Прекрасной юности момент.

Осторожно, честность.

Бекс знает, что я торгую. Но не знает, что я бросил терапию ещё три месяца назад. И не знает, что я звоню Лорен посреди ночи, когда паника душит так сильно, что кажется — сейчас сердце прорвёт грудную клетку.

Она могла бы рассказать отцу. Или полиции. Или просто вычеркнуть меня из своей жизни, потому что с таким, как я, иметь дело — значит подписываться на постоянную головную боль.

Но она не ушла.

Пока нет.

Вопрос только в том, сколько времени пройдёт, прежде чем она поймёт, что ошиблась.

За окном пошёл дождь. Тяжёлые капли забарабанили по подоконнику, и я встал, чтобы закрыть окно, но в последний момент передумал. Пусть будет открыто. Может, вместе с холодным воздухом в квартиру залетит что-то, что не даст мне сойти с ума до её прихода.

Или что-то, что наконец-то меня убьёт.

И то, и другое звучало неплохо.

Через сорок минут в дверь постучали. Коротко, резко — три удара, пауза, ещё два. Её стиль.

Я открыл, даже не спрашивая, кто там.

Бекс стояла на пороге, капюшон натянут на голову, с рюкзаком за плечами. В руках — пакет из круглосуточного: две банки энергетика, пачка печенья и что-то ещё, что я не разглядел. На лице — привычное «или я сейчас засну, или убью кого-нибудь, решать тебе».

— Ты выглядишь как то самое утро, — сказал я, отходя в сторону, пропуская её. — Полпятого, разбитый локоть, ты пыталась притвориться, что не рада меня видеть.

— Я и сейчас не рада, — она скинула промокшие кеды у порога и прошла в гостиную, где Пряник уже крутился у её ног, требуя внимания. — Просто твой кофе менее отвратителен, чем тот, что варят дома. — Соврала она, опять.

— Лесть. Ты становишься сентиментальной.

— А ты становишься болтливым. Заткнись и налей.

Я налил. Она села на диван, поджав ноги под себя — уже без стеснения, будто эта квартира была её второй спальней. Пряник тут же запрыгнул рядом, положил голову ей на колени, и она, поколебавшись секунду, потрепала его за ухом. Я сделал вид, что не заметил, как дрогнули её пальцы.

— Стивен задавал вопросы, — сказала она, глядя в кружку. — Спрашивал, почему я так быстро свалила. Я сказала, что устала. Он не поверил. Сказал, что у меня «напряжённый взгляд».

— У тебя всегда напряжённый взгляд. Ты похожа на кошку, которую гладят против шерсти.

— Спасибо за сравнение.

— Пожалуйста. — Я сел в кресло напротив. — И что ты ему ответила?

— Ничего. Сказала, что увидимся завтра в школе. — Она отхлебнула кофе, поморщилась. — Ты добавил корицы?

— Ты же любишь с корицей.

— Люблю. Но не когда её столько, что можно ложкой есть.

— Извини, привык. — Я пожал плечами, чувствуя, как между нами повисает что-то вязкое, невысказанное.

Мы молчали. Дождь барабанил по подоконнику, Пряник посапывал, и тишина была такой плотной, что я слышал, как бьётся её сердце. Или своё. Сложно различить в этой проклятой пустоте.

— Ты не спросишь, почему я пришла? — сказала она наконец.

— Не хочу спугнуть.

— Тупая шутка.

— Лучшее, что у меня есть.

Она поставила кружку на стол, провела ладонью по лицу — жест усталости, который я видел у неё тысячу раз, но только сейчас заметил, как глубоко запали глаза. Как бледны губы. Как напряжены плечи, будто она несёт на себе груз, который не в силах сбросить.

— Я не скажу никому, — сказала она. — Но я хочу понять одно: зачем?

Бекс смотрела мне в глаза, и в её взгляде не было ни капли той колючести, которой она прикрывалась, как щитом. Только усталость. Только вопрос, на который у меня не было ответа.

Зачем я это делаю на самом деле?

— Потому что я слабый, — сказал я, чувствуя, как слова царапают горло. — Потому что не могу остановиться. Потому что когда я курю эту дрянь или продаю её кому-то, я на секунду забываю, что моя мать повесилась, а отец сдох на грязном полу, обоссавшись от передоза. И ещё потому, что мне нравится чувствовать себя нужным. Даже если нужен я только как идиот, который может достать травки для чьей-то скучной вечеринки.

— Ты не слабый, — она покачала головой. — Ты просто сломанный. Это разные вещи.

— Какая разница? — я усмехнулся. — Сломанный стул всё равно не выдерживает, когда на него садятся.

— А его можно починить.

— Если есть клей. А у меня его нет.

— Есть, — она встала, подошла к креслу и села на подлокотник, оказавшись почти вровень со мной. — Я. И Пряник. И даже этот идиот Стивен, который до сих пор думает, что ты просто «симпатичный псих с синими волосами».

— Ты сказала ему, что я симпатичный?

— Я сказала ему, что ты идиот.

— Лучше, — я откинулся на спинку, чувствуя, как её тепло — совсем близко — пробивается сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все мои сломанные рёбра. — Но недостаточно.

— Что «недостаточно»?

— Я не заслуживаю, чтобы меня чинили.

— Это не тебе решать.

Она сказала это так спокойно, так уверенно, будто речь шла о погоде или о том, какой фильм посмотреть вечером. Будто она не только приняла тот факт, что я торгую наркотой, но и решила, что это не отменяет меня как человека.

— Ты странная, — сказал я, глядя в её карие глаза — сейчас, без маски, они казались почти чёрными. — Когда ты успела стать такой... человечной?

— Я всегда была такой. Просто прятала иголки.

— А теперь перестала?

— Теперь у меня есть тот, кто не боится уколоться.

Я отвёл взгляд в сторону, изучая ворс на потёртом ковре, словно это было каким-то нелепым произведением искусства. Отвратительная серость.

— Алекс, — сказала она тихо, почти шёпотом, — если ты умрёшь — кто будет кормить Пряника?

Я засмеялся. Нервно, надрывно, так, что из глаз чуть не брызнули слёзы.

— Ты поэтому переживаешь? Из-за собаки?

— А ты думал, из-за тебя? — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся она — колючая, неудобная, невозможная. — Самовлюблённый придурок.

— Твоими молитвами.

Она фыркнула, но не отстранилась. Сидела на подлокотнике, смотрела на меня сверху вниз — в прямом и переносном смысле. Пряник перевернулся на спину, требуя почесать живот, и я машинально потянулся к его тёплому брюху, чтобы занять руки. Потому что если не занять руки, они начнут дрожать. Или я сорвусь и скажу что-то, о чём пожалею.

— Ты такая... — начал я и замолчал.

— Такая — какая?

— Неважно. — Я соврал. Конечно, я соврал. В голове вертелось «ты такая тёплая», но это прозвучало бы как бред влюблённого идиота, а я не влюблённый идиот. Я псих с пакетиками в кармане и паническими атаками по расписанию.

— Хорошо, — она не стала давить. Просто ждала. Эта её манера — молчать и смотреть — вышибала из меня всю защитную броню быстрее, чем любой допрос.

— Бекс, — я выдохнул, чувствуя, как воздух застревает где-то в горле. — Ты знаешь про наркоту. Но ты не знаешь... остального.

— Так расскажи.

— Я пытаюсь. — Я провёл рукой по волосам, взлохматил их ещё больше, хотя куда уж больше. — Я... короче, я не просто «творчески нестабильный». У меня диагностировано. Пограничное расстройство личности. И ПТСР. Официально, со справками и рецептами.

Никогда не видел, чтобы Бекс теряла дар речи. Сейчас она замерла, даже дышать перестала. Пряник, почувствовав напряжение, прижался ко мне плотнее.

— Ты... — начала она.

— Не перебивай, — я сжал зубы. — Иначе я остановлюсь и больше никогда не скажу ни слова. Вру, конечно, скажу. Я всегда вру. Но сейчас я попробую не врать.

Она прикусила губу. Кивнула.

— Крис запихнул меня к психиатру, когда я к ним переехал. Потому что я не спал, не ел, видел мать в каждом углу. Врач сказал — ПРЛ, посттравматика и, цитирую, «склонность к саморазрушающему поведению». Выписал кучу таблеток. Я их пил. Честно. Почти год.

— А потом?

— А потом мне показалось, что я в порядке, — я усмехнулся, и эта усмешка вышла такой горькой, что даже Пряник вздохнул. — Это у меня классика. Ощущение, что ты вылечился, потому что пару дней не хотелось сдохнуть. И ты бросаешь таблетки. И всё летит в тартарары. Снова паника. Снова бессонница. Снова хочется разбить голову о стену, лишь бы в голове перестало шуметь.

— Алекс...

— Дай закончить. — Я переплёл пальцы, разжал, снова сжал. — Потом я начал курить. Думал, поможет. Не помогло, но хотя бы отключало мысли. Потом мой больной мозг выдал гениальную идею: можно продавать. За это платят деньги, на которые я могу снимать квартиру и не зависеть от Криса. Который, кстати, был прав, когда отрезал мне финансы. Потому что я бросил терапию. Я уже... — я запнулся. — Три месяца не принимаю таблетки. И не хожу к психиатру. И каждый день просыпаюсь с мыслью, что сегодня я сорвусь окончательно.

Я замолчал. В горле пересохло, будто я глотнул песка.

— Боу читал моё досье. Он дал мне визитку. Сказал, что «если решу сдаться, найдётся хотя бы один человек, который будет зол». Старый псих.

— И что? — Бекс наклонилась ближе. — Ты позвонишь?

— Не знаю. — Я честно не знал. Часть меня хотела запереться в ванной и не выходить. Другая часть хотела выбросить все пакетики в унитаз. Третья часть хотела просто лечь и не вставать. — Врать не буду — я пытался врать Боу. Сказал, что у меня всё нормально, что я справляюсь. Но он не купился. Он вообще странный — видит больше, чем надо.

— Может, он и прав.

— Может, — согласился я. Потому что спорить не было сил. — Но это не значит, что я готов бежать к психиатру и пить таблетки, от которых у меня всё плывёт и я чувствую себя овощем.

— А ты пробовал другие?

— Пробовал. Меняли. Та же херня, только цвет другой. — Я провёл пальцем по заусенцу на ладони, потянул — стало больно. Хорошо. Настоящая боль отвлекала от фантомной. — Знаешь, в чём проблема? В том, что ты не знаешь, кто ты есть. Сегодня ты человек, завтра — тень. Сегодня ты любишь, завтра ненавидишь. И нет никакой «середины». Только качели. А таблетки эти качели замедляют, но не убирают. И ты сидишь и думаешь: зачем мне медленно качаться, если я могу быстро лететь в пропасть? Хотя бы адреналин.

— Ты идиот, — сказала она, но без злости. Скорее с тем странным теплом, которое появляется, когда смотришь на побитую собаку и понимаешь, что она просто боится.

— Знаю. — Я улыбнулся, и улыбка почти получилась настоящей. — Поэтому я тебе всё это и рассказываю. Потому что если ты не ушла после «я торгую наркотой», то, может, не уйдёшь и после «у меня ПРЛ и я боюсь собственной тени».

— Собственной тени? — она приподняла бровь. — Ты боишься только своей краски для волос. И то потому, что она может выцвести.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Она встала, прошла к окну, выглянула на улицу, где дождь уже почти кончился и асфальт блестел под редкими фонарями. Потом обернулась.

— Я могу сходить как-нибудь с тобой к тому психиатру. Чтобы ты не сбежал.

— Я не сбегаю.

— Врёшь, — сказала она. Не зло. Устало, как будто уже знала этот сценарий наизусть. — Ты всегда сбегаешь. От таблеток, от Криса, от себя. Даже от собственной тени, если она слишком напоминает о прошлом.

— Я не... — начал я и осекся. Потому что собирался соврать. Очередную красивую ложь, которую сам бы проглотил с удовольствием. Что-то вроде «я справлюсь», «я скоро завяжу», «всё под контролем». Классика жанра. — Ладно, вру. Конечно, сбегаю. Это единственное, что я умею хорошо. Переезды, смены школ, новые лица — всё в мусорку, как только становится слишком тяжело. Или слишком хорошо.

— Слишком хорошо? — Бекс прищурилась.

— Вот именно. Когда начинает казаться, что жизнь налаживается — это самый верный признак, что сейчас всё рухнет. Поэтому я... — я провёл рукой по лицу, оттянул кожу под глазами, чувствуя привычную пульсацию в висках. — Поэтому я всё время держу себя в режиме «почти готов к бегству». Бросил терапию три месяца назад. Сначала пропускал приёмы, врал, что у меня всё нормально. Потом перестал пить таблетки вообще. Решил, что я лучше знаю свой организм. Идиот, да?

Она не ответила. Смотрела так, будто решала — ударить меня или обнять. Я предпочёл бы первое: боль хотя бы честная.

— Крис был в ярости, когда узнал, — продолжил я, глядя в пол. — Таблетки всё ещё лежат, наверное. Нераспечатанные. Я даже смотреть на них не мог. Потому что когда я их пил — я чувствовал себя овощем. Меня тошнило, я спал по двенадцать часов, не мог рисовать, не мог думать. А когда перестал — меня накрыло паникой. Но хотя бы я снова стал собой. Своим дерьмовым, сломанным собой.

— Это называется «синдром отмены», — заметила она с таким видом, будто прочитала это в медицинской энциклопедии. Или в очередной документалке про маньяков — там тоже часто про таблетки говорят.

— Называется как хочешь. Факт в том, что я не могу их пить. И не могу не пить. И поэтому я курю эту дрянь, чтобы хоть как-то заставить мозг замолчать. А потом продаю, чтобы было на что курить и платить за квартиру, где этот мозг пытается меня убить по ночам. — Я замолчал, чувствуя, как слова выворачивают меня наизнанку.

Она вздохнула, села на диван рядом — так близко, что я чувствовал запах её волос, дождя и дешёвого кофе. Пряник тут же переполз к ней, положил голову на колени, и она машинально погладила его за ухом.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я тоже могла бы сбежать. После той ночи у Рокса. После того, как мать привела любовника. После того, как отец сделал вид, что ничего не случилось. Но я не сбежала. Я просто выросла иголками наружу. Думала — если никто не подойдёт, никто не сделает больно.

— И как, работает?

— Как видишь. — Она невесело улыбнулась. — Ты всё равно подошёл.

Мы замолчали. Дождь за окном окончательно стих, только редкие капли с козырька барабанили по подоконнику. Где-то внизу сосед включил музыку — не рэп, а что-то старое, блюзовое. Пряник засопел, прикрыл глаза.

— Когда мне было шестнадцать, я думал, что если притворяться достаточно долго — станешь нормальным. Но эта херня не работает.

— Это называется «маскинг», — сказала она. — Я читала. У людей с расстройствами. Они притворяются, чтобы вписаться, а потом сходят с ума от усталости.

— Ты теперь психолог?

— Я теперь тот, кто смотрит документалки про маньяков и делает выводы. — Она помолчала. — А ещё я теперь тот, кто сидит и в квартире у психа с синими волосами и пытается убедить его не сдохнуть до утра.

Я хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого рассмеялся. Нервно, почти истерично.

— Боже, Бекс, ты умеешь выбирать компанию.

— Взаимно, Принцесска.

Я откинулся на спинку, прикрыл глаза. В голове шумело — от недосыпа, от кофеина, от всей этой исповеди, которую я не планировал, но вывалил на неё, как мусор из переполненного ведра.

— Это странно. Сидеть в приёмной, пока твой друг на приёме у психиатра. Что ты скажешь? «Я просто жду, когда ему выпишут таблетки, от которых он перестанет видеть умершую мать в каждом углу»?

— Я скажу, что жду друга. — Она пожала плечами. — Или могу сказать, что у меня синдром Туретта, и ты мой сопровождающий. Это всех отпугивает.

Я засмеялся — на этот раз легче, почти без истерики.

— Ты ненормальная.

— Психиатр — это то место, куда ходят ненормальные. Так что welcome to the club, Принцесска.

***

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в лицо.

Не в переносном смысле — Пряник стоял надо мной, свесив уши, и его мокрый нос почти касался моего носа. Из пасти пахло чем-то средним между кормом и старой обувью. Отличный способ начать день.

— Отвали, — прохрипел я, отталкивая его морду. Пёс обиженно вздохнул и переполз на другой конец кровати, где снова улёгся, заняв всё свободное пространство. Грёбаный кровать-псо-заменитель-человека.

Я сел, почувствовал, как хрустнула шея — спал в позе креветки, потому что Бекс забрала на диван единственную нормальную подушку. Я вылез из спальни. Она всё ещё лежала на диване, свернувшись калачиком, укутанная в мою кофту, которую так и не вернула. Рыжие волосы разметались по подушке, веснушки выделялись на бледной коже, и она выглядела почти... спокойной. Без этой вечной маски «отойди — убью».

Спит как убитая. Ирония.

На цыпочках прошёл на кухню, поставил чайник. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от вчерашнего признания. Бекс знает про ПРЛ. Бекс знает про ПТСР. Бекс знает про наркоту. Чёрт, я рассказал ей больше, чем Крису за два года. И она не сбежала. Пока не сбежала.

Но сбежит. Все сбегают. Рано или поздно.

Я сжал кружку так, что ручка треснула. Керамическая крошка впилась в ладонь — маленькая, но реальная боль, которая не давала провалиться в привычную спираль.

— Я могу сходить как-нибудь с тобой к тому психиатру.

Сказала. И я почти поверил. Почти. А потом проснулся, и мой мозг, как обычно, включил режим «ты ничтожество, она просто жалеет тебя, она уйдёт, как только ты перестанешь быть интересным кейсом».

— Идиот, — прошептал я, обращаясь к себе, к чайнику, к Прянику, который уже ковылял на кухню в надежде на завтрак. — Ты, блядь, идиот. Решил, что если расскажешь правду — станет легче? Не станет. Стало только хуже. Теперь она знает, какой ты сломанный, и будет смотреть на тебя как на хрустальную вазу. «Ой, Алекс, не надорвись, у тебя же ПРЛ». Тошнота.

Я заварил кофе. Чёрный, горький, без сахара — чтобы язык сводило, чтобы желудок скручивало, чтобы хоть что-то чувствовать, кроме всего этого.

Из гостиной донеслось шуршание. Бекс возилась, потом появилась на пороге — растрёпанная, с опухшими глазами, в моей кофте, которая болталась на ней как мешок для трупов.

— Ты будильник сломал? — спросила она хрипло. — Или решил, что я должна проспать школу, чтобы ты мог нормально попить кофе?

— Я и без этого нормально пью кофе, если ты ещё не заметила, — ответил я, протягивая ей вторую кружку. Кофе пролился на палец — обжёгся, не обратил внимания. — А будильник я выключил. Ты храпела так, что на него жалко было смотреть.

— Я не храплю.

— Храпишь. Как Пряник, только громче. Я думал, у меня в квартире завёлся медведь.

Она закатила глаза, но кружку взяла. Сделала глоток, поморщилась.

— Ты опять не пожалел корицу?

— Я пожалел своё кофе. Его не надо портить сладостями. Это напиток для самоубийц, а не для десертных барышень.

— Для самоубийц? — она приподняла бровь, усаживаясь на табуретку. Кофта сползла с плеча, оголив ключицу. Я сделал вид, что не заметил. — Ты поэтому пьёшь его литрами? Чтобы легче было прыгнуть с моста?

— Я пью его, чтобы не спать. Если я не сплю, я не вижу снов. Если я не вижу снов, я не вижу мать с ремнём на шее. Ты хотела честность? Получи.

Она не отвела взгляд. Я ожидал, что она скажет «извини» или «мне жаль», но она сказала:

— Эффективно. Но тупо. Ты можешь не спать максимум дня три, а потом твой мозг вырубится в любом случае. И придут не только сны, но и галлюцинации. Я в одной документалке видела — у парня шизофрения началась от хронического недосыпа. Хочешь компанию к ПТСР?

— Мечтаю. Будет весело. Я и шизофрения, ты и документалки про маньяков. Идеальный дуэт для прогулок в парке. «Смотри, мам, тот дядя разговаривает с деревом». «А эта тётя показывает, как правильно перерезать горло».

— Я не тётя. — Она сделала ещё глоток, не поморщившись. Привыкла к горькому. Или просто не хотела показывать слабость. — И разговаривать с деревьями нормально, если ты язычник. Ты язычник?

— Я агностик с уклоном в саморазрушение.

— Звучит как название инди-группы, которая выступает в подвалах и поёт о том, что жизнь — говно.

— Мы бы назывались «Пепел и ирония».

— А первый альбом — «Твоя мать всё равно гордилась бы тобой, если бы не повесилась».

Я поперхнулся кофе. Не от смеха — от того, как точно она попала в яблочко. Чёртова колючка.

— Ты жестокая, Бекс.

— Мы договорились не врать. — Она пожала плечами, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Или мне показалось. С моим зрением и моим мозгом могло показаться что угодно. — И потом, это была шутка. Терапия чёрным юмором.

— Работает, — признал я. — Немного.

Она кивнула, допила кофе, поставила кружку на стол. Посмотрела на часы на стене — те самые, которые тикали так громко, что хотелось выкинуть их в окно вместе с соседским рэпом.

— Нам пора в школу. Если мы опоздаем, Боу устроит допрос. А он, кажется, единственный учитель, который реально переживает, если кого-то нет. Раздражает.

— Мне тоже кажется, что он подозревает меня в чём-то. Ну, не считая, конечно, моих заболеваний в досье. — Я провёл пальцем по трещине на кружке. — Старый псих. Но, знаешь... он не первый, кто заметил. Учитель в Чарльстоне, когда я учился в восьмом, сказал Крису, что я «слишком замкнут и нуждаюсь в поддержке».

— Ты не виноват.

— Я знаю. — Я соврал. Я всегда знал, что виноват. Если бы я не спал, если бы услышал, если бы выломал дверь раньше... — Ладно, хватит. Идём. Ты собираешься идти в моей кофте? Потому что в школе подумают, что ты меня трахаешь. Или что я тебя трахаю. Или что мы оба трахаемся с реальностью, а это уже никому не интересно и звучит паршиво.

Она фыркнула, скинула кофту, поправляя футболку в которой осталась, и бросила её мне в лицо.

— На, засунь в стирку. И не говори глупостей. Даже если бы я захотела тебя трахнуть, ты бы не заметил — ты слишком занят ненавистью к себе.

— Потому что я романтик в душе. Романтика и самобичевание — два столпа моей личности.

Она пошла в ванную, что-то буркнув про «сине-зелёного клоуна». Я остался на кухне, сжимая её кофту — ещё тёплую, с запахом её духов и сигарет. Идиот. Положи. В стирку. Сейчас же.

Пряник ткнулся носом мне в ногу, напоминая, что его забыли покормить. Я насыпал корма, налил воды, потрепал за ухом.

— Ты единственный, кто меня не предаст, да? — спросил я шёпотом. — Потому что у тебя нет выбора. Я твой хозяин. Ты привязан ко мне договором и инстинктами. А она... у неё есть выбор. И она выберет уйти. Всегда выбирают уйти.

Пряник гавкнул, будто сказал «заткнись и дай ещё корма».

— Ты прав. Заткнусь.

***

Неделя после той ночи тянулась как жвачка, прилипшая к подошве. В школе — привычный цирк: Боу сверлит взглядами, Рокс делает вид, что меня не существует, Джесс пытается втянуть меня в светскую жизнь, а Стивен... Стивен смотрит. Много. Слишком.

Каждый день я ждала, что Алекс скажет: «Завтра иду, пойдёшь?» Но он молчал. И я молчала — не потому, что не хотела спрашивать, а потому что знала: если начну давить, он наденет свою дурацкую улыбочку и соврёт. А врать он умеет. Как дышать. Как проклинать себя по утрам.

К среде я почти убедила себя, что он забыл. Или передумал. Или, что вероятнее, решил, что «сам справится» — классика для тех, кто никогда не справляется.

В четверг вечером он написал: «Завтра меня не будет. Скажешь Боу, что я сдох?»

Я ответила: «Скажу, что у тебя обострение сине-волосатости. Он поверит».

«Отличный план. Я в деле. Если спросит про домашку — скажи, что я украл ответы у инопланетян».

Больше ничего. Ни слова про психиатра. Ни слова про «я записался». Я тупо смотрела в экран и чувствовала, как внутри закипает злость — не на него, на себя. Потому что я не спросила. Потому что боялась услышать «не твоё дело».

В пятницу его правда не было.

Я стояла у шкафчика и делала вид, что ищу учебник, которого там не было. Джесс подошла с двумя стаканчиками кофе, сунула один мне.

— Ты чего такая кислая? Стивен сказал, что твой синеволосый друг заболел? Или просто решил прогулять?

— Откуда Стивен знает? — ляпнула я, принимая кофе. Горький. Без сахара. Как я люблю. Или уже нет?

— Он спросил у Кайла. Кайл сказал, что видел его утром возле клиники на Миссион-стрит. — Джесс отхлебнула из своего стакана, не моргнув глазом. — Ты в курсе?

Я замерла.

Клиника на Миссион-стрит. Психиатрическое отделение. Я гуглила его адрес, когда Алекс впервые сказал про диагноз. На всякий случай. Чтобы знать, куда бежать, если он сорвётся.

— Не в курсе, — соврала я. — Может, у него аллергия на школу. Или на Боу.

— У всех на Боу аллергия, — хмыкнула Джесс, но в глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли тревога. — Ладно, не лезу. Но если он решил откиснуть в пятницу, мог бы придумать что-то пооригинальнее.

Она ушла к своему шкафчику, оставив меня с кофе и мыслью, которая пульсировала в висках: Он пошёл. Без меня. Один.

Это было правильно. Это было его решение. Но от этого не становилось легче.

Весь день я прокручивала в голове сценарии. Он сидит в приёмной. Заполняет анкеты. Его спрашивают про суицидальные мысли, а он врёт, что их нет, — потому что врать легче, чем говорить правду. Или не врёт. Или говорит, а потом выходит и напивается в первой попавшейся забегаловке где не спросят документы.

Уроки прошли мимо. На химии мисс Мартин что-то вещала про соединения, но я смотрела в окно и считала минуты до звонка. Стивен, сидевший рядом, пару раз что-то спросил, я ответила односложно, и он отстал.

После школы я набрала Алекса. Гудки. Потом ещё раз. Гудки. Сбросила, написала: «Ты жив?»

Ответ пришёл через несколько часов, когда я уже была дома, сидела на подоконнике и дымила последней сигаретой. Короткое сообщение: «Жив. Завтра расскажу».

— Завтра, — прошептала я, глядя на экран. — Конечно, завтра.

Я не стала отвечать. Не стала спрашивать, почему он не взял трубку. Просто затушила бычок об банку из-под красок и пошла спать. Потому что если бы я написала ещё что-то, то сорвалась бы. И сказала бы то, о чём потом пожалею. Например: «Ты обещал, что я могу пойти с тобой». Или: «Ты мне не доверяешь». Или: «Я волновалась, идиот».

Нельзя показывать слабость. Иголки нужны, чтобы защищать, а не чтобы их вырывали.

В дверь постучали три раза. Коротко, резко — его стиль. Я спустилась, даже не переодеваясь — в пижамных штанах и растянутой футболке. Открыла.

Алекс стоял на пороге, привалившись плечом к косяку. Синие волосы сегодня были особенно яркими — словно он их заново покрасил. Под глазами круги, как карта метро. В руках — два стаканчика кофе и бумажный пакет из пекарни.

— Ты выглядишь как дерьмо, — сказал я, отходя в сторону, пропуская его.

— Взаимно, — он шагнул внутрь, скинул кроссовки. — Я принёс кофе и пончики с посыпкой. Ты любишь с посыпкой. Или ненавидишь? Соври, пожалуйста, чтобы я не чувствовал себя идиотом.

— Люблю. — Я закрыла дверь. — С посыпкой. Просто обычно не признаюсь.

— Прогресс. — Он прошёл на кухню, поставил стаканчики на стол, высыпал пончики на тарелку. Сам сел на стул, откинулся на спинку, закрыл глаза. — Почти неделя честности, а я ещё не умер. Правда, и не жил особо.

Я села напротив, взяла кофе. Ждала.

Он молчал. Минуту. Две. Я слышала, как тикают часы в гостиной — отец зачем-то купил их с боем, и теперь они отбивали каждую гребаную секунду, как приговор.

— Я ходил, — сказал он наконец, не открывая глаз. — В пятницу. К психиатру.

— Знаю.

Он открыл глаза, посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Откуда?

— Кайл видел тебя у клиники на Миссион. Джесс передала мне. Стивен передал Джесс. Школьный телеграф работает быстрее интернета.

— Чёрт. — Он провёл рукой по лицу. — Нужно было надеть парик. Или сказать, что иду проверять простату. Это было бы забавно.

— Ты мог бы просто сказать мне. Я бы не пошла за тобой. Если бы ты не хотел.

— Я знаю. — Он взял пончик, повертел в пальцах, положил обратно. — Поэтому и не сказал. Потому что если бы я сказал, ты бы спросила «как прошло». А я не знал, как прошло. И думал, что если я один схожу и всё будет нормально, то смогу прийти и сказать «всё нормально». Но это была бы ложь.

— И что, не нормально?

— Нормально, — он поморщился. — То есть, никакой катастрофы. Я не закричал, не убежал, не ударил врача. Хотя хотел. В первой же минуту. Она спросила: «Как вы себя чувствуете?», а я чуть не ответил: «Как говно в унитазе, которое забыли смыть». Но сдержался. Сказал «нормально». Это была первая ложь за сорок минут приёма.

— Ты считал?

— Я считал всё. Каждую минуту. Каждый раз, когда врал. — Он отхлебнул кофе, поставил стакан, и я заметила, что его пальцы дрожат. Не сильно, но заметно. — Она спросила про таблетки. Я сказал, что не пью. Это правда. Спросила, почему. Я сказал, что от них я чувствую себя овощем. Спросила, пробовал ли я другие. Сказал, что пробовал. Всё правда. Потом спросила про панические атаки. Сколько раз в неделю. Я соврал. Сказал — два-три. А их пять-семь. Иногда больше. Но я не мог сказать «каждый день, каждый божий день я просыпаюсь и думаю, не последний ли он».

— Ты поэтому не взял трубку? — спросила я тихо. — Потому что врал и боялся, что я услышу?

— Нет. Я не взял трубку, потому что после приёма я сидел на скамейке у клиники и тупо смотрел на рецепт. И думал: если я сейчас услышу твой голос, то расплачусь. А я не плачу. Я не плакал с тринадцати лет. С тех пор, как... — он не договорил.

— Никто не видел? — я встала, обошла стол, села на стул рядом. Не слишком близко — иголки, знаете ли. — Ты плакал?

— Нет. — Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая пустота, что мне захотелось ударить его. Или обнять. И то, и другое, но сначала ударить, потому что обнимать сейчас было бы слишком. — Я чуть не заплакал. Это считается?

— Считается как прогресс.

Он криво усмехнулся. Взял пончик, наконец откусил — посыпка осыпалась на стол, на его чёрную футболку.

— Она выписала новые таблетки. Другие. Сказала, что они не должны вызывать такой сильной апатии. Но я не уверен. Она не я. Она не знает, как мой мозг реагирует на всякую дрянь.

— А ты знаешь?

— Я знаю, что боюсь, — сказал он, жуя, — но это не помешало мне купить их по дороге к тебе. — Он кивнул на пакет из аптеки, который я только сейчас заметила — белый, с зелёным крестом, стоял на полу у его ног. — Не открывал. Просто купил. Думаю, это тоже прогресс.

— Огромный, — согласилась я. — Ты купил таблетки, которые боишься пить. Это как купить абонемент в спортзал и не ходить.

— Спасибо, что веришь в меня.

— Я не верю. Я констатирую факты.

Он засмеялся — коротко, хрипло, почти без иронии. Потом откинулся на спинку, уставился в потолок.

— Она спросила, есть ли у меня кто-то, кто может поддержать. Я сказал, что есть пёс. И одна колючая рыжая девчонка, которая смотрит документалки про маньяков и не боится, что я её прирежу во сне.

— Ты не прирежешь. Ты слишком ленивый для убийств.

— Это правда. Я предпочитаю, чтобы меня убивали. Меньше ответственности.

Я взяла пончик — с шоколадной посыпкой, потому что с сахарной он уже съел. Надкусила. Сладко. Приторно. Почти как ложь.

— И что теперь? — спросила я. — Ты будешь их пить?

— Не знаю. — Он сел прямо, взял стакан, сделал глоток. — Я подумаю. Может, начну сегодня, а может в воскресенье. Чтобы если вырублюсь, у меня был выходной, чтобы отойти.

— Умный план.

— Я иногда умный. Просто обычно это не видно из-за синих волос и дурацких шуток.

Мы молчали. Доедали пончики. Пили кофе, который давно остыл. Где-то на улице залаяла собака. Отец, наверное, уехал на работу — в доме было тихо. Мать, вероятно, ещё спала, укрывшись с головой одеялом, чтобы не видеть солнечный свет, который напоминал, что она жива.

— Я не хочу, чтобы ты волновалась, — сказал Алекс, глядя в стол. — Поэтому я не сказал про пятницу. Потому что если бы ты знала, ты бы сидела и ждала моего сообщения. Или не ждала, но делала вид, что не ждёшь. А я не люблю, когда люди ждут. Это давит.

— А я не люблю, когда мне врут. Даже если враньё — «это ради твоего блага».

— Я знаю. И поэтому я здесь. — Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. — Я мог бы продолжать врать. Сказать, что ходил к стоматологу. Сказать, что меня вырвало и я не пошёл в школу. Сказать, что у меня умерла бабушка. Но моя бабушка умерла, когда мне было семь, и я уже использовал эту отмазку три раза в разных школах. Не работает.

— Ты поэтому сменил фамилию? Чтобы учителя не проверяли?

— В том числе. — Он усмехнулся. — Но сейчас-то я зачем-то рассказываю правду. Хотя мог бы соврать. Легко. Как дышать.

— Алекс, — сказала я. — Если ты начнёшь пить эти таблетки и почувствуешь себя дерьмово, ты мне скажешь? Или снова соврёшь, что всё нормально?

Он задумался. Минуту. Серьёзно, не театрально — я видела, как шестерёнки в его голове крутятся, подбирая ответ.

— Я скажу, — наконец выдавил он. — Но, возможно, не сразу. И, возможно, сначала совру. А потом скажу правду. Это такая... стадия отрицания. Ты не против?

— Я против. Но я ничего не могу с этим сделать, кроме как быть рядом и ждать, пока ты перестанешь притворяться, что ты в порядке.

— Может, я никогда не перестану.

— Может, и нет. — Я взяла его стакан, допила остатки кофе — горькие, холодные, почти невкусные. — Но я хотя бы буду знать, что ты пытаешься. Это больше, чем ничего.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, будто видел в первый раз. Потом встал, потянулся к пакету. Достал маленькую оранжевую баночку с белой крышкой — аптечную, с наклейкой, где его имя, дозировка и предупреждение: «Может вызывать сонливость. Не управлять автомобилем». Алекс повертел её в руках, открыл, вытряхнул одну таблетку на ладонь. Маленькую, белую, почти безобидную на вид.

— Хочешь быть моим свидетелем? — спросил он, сжимая её в кулаке. — Или соучастником?

— Это зависит от того, умрёшь ты или нет.

— Я не умру. — Он покачал головой. — Ну, может, не сегодня. — Разжал кулак, положил таблетку под язык, запил остатками кофе. Проглотил. Поморщился, будто проглотил не лекарство, а кусок стекла. — Если через час меня вырвет, ты убираешь.

— Договорились.

Он сел обратно, вытянул ноги, положил голову на стол — прямо на крошки от пончиков. Придурок. Я сидела рядом, смотрела на его синие волосы и думала: какого чёрта мы оба такие сломанные? И почему, когда два сломанных человека рядом, это не становится вдвое больше боли? Почему это становится... чуть легче?

— Бекс, — сказал он, не поднимая головы.

— М-м?

— Спасибо, что не спросила «ну как?».

— Я не спрашиваю, потому что ты всё равно соврёшь.

— Правда, — согласился он. — Но я хотел бы не врать. Хотя бы тебе.

— Тогда не ври.

— Попробую.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Может, таблетки уже начали действовать. Может, он просто устал. Я не знала. И не спрашивала.

Через час его не вырвало. Через два он уснул на стуле, уронив голову на сложенные руки. Я накрыла его пледом, и пошла в душ.

Отец вернулся ближе к вечеру, увидел Алекса на кухне, спящего, поднял бровь, но ничего не сказал. Только взял папку с бумагами и ушёл в кабинет.

Мать не выходила весь день — только раз я услышала, как она включила воду в ванной. Или плакала. Сложно различить.

Алекс проснулся в шестом часу, потянулся, хрустнул шеей.

— Я умер?

— Нет. Но ты храпел так, что соседи вызывали полицию.

— Классика. — Он посмотрел на пустую тарелку из-под пончиков, на мою кружку, на оранжевую баночку, которая так и лежала на столе. — Знаешь, я чувствую себя... нормально. Не «отлично», но нормально. Как будто внутри что-то... успокоилось. Или просто сдалось.

— Может, это таблетки.

— Может, я просто хочу в это верить. Они так быстро не работают.

Он встал, собрал баночку, сунул в карман. Подошёл ко мне — я сидела на диване в гостиной, смотрела телевизор, не включая звук. Просто бегающие картинки.

— Я пойду, — сказал он. — Пряник заждался. И нужно купить нормальной еды, а не пончиков, иначе я умру от диабета раньше, чем от панических атак.

— Умный план.

— Я иногда умный.

Он натянул кроссовки, уже взялся за дверную ручку, но остановился.

— Бекс.

— М-м?

— Ты спросишь меня в понедельник, как я?

— Спрошу.

— Я постараюсь не врать.

— Постарайся.

Он ушёл. Я осталась сидеть на диване, чувствуя, как пустота в доме становится всё больше. Отец в кабинете перекладывал бумаги. Мать в спальне, наверное, пила бренди прямо из горла.

Я взяла телефон, открыла чат с Алексом.

«Если передумаешь врать — хотя бы соври красиво. Чтобы я могла сделать вид, что поверила».

Ответ пришёл через минуту:

«Я сегодня почти не врал. Это был рекорд. Может, поставлю табличку на дверь: "Осторожно, честность"».

Я отложила телефон. На экране всё ещё горела его последняя строчка — «Я сегодня почти не врал».

Почти.

За окном темнело. В доме пахло остывшим кофе, пончиками и одиночеством. Я закрыла глаза и представила, что Алекс всё ещё сидит на кухне, спит, уронив голову на стол. И дом не кажется таким пустым.

Может, это и есть то самое «почти».