделе слушание.

— Я знаю, — я смотрю на экран. Не на него.

— Ты решила, с кем хочешь остаться?

— Нет.

— Ребекка, — он поворачивается ко мне, и я чувствую его взгляд — тяжёлый, как тогда, в участке, когда я рассказала про Джереми. — Я знаю, что был не прав. Все эти годы... Я думал, что работа — это способ обеспечить тебе лучшее. Но лучшим было не то, что я купил.

— Ты купил нам дом. Машину. Оплатил мне лучшую школу, — я перечисляю, как по списку. — Ты купил всё, кроме себя.

Он молчит.

— Я не хочу оставаться с мамой, — говорю я, и это выходит резче, чем планировала. — Она больна, и я не могу её вылечить. Но и с тобой... я не знаю.

— Ты можешь жить одна. Если хочешь. Я сниму квартиру, оплачу всё.

— Я подумаю.

Он кивает. Мы снова смотрим мультик. Майк Вазовски кричит, что он не страшный, а Салли показывает свой рык.

— Прости, — говорит отец тихо, почти шёпотом.

— За что именно? — спрашиваю я. — За то, что не заметил, как мать спивается? За то, что уходил в работу, когда она приводила любовников? За то, что я росла одна в этом доме?

— За всё.

Я не отвечаю. Потому что если начну — расплачусь. А я не плачу. Не при нём.

Мультик заканчивается. Он встаёт, выключает телевизор.

— На обед завтра буду дома. Может, приготовлю лазанью? Ты любишь лазанью.

— Ты не умеешь готовить лазанью, пап.

— Научусь, — он уходит в кабинет, и я слышу, как щёлкает замок.

Остаюсь одна. В доме, где пахнет ванилью и алкоголем. Где мать спит в спальне, а отец прячется за бумагами. Где я — лишняя. Всегда была лишней.

Суббота, 16:17. Кофейня в центре, которую Джесс называет «это будет нашим местом». Я не знала, что у нас есть предполагаемое место, но ладно.

Джесс принесла монополию. Коробка потрёпанная, видимо, из её детства — углы заклеены скотчем, на крышке чьи-то каракули.

— Мы будем делать вид, что мы нормальные подростки, — объявляет она, расставляя фишки. — Кто будет вести счёт?

— Я, — вызывается Стивен, потому что он единственный, кто умеет считать деньги без калькулятора.

Алекс сидит в углу дивана, поджав ноги, и выглядит так, будто его вытащили из постели силой. На нём та же чёрная футболка, что и вчера, джинсы с дырками на коленях — кажется, он их никогда не стирает. Сегодня он ещё более вялый, чем в понедельник. Таблетки бьют по нему, как кувалда.

— Фостер, твой ход, — Джесс кидает ему кубики. Он ловит их, но один падает на пол, укатывается под столик.

— Чёрт, — он лезет под стол, задевает головой ножку, чертыхается. Я наклоняюсь, подбираю кубик, протягиваю ему.

— Спасибо, — он бросает кубики на поле. Четыре и два. Его фишка — синий утюг — переезжает на клетку с надписью «Community Chest».

— Читай, — Джесс протягивает ему карточку.

Он читает: «Вы выиграли второй приз в конкурсе красоты. Получите 10 долларов».

— Красоты? — Стивен усмехается. — С твоими синими волосами ты бы занял первое место.

— Это расизм по отношению к синему цвету, — Алекс берёт у кассира фальшивые деньги, пересчитывает их. Раз. Два. Три. Потом снова. Забывает, сколько насчитал, начинает заново.

Я незаметно пододвигаю ему монетки, показываю пальцем: «десять». Он кивает, кладёт их в стопку.

Джесс не замечает. Она занята тем, что строит дома на своей улице.

— Фостер, ты сегодня как зомби, — говорит она, не поднимая головы. — Перестань красить волосы в синий — они высасывают твою жизненную силу.

— Это не волосы, это таблетки от аллергии, — он пожимает плечами. — Врач прописала. Теперь я сплю по двенадцать часов и вижу сны, где Монополия — это реальная жизнь, а я проигрываю.

— У тебя аллергия на школу? — Джесс усмехается.

— На людей.

Стивен хмыкает. Я молчу. Знаю правду, но не говорю — не моя тайна.

Игра тянется. Алекс постоянно теряет нить, пересчитывает деньги, пытается купить улицу, которая уже принадлежит Джесс. Она злорадствует, забирает его штраф.

— Ты специально, чтобы я выиграла? — спрашивает она.

— Специально, чтобы ты почувствовала себя умной, — он зевает. — Видимо, это легко.

Джесс бросает в него салфеткой. Он не уворачивается — салфетка падает ему на колено. Он смотрит на неё, будто не понимает, что это.

— Может, закончим? — предлагает Стивен, глядя на Алекса с беспокойством. — Ты выглядишь уставшим.

— Я всегда уставший. Это моё постоянное состояние.

Но Джесс мухлюет и выигрывает. Кто бы сомневался.

— В следующую субботу реванш! — объявляет она, собирая фишки. — Я принесу пиццу. Фостер, ты должен выспаться.

— Обязательно. Буду тренироваться спать каждый день, чтобы к следующей субботе достичь уровня «профессиональный летаргик».

Она смеётся, чмокает Стивена в висок — быстро, будто машинально — и убегает к выходу, что-то крикнув на прощание.

Стивен смотрит на меня.

— Джесс сегодня весёлая, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то.

— Она всегда весёлая, когда выигрывает. — Он помолчал. — Вы с Алексом... очень близки?

— Он мой друг, — я отвожу взгляд.

— Я вижу, — он кивает. — Ладно, мне пора. Завтра увидимся.

Он уходит, и мы остаёмся втроём — я, Алекс и пустые стаканчики на столе.

— Стивен нормальный, — говорит Алекс, глядя на дверь. — Не тупи.

— Я не тушую.

— Ты смотрела на Джесс, когда она поправляла ему воротник, как на врага народа. Не надо. У них ничего нет. Она просто... такая.

— Откуда ты знаешь?

— Я наблюдательный. В отличие от некоторых, я умею читать людей. — Он поворачивается ко мне. — У них нет химии. Они как брат и сестра, которые слишком долго живут вместе. А Стивен смотрит на тебя.

— Не говори глупости.

— Я не говорю, я констатирую. — Он встаёт, надевает куртку. — Пойдём. Я провожу тебя до дома. Пряник заскучал без меня, но ему придётся подождать.

— Ты уверен, что дойдёшь? Ты шатаешься.

— Я всегда шатаюсь. Это моя походка.

Мы идём по вечерней улице. Фонари только зажглись, и свет падает на асфальт жёлтыми кругами. Алекс говорит мало, я — ещё меньше. Но это не напрягает. С ним молчать легко.

У моего дома он останавливается.

— Спокойной ночи, Кактус.

— Спокойной ночи, Принцесска. И не забудь принять таблетки.

— Мамочка, — он ухмыляется, но глаза остаются усталыми. — Слушаюсь.

Он уходит, а я стою на крыльце и смотрю ему вслед, пока его тень не исчезает за поворотом.

Ночь. Дождь барабанит по подоконнику, как пальцы нетерпеливого пианиста.

Я лежу в кровати, смотрю в телефон — экран режет глаза, но выключить не могу. Мы с Алексом переписываемся. Он жалуется, что таблетки вызывают сухость во рту — он выпил уже литр воды, а всё равно чувствует себя как пустыня Сахара. Я пишу, чтобы он пил больше.

«Больше — значит, лопну. Я не воздушный шарик».

«Тогда смирись. Или жуй жвачку».

«Жвачка кончилась. Как и моя воля к жизни».

«Не драматизируй. Ты и так драматизируешь за двоих».

«Это моё единственное хобби. Не отнимай».

Я улыбаюсь. Потом стираю улыбку — она выглядит глупо.

Он не пишет пять минут. Потом:

«Ты завтра придёшь?»

«А куда я денусь».

«Могла бы остаться дома. Посмотреть свои документалки. Порыдать над трупами».

«Я не рыдаю. Я анализирую».

«Анализируй тогда, когда меня не будет. Потому что я, кажется, распадаюсь на части».

Я не знаю, шутит он или нет. С ним никогда не знаешь.

Печатаю:

«Завтра буду. Не распадайся без меня».

«Постараюсь. Спокойной ночи, Бекс».

«Спокойной ночи».

Я откладываю телефон, закрываю глаза. Дождь стучит, и этот звук убаюкивает.

Завтра будет новый день. В школе — привычный цирк. Алекс — вялый, но улыбающийся. Стивен — загадка, которую я не умею разгадывать. Рокс — тень, которая ходит по коридору и смотрит так, будто хочет что-то сказать, но не может.

Я засыпаю под этот ритм. И, кажется, впервые за долгое время мне не снятся кошмары.

***

Конец сентября выдался серым. Небо нависало над городом, как мокрая простыня, которую забыли снять с верёвки. Дожди шли через день, и даже в редкие часы без осадков воздух оставался тяжёлым — пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями и чем-то ещё. Чем-то похожим на гниль. Или на надежду, которая не сбылась.

Прошло две с половиной недели с того утра, когда Алекс сказал, что «почти не врал». Теперь я точно знала: он принимает таблетки каждый вечер, в девять. Иногда забывал, тогда я писала «пей, чёрт возьми», и он отвечал «да, мамочка» или «ты не мой будильник» — но пил. Потом жаловался, что от лекарств его клонит в сон, что он просыпается с головой, набитой ватой, и что вкус кофе стал ещё отвратительнее — или это его язык отвык от нормальной еды.

— Я нюхал свой кофе сегодня утром, — сказал он как-то, сидя за партой и гипнотизируя стаканчик из автомата. — Он пахнет как разочарование. С нотами дешёвого пластика и бессонницы.

— Ты пил его?

— Нет. Побоялся, что он меня вылечит. А я ещё не готов к здоровью.

Он шутил. Всё время шутил. Но за шутками я научилась видеть другое: он не срывался. Не пропадал. Не врал. По крайней мере, о важном. И это пугало меня больше, чем если бы он снова начал торговать. Если он, конечно, перестал, а не соврал в очередной раз.

Потому что если уж такой патологический лжец, как Алекс, может попытаться стать честным, то я-то почему нет?

Но я не пыталась. Я отгораживалась. От школы, от Стивена, от Джесс, которая всё чаще щебетала о каких-то планах, от отца, который начал готовить завтраки и смотреть на меня так, будто я — последняя ниточка, связывающая его с чем-то настоящим. Даже от Алекса — но с ним это выходило плохо. Он слишком хорошо чувствовал, когда я врала. Или когда я не врала, а просто молчала.

— Ты какая-то... отсутствующая, — заметил он в среду, когда мы шли по коридору. Его походка стала чуть увереннее — таблетки больше не вырубали его днём, или он просто привык.

— Я здесь, — я не смотрела на него.

— Физически — да. Ментально — ты где-то в другой галактике. Или в своём доме. И то, и другое одинаково далеко.

Я не ответила.

— Бекс, — он остановился, взял меня за локоть, повернул к себе. Жест был мягче, чем раньше. Или мне казалось. — Если не хочешь говорить — не говори. Но хотя бы не делай вид, что всё нормально. Ты выглядишь как человек, у которого внутри что-то сломалось, а он пытается это склеить без клея.

— Я всегда так выгляжу.

— Нет. Обычно ты выглядишь как человек, который готов убить любого, кто подойдёт слишком близко. А сейчас ты выглядишь как человек, которому плевать, подойдут или нет. Это хуже.

Я выдернула локоть.

— Ты теперь психолог? Таблетки добавили тебе диплом?

— Нет, таблетки добавили мне ясности. — Он не обиделся. Только посмотрел с той странной серьёзностью, которая появлялась у него в последнее время. Как будто он наконец перестал играть роль «весёлого психа» и начал быть просто... собой. Немного. — Я помню, что у твоих родителей в пятницу суд. И знаю, что ты не спала все эти дни.

— Откуда?

— Ты пишешь мне сообщения в три часа ночи. Иногда смайлики. Иногда просто «спишь?». Ты не пишешь мне в три часа ночи, если спишь.

Я вздохнула. Врать не было сил.

— Я не сплю. Думаю.

— О чём?

— О том, что будет после. Где я буду жить. С кем. — Я помолчала. — С кем не буду.

Он кивнул. Не сказал «всё будет хорошо» — не врал. Сказал:

— После пятницы ты можешь прийти ко мне. Пряник поделится диваном. Или кроватью. Или хотя бы полом, если он опять решит, что квартира — это его королевство.

— Ты меня уже задолбал.

— Эй! Я, вообще-то, предлагаю быть местом, где можно не притворяться.

Я хотела сказать что-то колкое — привычка. Но передумала.

— Спасибо, — выдавила я. Это было сложнее, чем ударить.

— Пожалуйста. — Он улыбнулся своей старой улыбкой — той, которая не касалась глаз. Но в этот раз глаза были чуть теплее. Может, таблетки давали не только побочку, но и плюсы.

Четверг прошёл в тумане. Я сидела на уроках, смотрела на доску, записывала что-то в тетрадь — и тут же забывала. В голове крутились цифры, даты, фразы из адвокатских бумаг, которые отец пытался мне объяснить, но я не слушала. Мне было всё равно, кто получит дом. Мне было всё равно, кто будет платить алименты. Я хотела, чтобы всё это кончилось. Чтобы они перестали делать вид, что когда-то любили друг друга. Чтобы я перестала чувствовать себя причиной их ненависти.

В пятницу утром я проснулась раньше будильника. За окном было темно — город ещё спал, только редкие фары прорезали тьму. Я лежала, смотрела в потолок и ждала. Чего — не знала.

Отец уехал в суд в восемь. Мать — в своей комнате, собиралась отдельно. Я слышала, как она ходит, как открывает и закрывает шкаф, как звонит кому-то и сбрасывает, не дождавшись ответа. Потом хлопнула входная дверь — и дом опустел.

Я осталась одна. Сидела на кухне, пила кофе — горький, без сахара — и смотрела на часы. Тикали. Как приговор.

Алекс написал в девять: «Как ты?»

Я ответила: «Жива».

«Это уже победа», — написал он.

Я не ответила.

Они вернулись в час дня. Я слышала, как отец открывает дверь своим ключом, как мать заходит следом, не глядя на него. Щёлкнул замок. Шаги в прихожей. Потом — тишина.

Отец заглянул на кухню. Вид у него был измождённый — галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны, под глазами залегли тени. Он посмотрел на меня, открыл рот, закрыл.

— Всё? — спросила я.

— Всё, — кивнул он. — Официально. С сегодняшнего дня мы... разведены.

Я ждала этого слова месяцами. Оно не ударило. Оно просто легло на стол между нами, как ещё один счёт за коммунальные услуги.

— Ты остаёшься здесь, — сказал он. — В доме. Я буду приезжать по выходным. Или ты можешь... как решишь.

— Я решила, — я встала. — Я остаюсь здесь. Пока не закончу школу. А потом — не знаю.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Я позвоню вечером.

— Не надо, — сказала я. — Я сама позвоню. Если будет что сказать.

Он посмотрел на меня так, будто хотел обнять. Но не сделал шага. Только взял портфель и вышел. Через минуту я услышала, как заводится машина.

Мать не выходила из своей комнаты. Я ждала. Час. Два. Потом сама поднялась наверх.

Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её плечом — она открылась шире, и я увидела мать. Она сидела на полу у кровати, прислонившись спиной к тумбочке. В руках — пустой стакан. Рядом — бутылка бренди, наполовину пустая. Или наполовину полная — смотря как считать.

— Мам.

Она подняла голову. Глаза покрасневшие, подводка потекла, волосы спутались. Она выглядела старше своих лет — не на десять, на двадцать.

— Ребекка, — её голос был хриплым, будто она кричала. Хотя она молчала всё утро. — Иди сюда. Посмотри на свою мать. Полюбуйся.

Я не двинулась.

— Он ушёл, — сказала она. — Окончательно. Даже ключи оставил в прихожей. Как будто мы были съёмной квартирой, а не семьёй.

— Вы не были семьёй, — я не узнавала свой голос. Холодный, ровный, чужой. — Вы были двумя людьми, которые жили под одной крышей и ненавидели друг друга. И меня заодно.

Она замерла. Поставила стакан на пол — аккуратно, будто боялась разбить. Потом рассмеялась. Нервно, надрывно, почти истерично.

— Тебя? — она подняла на меня глаза. — Ребекка, мы никогда тебя не ненавидели. Мы просто... забыли. Ты была слишком похожа на него. На Оливера. Такая же упрямая, такая же закрытая. Ты не давала нам подойти.

— А вы пытались?

Она замолчала. Я знала ответ. Он висел между нами, как та самая вода из-под крана — отвратительная, но единственная.

— Ты и на меня похожа, — сказала она наконец. — В этом и проблема. Такая же злая. Такая же одинокая.

— Нет, мама. Проблема в том, что ты не хочешь этого признавать.

Она всхлипнула. Слёзы потекли по её щекам, размазывая тушь чёрными потеками.

— Ты не знаешь, каково это, — прошептала она. — Быть с человеком, который тебя не любит. Который смотрит сквозь тебя. Который приходит домой только чтобы переночевать. А потом уходит. Снова и снова.

— Знаю, — я села на корточки, оказалась с ней на одном уровне. — Потому что ты делала то же самое со мной. Ты смотрела сквозь меня. Ты приходила в мою комнату только чтобы сказать, что от меня пахнет сигаретами. Ты не спрашивала, как у меня дела. Ты не замечала, что я перестала есть. Что я плачу в подушку. Что я...

Я замолчала. Не хотела говорить про ту ночь у Рокса. Не хотела, чтобы она знала. Потому что если бы она знала — пришлось бы признать, что она не защитила. Что она вообще никогда не защищала.

— Что? — она подняла бровь. В её глазах мелькнуло что-то — любопытство? Или страх?

— Ничего, — я выпрямилась. — Неважно.

— Ты всегда так говоришь. «Неважно». «Всё нормально». «Я в порядке». — Она повторила мои слова с такой издевкой, что у меня свело скулы. — Ты научилась этому у него. У Оливера. Он тоже никогда не жаловался. Просто уходил в работу и делал вид, что мы — декорация.

— Может, потому что вы и были декорацией? — я не сдержалась. — Ты изменяла ему. Не раз. Я видела. В ту ночь, когда я вернулась... после вечеринки. Ты спустилась с мужиком, запахивая халат. А он сделал вид, что ничего не заметил. Вы оба делали вид. Всю жизнь.

Мать побелела. Слёзы высохли, оставив на лице грязные дорожки.

— Ты... ты не должна была это видеть.

— Но я увидела. Как и многое другое. — Я скрестила руки на груди, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я видела, как ты пьёшь по утрам. Как ты кричишь на пустую стену. Как ты звонишь ему и молчишь в трубку, а потом плачешь. Я всё видела. И ничего не могла сделать.

— А что ты хотела сделать? — она поднялась, опираясь на тумбочку. Пошатнулась, но устояла. — Вылечить меня? Спасти? Ты — ребёнок. Ты не обязана была меня спасать. Это я должна была тебя спасать.

— Но ты не спасала.

— Потому что я сама тонула! — она повысила голос, и в этом крике было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Ты думаешь, я не знала? Думаешь, я не видела, как ты закрываешься в своей комнате, как перестала танцевать, как сломала себе жизнь из-за той аварии? Я знала. Я всё знала. Но я не могла... У меня не было сил. На тебя. На себя. На эту семью, которая разваливалась у меня на глазах.

— Так почему ты не попросила помощи? — мой голос сорвался. — Почему ты не сказала отцу? Почему не пошла к врачу? Почему ты просто... пила?

— Потому что это было легче. — Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде не было оправдания. Только констатация факта. — Потому что когда ты пьёшь — ты не чувствуешь. А когда не чувствуешь — не больно. Ты же понимаешь. Ты сама куришь.

— Это не одно и то же.

— Это всегда одно и то же. Способы разные, результат один. — Она провела рукой по лицу, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я не хотела быть такой. Я не хотела, чтобы ты видела меня такой. Но я не знала, как стать другой.

Я молчала. Слова застревали в горле, царапали, как осколки.

— Ты можешь уйти, если хочешь, — сказала она. — К отцу. Или снять квартиру. Оливер говорил, что он оплатит. Я не буду препятствовать.

— А ты? — спросила я. — Что будет с тобой?

— Буду жить. Или не буду. — Она пожала плечами. — Какая разница?

— Для меня есть, — я не планировала это говорить. Слова вырвались сами.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, будто видела в первый раз. Потом подошла, взяла за руку. Её пальцы были холодными и сухими.

— Ты хорошая девочка, Ребекка, — сказала она. — Я знаю, что ты это не слышала от меня. Но это правда. Ты всегда была хорошей. Просто я... я не умела это показывать.

— Ты не умела ничего показывать, кроме презрения.

— Потому что боялась, что если покажу любовь — ты уйдёшь. Или я уйду. Или что-то сломается. — Она отпустила мою руку. — Иди. Я хочу побыть одна.

Я кивнула. Вышла из комнаты, закрыла дверь. Спустилась на первый этаж, села на диван. Телефон завибрировал — Алекс.

«Как прошло?»

Я набрала ответ: «Отец ушёл. Мать напилась. Я в порядке».

«Ты не в порядке», — написал он. — «Но если хочешь притворяться — притворяйся. Я подожду».

Я отложила телефон. Смотрела в стену, где висела старая фотография — мы с родителями на пляже, мне лет семь. Я улыбаюсь, мать держит меня за руку, отец обнимает её за плечи. Мы выглядим счастливыми.

Фальшивка. Как и всё.

Вечером я написала Алексу: «Можно я приду?»

Он ответил через минуту: «Пряник уже освобождает диван».

Я не стала переодеваться. Накинула ту самую его кофту, сунула ноги в кеды и вышла, не сказав матери ни слова.

Она сидела в гостиной, смотрела телевизор без звука. Или не смотрела — просто сидела.

На улице моросил дождь. Я шла быстро, не замечая, как капли стекают по лицу, смешиваясь со слезами. Или это был просто дождь. Я уже не разбирала.

Алекс открыл дверь до того, как я постучала — будто ждал у окна. Пряник тут же сунул мокрый нос мне в ладонь, заскулил, закружился у ног.

— Ты похожа на утопленницу, — сказал Алекс, отходя в сторону.

— Спасибо, — я шагнула внутрь. — Ты тоже.

— Я не выходил на улицу. Я просто плохо выгляжу от природы.

Он провёл меня в гостиную. На столе стояли две кружки — с корицей и без, я узнала свою. Кофе был горячим.

— Ты знал, что я приду?

— Догадывался. — Он сел на диван, поджал ноги. — Ты не пишешь «можно я приду?» в хорошие дни.

Я села рядом. Пряник забрался между нами, положил голову мне на колени.

— Отец ушёл, — сказала я, глядя в кружку. — Мать осталась. Она будет лечиться — обещала. Или не обещала, но я сказала, что если она не пойдёт к врачу, я не буду с ней разговаривать. Это сработало. Или нет, но она хотя бы кивнула.

— А ты?

— Что я?

— Ты пойдёшь к психологу? Я хожу. Мне помогает. Немного.

— Я не ты.

— И слава богу. Один псих на нашу компанию — норма. Два — уже тусовка.

Я попыталась улыбнуться. Не получилось.

— Я чувствую себя... пустой, — сказала я. — Не грустной. Не злой. Просто пустой. Как будто внутри выключили свет.

— Это нормально, — он отхлебнул кофе. — После того как всё рушится, пустота — это первый этаж ада. Ниже только боль. Выше — принятие. Но до принятия ещё нужно дорасти.

— Ты сейчас про меня или про себя?

— Про всех. — Он посмотрел на меня. — Ты знаешь, я вчера почти не врал. Это третий день подряд. Я считаю. Думаю, это прогресс.

— Ты считаешь дни без вранья?

— Считаю дни, когда я был собой. Не тем, кого все хотят видеть. А собой.

— И как часто это случается?

— Редко. Но чаще, чем месяц назад. — Он усмехнулся. — Таблетки не делают меня счастливым. Они делают меня... присутствующим. Я здесь. Не в прошлом, не в будущем. Здесь.

Я поставила кружку, повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала я. За этот день — второй раз. Невероятно.

— За что?

— За то, что не спрашиваешь «как ты?». И не говоришь «всё будет хорошо».

— Потому что ты не знаешь, как ты. И я не знаю, будет ли хорошо.

— Именно.

Мы молчали. Пряник засопел, прижимаясь ко мне теплом и тяжестью.

— Можно, я останусь сегодня? — спросила я.

— А куда ты денешься? — он встал, принёс плед. — Я не пойду в спальню. Вдруг ты решишь сбежать под утро, а я не замечу.

— Ты всё замечаешь.

— Стараюсь.

Я легла на диван, укуталась в плед. Алекс остался сидеть в кресле — прислонившись к спинке, закрыв глаза. Я не знала, спит он или просто медитирует. Но дыхание у него было ровным, спокойным.

— Алекс, — позвала я.

— М-м?

— Я рада, что ты начал пить таблетки.

— Я тоже. — Он помолчал. — Иногда.

— А когда не рад?

— Когда чувствую себя овощем. Но овощ хотя бы не хочет наложить на себя руки. Это победа.

— Ты говоришь это так, будто победа — это когда не умер.

— А разве нет? — он открыл глаза, посмотрел на меня. В полумраке гостиной его синие волосы казались почти чёрными. — Мы живы, Бекс. Это уже что-то.

Я закрыла глаза. Дождь барабанил по подоконнику, где-то внизу включилась мсузыка, и в этом шуме не было ничего страшного. Только жизнь. Обычная, серая, иногда невыносимая — но жизнь.

***

Через неделю, в субботу, я позвонила бабушке.

Она ответила после второго гудка — будто ждала.

— Бекки! — её голос звучал так же тепло, как в детстве. Будто не прошло пять лет, будто я всё ещё бегаю по её дому в пижаме с пони. — Ты почему не звонила? Я думала, ты забыла свою старую бабушку.

— Я не забыла. — Я села на подоконник в своей комнате, поджав ноги. — Просто... много всего.

— Я знаю. Оливер звонил. Рассказал про развод. Я... я не хочу комментировать. Это не моё дело. Но ты — моё. Как ты, милая?

— Нормально. — Я помолчала. — Жива.

— Это уже что-то. — Она усмехнулась. — Знаешь, я в твоём возрасте тоже думала, что «нормально» — это приговор. А потом поняла: нормально — это когда не больно. А если не больно — можно жить дальше.

— А если больно?

— Тогда плачь. Или кричи. Или бей посуду. Главное — не молчи. Когда молчишь — боль застревает внутри. А её нужно выпускать.

Я провела пальцем по стеклу, рисуя бессмысленные узоры. Она помолчала.

— Я испекла лимонный пирог. По нашему рецепту. Приезжай, когда сможешь.

— Приеду. Обязательно.

Мы попрощались. Я отложила телефон, посмотрела на потолок.

Лимонный пирог. Детство. Мэри. Всё это казалось таким далёким, будто из другой жизни.

Но, может, в той жизни было что-то, что стоило вернуть.

***

Октябрь тянулся медленно, как жвачка на подошве. Дожди то начинались, то затихали, и воздух в школе пах мокрой одеждой и дешёвым кофе. Я привыкла к расписанию, к шкафчику, к Боу, который уже не сверлил меня взглядом каждую минуту — только иногда.

Мы сидели в столовой, занимая столик у окна. Джесс принесла журнал мод, который листала с таким видом, будто это была Библия. Стивен рядом пил чай и делал вид, что ему интересно.

Я жевала безвкусный сэндвич и смотрела на Алекса. Он сидел напротив, подперев голову рукой, и ковырял вилкой салат, который не собирался есть. Волосы сегодня были особенно яркими — он явно обновил краску.

— Фостер, — Джесс оторвалась от журнала. — Как тебе вот это платье? — она развернула страницу, где какая-то модель в обтягивающем красном позировала на фоне забора.

Алекс лениво скосил глаза, посмотрел, потом сказал:

— Как у шлюхи. Но дорогой шлюхи. Которая хотя бы берёт наличкой, а не переводами.

— Спасибо, — Джесс саркастично восприняла это как комплимент, улыбнулась и захлопнула журнал. — От тебя такое даже приятно слышать. Ты честный. — Она помолчала, потом добавила с прищуром: — Кстати, видела тебя на прошлой неделе. С Зои. Под лестницей, между химией и французским. Вы так увлечённо разговаривали. Или нет?

Алекс не поморщился. Даже бровью не повёл. Только хмыкнул.

— Мы учили французский. Я объяснял ей спряжение глаголов. Очень познавательно.

Джесс засмеялась. Я не засмеялась.

— А разве Зои не встречается с Кайлом? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Не получилось.

— Встречается, — кивнула Джесс. — Но Кайл — козёл. Она, наверное, ищет варианты.

— Или просто учит французский, — Алекс невозмутимо отправил в рот кусок салата. — Я хороший репетитор. У меня даже есть сертификат.

— Только не вляпайся в историю, — сказала я. — Кайл психованный. Он может и накостылять.

— За меня? — Алекс удивился. — Ты волнуешься? Как мило. Я растроган.

— Я волнуюсь, чтобы не убирать твои синие волосы с асфальта. Это унизительно.

— Договорились. — Он кивнул. — Я буду осторожен. Но не потому, что ты просишь, а потому что у Пряника завтра ветеринар, и я не могу пропустить.

Мы вернулись к еде. Джесс снова уткнулась в журнал, Стивен в телефон. Я смотрела в окно, где по стеклу ползли капли дождя.

— Он тебя ревнует, — сказал Алекс тихо, чтобы никто не слышал. — Стивен. Он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Это заметно.

— Мне всё равно, — ответила я.

— Врёшь.

— Может быть.

Он улыбнулся. Не своей обычной — кривой, ироничной, а какой-то другой. Почти настоящей.

— Ты тоже меняешься, — сказал я. — Понемногу.

— Я просто устал притворяться.

— Тогда мы квиты.

Мы доели молча. Когда прозвенел звонок, Джесс схватила Алекса под руку и потащила в сторону класса.

— Ты идёшь с нами, Фостер. У меня к тебе ещё вопросы про моду.

— Я ничего не понимаю в моде. Я ношу то, что не воняет.

— Это уже стиль.

Утром субботы Джесс прислала сообщение: «Встречаемся в нашей кофейне. Фостер обещал прийти. Без опозданий. Надеюсь».

Я написала: «Обещал — не значит сделает».

«Ты слишком цинична».

«Я реалистична».

«Одно и то же».

Я усмехнулась. Наверное, она права.

Кофейня была почти пустой в этот час. Стивен уже сидел за столиком с двумя кружками. Джесс принесла монополию — опять. Алекс пришёл последним, с Пряником на поводке.

— Собакам нельзя в заведения общепита, — заметил Стивен.

— Это не собака. Это мой эмоциональный талисман. Он в курсе.

Пряник улёгся у ног Алекса, положил морду на лапы и притворился ковриком.

Всё меняется. Понемногу. Маленькими шагами по битому стеклу.

Но мы идём. Не падаем. Пока.