Прекрасной юности момент.

Никогда не показывай свои карты. Особенно тем, кто знает, как ты выглядишь, когда проигрываешь.

Воскресенье наступило слишком быстро — как будто субботу кто-то украл. Или я её проспала, что, в принципе, одно и то же.

Я стояла перед открытым шкафом уже пятнадцать минут и тупо смотрела на вешалки. Чёрное, серое, ещё более чёрное. Мой гардероб выглядел так, будто я готовилась к собственным похоронам. Алекс, развалившийся на моей кровати с телефоном в руках, уже успел прокомментировать каждую вещь, которую я достала.

— Это платье делает тебя похожей на учительницу, у которой украли последнюю радость в жизни, — сказал он про тёмно-синее. — А это, — он указал на чёрную водолазку, — на девушку, которая пишет стихи о смерти в «Твиттере» и слушает депрессивный рок, чтобы казаться глубже.

— Я не слушаю депрессивный рок, — буркнула я, швырнув водолазку обратно в шкаф. — И в «Твиттере» ничего не пишу. Меня там уже давно нет. Это для тех, у кого ещё остались иллюзии.

— Тогда бери её. Будешь в образе «я слишком стара для этого мира, но мама не разрешает умирать до выпускного».

— Я не хочу быть в образе. Я хочу просто... не выделяться.

— С твоими рыжими волосами? — он хмыкнул и наконец оторвал взгляд от экрана. — Удачи. Ты выглядишь как спичка, которая вот-вот подожжёт весь этот цирк. Единственный способ не выделяться — это сбрить их налысо и сказать, что у тебя рак. Но это уже слишком даже для моего чувства юмора. И, кстати, даже лысой ты будешь выделяться — своей нечеловеческой злобой.

— Ты идиот, — я закатила глаза и вытащила тёмно-бордовый свитер, который когда-то купила на распродаже и ни разу не надела. — Что с этим?

Алекс прищурился, оценивая, потом кивнул:

— Приемлемо. Цвет запёкшейся крови — всегда в моде. Особенно если кто-то решит тебя сегодня довести до этой самой крови. Добавь джинсы с дырками на коленях — будешь выглядеть как жертва неудачного хобби, но хотя бы без намёка на попытку кому-то понравиться.

— Я не пытаюсь никому нравиться. У меня аллергия на попытки понравиться — сразу начинается сыпь в виде отвращения к себе.

— Именно поэтому ты уже двадцать минут мучаешь шкаф, а не надела первое, что попалось, — он перевернулся на живот, подпер голову руками и уставился на меня с той мерзкой проницательностью, которая появляется у людей, когда они слишком много знают о твоих слабостях. Потому что они сами такие же. — Ты хочешь понравиться Стивену. Признай это, и станет легче. Не мне — себе хотя бы.

— Я хочу, чтобы меня не считали городской сумасшедшей, которая проводит выходные, разглядывая потолок и слушая, как родители делают вид, что не ненавидят друг друга. Это разные вещи.

— О да, конечно. Потому что Стивен, британец с серёжкой в носу и ангельским терпением, который привёз тебя домой под дождём и не попытался залезть в трусы, что уже делает его святым, достойным канонизации, — тебе абсолютно безразличен. — Алекс издевательски улыбнулся. — Знаешь, Ребекка, у тебя есть редкий талант врать себе так убедительно, что ты сама веришь. Я бы даже похлопал, если бы не боялся разбудить твоё эго. Оно и так слишком громкое.

— Я сейчас задушу тебя подушкой, — спокойно сказала я, натягивая свитер поверх майки. — И никто даже не заподозрит, что это было убийство. Скажут: «Бедный мальчик с синими волосами, наверное, передознулся чем-то не тем. Опять эти подростки».

— Передоз от чего? От отсутствия сна и язвительных комментариев? — он засмеялся, но в смехе проскользнуло что-то горькое. Что-то, что напомнило мне его рассказ. О матери. О ремне. О том, как он стоял в дверях и не мог закричать, потому что крик застрял в горле, превратившись в петлю. — Кстати, твой свитер. Мне нравится. Делает тебя похожей на училку, которая втайне от всех пишет диссертацию о том, как эффективнее прятать трупы. Идёт тебе этот академический психоз.

— Тебе идёт только одно — молчать, — огрызнулась я, но внутри что-то дрогнуло.

Я отвернулась, чтобы он не заметил, как дрогнуло моё лицо. Не хватало ещё, чтобы он увидел во мне жалость. Жалость он ненавидел больше, чем мёртвого отца. Или, может быть, так же сильно, но просто не умел показывать.

— Ещё одно острое словечко, и я скажу Стивену, что ты на самом деле носишь пижаму с единорогами.

— Не посмеешь.

— Спорим?

— Спорим? — Алекс отложил телефон и посмотрел на меня с таким прищуром, будто уже прикидывал, в какой розовый оттенок меня выкрасить.

— Если выиграю — ты месяц не куришь свою дурацкую траву. Если проиграю — сама покрашусь в розовый.

Его лицо на секунду потеряло всё выражение. Потом он тихо рассмеялся — тем самым смехом, который звучал как трещина в асфальте.

— Ты серьёзно? Месяц без травы? Ты хочешь моей смерти или просто любишь смотреть, как люди мучаются?

— Второе. Идёт?

— Идёт, — он кивнул, но я заметила, как дрогнули его пальцы. — Только ты всё равно проиграешь. Потому что с твоим везением и социальными навыками...

— Мои социальные навыки прекрасны. Я просто не разбазариваю их на каждого встречного.

— Ага. Ты их запрятала так глубоко, что даже полиция с собакой не найдёт. — Алекс встал с кровати, поправил куртку. — Пошли, а то опоздаем, и Стивен решит, что мы отменились. Этот британец слишком вежливый, чтобы напомнить, но слишком терпеливый, чтобы ждать вечно. Бесит.

— Тебя бесит, что кто-то вежливее тебя? — я засунула телефон в карман джинсов.

— Меня бесит, когда кто-то притворяется лучше, чем есть на самом деле. — Он бросил взгляд на дверь. — Стивен притворяется. Я это чую. Как запах дешёвых духов на уставшей женщине — вроде приятно, но внутри уже тошнит.

Я не стала спрашивать, откуда он знает, чем пахнут уставшие женщины. Догадаться было нетрудно.

Джесс подъехала через десять минут, сигналя так, будто мы грабили банк, а она была на подхвате. Стивен сидел на переднем сиденье, обернулся, когда мы забрались на задний ряд, и улыбнулся той своей спокойной улыбкой, которая почему-то раздражала Алекса больше, чем любые оскорбления Рокса.

— Выглядишь лучше, чем в прошлый раз, — сказал он мне. — Выспалась?

— Определение «лучше» растяжимо, — ответила я, пристёгиваясь. — Но да, сегодня я не выгляжу как зомби с похмелья. Только как зомби без похмелья.

— Прогресс, — кивнул Стивен.

Джесс завела двигатель и бросила в зеркало заднего вида короткий взгляд на Алекса.

— А ты, синеволосый, будешь сегодня паинькой или мне приготовить отмазку для полиции?

— Я всегда паинька, — Алекс откинулся на сиденье, положил руку на спинку моего сиденья. — Просто иногда паинькам везёт, и их не ловят.

— У меня есть знакомая в участке, — заметила Джесс, сворачивая на шоссе. — Она быстро отличает случайность от умысла.

— Отлично. Тогда познакомь меня с ней. Я люблю женщин в форме. У них, по крайней мере, видно, что они не боятся испачкать руки.

Стивен хмыкнул, но ничего не сказал. Джесс закатила глаза, но промолчала. Я смотрела в окно и считала фонарные столбы, чтобы не думать о том, что через полчаса мне придётся находиться в одной комнате с Джонатаном Роксом.

Мы ввалились в дом этого парня из футбольной команды — кажется, его звали Кайл, но я не была уверена, да и, честно говоря, мне было плевать. Огромный особняк в стиле «папины деньги не знают границ»: мраморные полы, хрустальные люстры, которые кто-то в здравом уме не повесил бы в доме, где собираются пьяные подростки, и музыка, от которой вибрировали стёкла. И кости в груди.

Запах дешёвого виски, травы и пота ударил в лицо, как мокрая тряпка. К этому примешивалось что-то приторно-сладкое — может, ванильный ароматизатор из дешёвых электронок, может, чьи-то духи, может, запах разложения, который я чувствовала только в своих кошмарах.

— Как говорил мой дед, «в аду, наверное, так же пахнет, но там хотя бы нет очереди за выпивкой», — прокомментировал Алекс, оглядывая толпу с ленивым презрением. — Смотри, Бекс, здесь даже есть аквариум. Для золотых рыбок. Интересно, их тоже кормят просроченным пивом или только гостей?

— Не начинай, — попросила я, вцепившись в лямку рюкзака так, что костяшки побелели.

— Я ещё не начал. Это была репетиция. Основное представление начнётся, когда я увижу Рокса.

Алекс оглядел гостиную с таким видом, будто выбирал место для засады. Потом его взгляд упал на диван, где какой-то парень уже отключился лицом в чужую футболку, и он довольно усмехнулся.

— Видишь вон того? — он кивнул в угол комнаты, где Кайл — хозяин дома — разливал что-то мутное из пластиковой бутылки. — Типичный «папин мальчик, который никогда не видел, как мать плачет в ванной». Смотри, как он улыбается. У людей, которым нечего скрывать, такие улыбки не бывают.

— Может, он просто пьян, — буркнула я.

— Пьяные улыбаются, когда им весело. А этот улыбается, когда на него смотрят. Разница есть.

Стивен, который всё это время стоял чуть позади и молчал, наконец шагнул вперёд.

— Я возьму нам напитки, — сказал он так спокойно, будто мы пришли на чаепитие к его бабушке. — Что будешь, Ребекка?

— Воду. Не из-под крана.

— А ты, Алекс?

— Виски. Двойной. Без льда. И не смотри на меня так, Бекс, я сегодня паинька, паинькам иногда можно.

— Паинькам можно молоко, — отрезала я.

— Тогда молоко с виски. Это называется «молочный коктейль для взрослых, у которых детство кончилось слишком рано».

Стивен усмехнулся и ушёл в сторону кухни, лавируя между танцующими телами. Джесс куда-то испарилась сразу после входа — сказала, что «надо поздороваться с нужными людьми».

— Знаешь, — Алекс наклонился к моему уху так, что его синие пряди защекотали щёку, — этот парень слишком идеальный. Слишком спокойный. Слишком вежливый. У нормальных людей с таким количеством терпения под кожей обычно спрятаны либо шипы, либо шрамы. И то и другое рано или поздно лезет наружу.

— Ты просто не привык, когда кто-то не пытается тебя послать после первого «привет», — огрызнулась я.

— Я привык, когда люди не притворяются. А он притворяется.

— И ты, конечно, эксперт по притворству.

Он склонил голову, признавая поражение — но слишком театрально, чтобы это было искренне.

— Справедливо. Но я хотя бы не скрываю, что я придурок. Я ношу это звание как почётный орден.

Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и по лестнице начали спускаться люди. Я узнала их — футбольная команда, несколько девчонок из группы поддержки, и в центре этой пёстрой компании — Рокс. Он что-то рассказывал, жестикулировал, и все смеялись, как по заказу. Даже отсюда было видно, как блестят его глаза — пустые, как витрина закрытого магазина.

— О, вот и главный герой нашего вечера, — протянул Алекс, выпрямляясь. — Сейчас начнётся самое интересное. Ставлю сотку, что он подойдёт к нам в течение пяти минут. Потому что его эго не позволит ему сделать вид, что нас не существует.

— Не подходи к нему, — попросила я.

— Я не подойду. Он подойдёт сам. Поверь, Бекс, я знаю таких. Они как моль — летят на свет, даже если этот свет — зажжённая зажигалка прямо перед их носом.

Я хотела ответить что-нибудь едкое, но в этот момент музыка стала громче — кто-то подключил телефон к колонке, и басы ударили по рёбрам так, что у меня заныл старый шрам на боку. Тот самый, что остался после аварии. Он всегда начинал болеть, когда я нервничала. Или когда гроза. Или когда я чувствовала запах дешёвого алкоголя — такого же, каким от него пахло в ту ночь.

В памяти мелькнуло лицо Джереми. Его руки на моих запястьях. Язык на шее. Свет лампы, который мерцал, потому что провод был плохо скручен.

— Бекс? — Алекс тронул меня за локоть, и я дёрнулась, как от удара. — Ты побледнела. Выйдем? Подышим?

— Я в порядке, — соврала я. Голос прозвучал глухо, будто из бочки.

— Ты врёшь. И я не психолог, чтобы это понять. Просто у тебя глаза стали как у той лошади, которую ведут на бойню.

Я сжала губы. Взяла себя в руки. Сделала вдох — медленный, как учил Алекс тогда, в школьном туалете.

— Всё хорошо. Правда.

— Ладно, — он не поверил, но отступил. — Но если начнётся — говори сразу. Я не даю поводов для подвигов, но для эвакуации — всегда пожалуйста.

Стивен вернулся с тремя стаканами. Протянул мне воду, Алексу — виски, себе взял какой-то ярко-оранжевый коктейль с долькой апельсина на краю. Выглядело как что-то, что пьют в кино, когда хотят показать, что персонаж «не такой, как все». Ярко. Дешёво. Нарочито.

Мы прошли через гостиную, мимо танцующих, мимо пьяных, мимо парочки, которая целовалась в углу, не замечая никого вокруг. В какой-то момент я почувствовала чей-то взгляд — не Рокса, нет. Кто-то другой смотрел на меня из полумрака, и этот взгляд был слишком пристальным, слишком знающим.

Я обернулась, но никого не увидела.

Только тень, которая исчезла за поворотом лестницы.

— Ты чего? — спросил Алекс, заметив, что я остановилась.

— Ничего, — я мотнула головой. — Показалось.

Но я знала, что не показалось. Тени не смотрят. Тени просто ждут, пока ты отвернёшься.

Мы нашли Джесс в саду — она сидела на шезлонге у бассейна, потягивала что-то розовое и разговаривала по телефону. Увидев нас, она сбросила вызов и помахала рукой.

— А я уж думала, вы заблудились в этом лабиринте из пафоса и дешёвых духов, — она отхлебнула из стакана и поморщилась. — Коктейль отвратительный.

Стивен сел рядом с ней, принявшись что-то обсуждать про общих знакомых. Я примостилась на краю соседнего шезлонга, скрестила ноги и уставилась на воду в бассейне. Подсветка работала на полную — вода переливалась синим и зелёным, как дешёвая открытка из отпуска, который никогда не случится.

Алекс стоял чуть поодаль, прислонившись к пальме в пластиковом кашпо. Его взгляд блуждал по толпе, цеплялся за лица, возвращался ко мне, снова уходил в сторону. Пальцы нервно теребили край стакана — ногти обкусаны в кровь, как у меня в те дни, когда отец не ночевал дома.

— Ты чего такой напряжённый? — спросила я, когда он подошёл ближе. — Кислород закончился?

— Просто ищу, кого бы сегодня возненавидеть, — он усмехнулся, но глаза остались пустыми. — Рокс пока отпадает — он слишком трезвый для нормальной драки. Придётся подождать, когда накачается смелостью в виде дешёвого виски.

— Рокс вообще-то умнее, чем кажется, — буркнула я. — Он не пьёт на чужих вечеринках.

— Ах, вот оно что. Значит, он из тех параноиков, которые боятся, что кто-то снимет его голую задницу и выложит в интернет. — Алекс покачал головой. — Как же это скучно. Я разочарован. Думал, у него хватит смелости хотя бы на одно настоящее поражение.

Я хотела ответить, но заметила, как чья-то рука легла на плечо Алекса. Он повернулся — незнакомый парень, чуть старше нас, с короткой стрижкой и татуировкой на шее, похожей на ту, что была и у Кайла, что-то прошептал ему на ухо. Алекс кивнул, бросил быстрый взгляд на меня и сказал:

— Я на минуту.

— Куда ты? — спросила я, но он уже скрылся в толпе. Синяя макушка мелькнула и пропала за дверью, ведущей в дом.

Я осталась сидеть, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Опять сбежал. Опять не объяснил. Опять что-то скрывает.

— Не хочешь искупаться? — спросил Стивен, кивая на бассейн. — Вода тёплая. Я проверял.

— Я не рыба, чтобы плавать там, где плавают пьяные подростки, — отрезала я.

— У тебя есть фобия воды? — он улыбнулся, но в глазах блеснуло любопытство.

— У меня есть фобия людей, которые задают слишком много вопросов. — Я встала, отряхнула джинсы. — Не ищи меня, я скоро вернусь.

— Я и не собирался, — ответил он, но как-то слишком спокойно. Слишком уверенно. Будто заранее знал, что я уйду.

Джесс смотрела на меня с лёгкой тревогой, но ничего не сказала — только кивнула в сторону дома: мол, иди, если надо.

Я вошла в гостиную — музыка ударила по ушам с новой силой. Кто-то включил Roses от The Chainsmokers, и весь первый этаж вибрировал в такт басам. В воздухе пахло потом, сиропом от коктейлей и чем-то ещё — тем самым сладковато-химическим, что я научилась распознавать после встреч с Алексом. Трава. Конечно.

Я пробиралась сквозь толпу, ища синюю макушку, но её нигде не было. Зато в углу гостиной я заметила движение — Алекс стоял у лестницы, прижавшись спиной к стене. Рядом с ним маячил тот самый парень с татуировкой. Они о чём-то говорили, и я увидела, как Алекс достал из кармана куртки маленький пакетик — белый, непрозрачный, с чем-то внутри. Передал его парню. Тот сунул пакет в карман джинсов и в ответ протянул Алексу несколько купюр — я не разглядела номинал, но явно не мелочь. Алекс быстро спрятал деньги, даже не пересчитав, и хлопнул парня по плечу с видом старого приятеля.

Сердце ухнуло куда-то вниз и застряло между рёбрами, мешая дышать.

Ты это видела, Бекс. Не закрывай глаза.

Я шагнула вперёд, но Алекс уже развернулся и пошёл в другую сторону — к заднему выходу, на улицу. Его фигура растворилась в полумраке сада, и я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Блэр!

Знакомый голос. Слишком близкий. Слишком ненавистный.

Джонатан Рокс стоял в трёх шагах от меня, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, который я видела каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате после той ночи.

— Ты одна? — он огляделся. — А где твой синеволосый телохранитель? Убежал, струсил?

— Отвали, Рокс, — я попыталась обойти его, но он преградил путь, выставив руку.

— Не так быстро, ведьма. Я хочу с тобой поговорить.

— А я не хочу с тобой разговаривать. Это называется взаимность. В словаре посмотри, если забыл.

Он усмехнулся, и от этой усмешки меня передёрнуло.

— Ты всё такая же колючая, да? Знаешь, я иногда думаю — если бы ты просто разок улыбнулась, может, и я бы...

— Что? — перебила я. — Что бы ты сделал? Не закрыл бы дверь в тот раз? Не дал бы своему дружку надругаться надо мной? Не стал бы притворяться, что ничего не видел? — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Слишком поздно для улыбок, Джон. Ты выбрал свою сторону. И это не моя.

Лицо Рокса потемнело. Он шагнул ближе — так близко, что я почувствовала запах его одеколона. Тот самый, которым пахла его рубашка, когда он закрывал дверь спальни.

— Ты не знаешь, каково это, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Когда твоя семья на грани, когда каждый день тебе напоминают, что ты должен быть благодарен за то, что у тебя есть крыша над головой. Джереми — брат партнёра отца. Если бы я вмешался... мы бы потеряли всё.

— А я потеряла себя! — я не заметила, как перешла на крик. Несколько человек обернулись, но быстро отвернулись — чужие разборки никого не волнуют на таких вечеринках. — Ты даже не извинился. Даже не попытался.

— Извинился бы — что бы это изменило? — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Или на отвращение. Я уже не могла разобрать. — Ты всё равно меня ненавидишь. И будешь ненавидеть. Так какой смысл?

— Смысл в том, чтобы быть человеком, — прошипела я. — Но ты, видимо, забыл, как это.

— Ребекка, хватит.

Голос сбоку — мягкий, но твёрдый. Я обернулась. Зои стояла в двух метрах, скрестив руки на груди, и смотрела на нас с Роксом так, будто мы были детьми, устроившими истерику в супермаркете. Её чёрные волосы сегодня были распущены, а на губах блестела помада — слишком яркая даже для подростковой вечеринки, но она всегда любила выделяться.

— Зои, не лезь, — бросил Рокс, не глядя на неё.

— А то что? — она подошла ближе, встала между нами, и я заметила, как напряглись её плечи. — Подзовёшь своих дружков? Или сам ударишь? Ты же теперь большой мальчик, Джон. Играешь во взрослые игры.

— Ты ничего не знаешь, — процедил он.

— Знаю достаточно. — Зои повернулась ко мне, и в её янтарных глазах я не увидела привычного лицемерия. Только странную, неуместную решимость. — Иди, Ребекка. Я с ним сама разберусь.

— Ты с ума сошла? — Рокс рассмеялся, но как-то нервно. — Зачем тебе это? Ты же её ненавидишь.

— Я никого не ненавижу. — Зои выдержала его взгляд. — А вот ты, Джон, похоже, ненавидишь себя. И срываешься на тех, кто слабее.

— Она не слабее, — огрызнулся он. — Она...

— Она пережила то, что ты даже не можешь представить. — Зои повысила голос. — А ты стоял и смотрел. Помнишь? Ты закрыл дверь.

Рокс побледнел. Я никогда не видела его таким — растерянным, загнанным, без этой дурацкой маски превосходства.

— Откуда... — начал он.

— Слухи, — перебила Зои. — В этой школе всё становится известно. Особенно если умеешь слушать. А я умею.

Она взяла меня за руку — нежно, почти осторожно, словно боялась, что я отдёрнусь. Я не отдёрнулась. Потому что от усталости и шока мои пальцы онемели, и я уже не чувствовала, где моя рука, а где чужая.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе надо выпить воды.

— Я не хочу воды, — выдавила я.

— Тогда сока. Или кофе. Или просто выйди отсюда, пока ты не сказала того, о чём пожалеешь.

— Я ни о чём не жалею, — соврала я.

— Конечно, — она не стала спорить. Просто потянула меня за собой, и я пошла, потому что оставаться напротив Рокса было выше моих сил.

Мы вышли на задний двор, но не к бассейну, а в глубь сада — за кусты, где было темно и почти безлюдно. Джесс и Стивен куда-то делись — может, ушли в дом, может, уехали. Мне было всё равно.

— Ты как? — спросила Зои, когда мы сели на лавку под старой ивой.

— Не притворяйся, что тебе не всё равно, — ответила я, глядя в землю. — Мы не подруги. И никогда не были.

— Знаю, — она вздохнула. — Но это не значит, что я хочу, чтобы ты сломалась. Ты была сильной, Ребекка. Может, поэтому я тебя и не любила.

— Утешила, — буркнула я.

— Я не утешаю. Я просто говорю правду. — Она помолчала, потом добавила: — Я видела, как ты ушла с химии. И как твой друг за тобой побежал. Я тогда подумала — может, я ошибалась на твой счёт. Может, ты не просто «эта рыжая, которая всех ненавидит».

— Я ненавижу не всех, — поправила я. — Только тех, кто заслужил.

— Справедливо.

Повисла тишина. Где-то вдалеке всё так же гремела музыка, кто-то смеялся, кто-то кричал. Жизнь шла своим чередом, а я сидела на лавке с девушкой, которая когда-то делала вид, что меня не существует, и чувствовала странное облегчение.

— Твой друг, синеволосый, — сказала Зои осторожно. — Он... с тобой?

— Не знаю, — честно ответила я. — Он куда-то пропал.

— Я видела его у гаража, — она кивнула в сторону дома. — Он с кем-то разговаривал. Потом тот парень ушёл, а он остался. Мне показалось, он был... не в себе.

Я встала.

— Спасибо, — сказала я, глядя на неё. Зачем-то сказала. Может, потому что она единственная сегодня вела себя как человек, а не как марионетка. — За то, что... не знаю. За то, что влезла.

— Я не за тебя влезла, — Зои пожала плечами. — Я за себя. Чтобы потом не думать всю ночь, что могла что-то сделать, но не сделала.

Я кивнула и пошла к дому. Обогнула бассейн, прошла мимо парочки, которая целовалась в шезлонге, и свернула к гаражу. Там было темно — только тусклый свет из окон первого этажа падал на бетонную площадку перед воротами.

Алекс сидел на корточках у стены, привалившись спиной к кирпичной кладке. В руках он держал пустой стакан, смотрел на него так, будто надеялся, что внутри снова появится виски. Рядом на асфальте валялась смятая пачка сигарет и зажигалка.

— Ты торгуешь наркотой, — сказала я, не спрашивая.

Он поднял голову. В глазах — ни удивления, ни страха. Только усталость. Та самая, которая бывает, когда слишком долго притворяешься, что всё в порядке.

— Ты видела, — констатировал он.

— Да. — Я села рядом, не заботясь о том, что джинсы испачкаются. — Сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько раз ты уже это делал? Здесь, в Сан-Франциско. И до этого — в других городах.

Он помолчал. Потом усмехнулся — невесело, горько.

— Тебе правда нужно знать? Или ты просто хочешь убедиться, что я такой же кусок дерьма, как мой отец?

— Я хочу знать правду, Алекс. Впервые за долгое время.

Он отставил стакан, провёл рукой по лицу, взъерошил волосы — синие пряди упали на глаза, и он их не убрал.

— Крис перестал давать деньги, когда узнал, что я не хожу к психиатру и не пью таблетки. Сказал, что если я «выбираю быть больным», то пусть сам и отвечаю за последствия. — Он говорил ровно, будто зачитывал список покупок. — Съезжать было некуда. Я нашёл эту квартиру — дёшево, потому что хозяин закрывает глаза на то, чем я занимаюсь. И начал... подрабатывать.

— Подрабатывать? — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Ты торгуешь дурью, Алекс! Это не «подработка».

— А что мне оставалось? — он посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние. — Пойти работать в «Макдоналдс» за восемь баксов в час, чтобы потом отдать всё за аренду и даже не поесть? Я не умею ничего другого, Бекс. Я умею только врать, притворяться и продавать. У отца научился. Единственное, что он мне передал по наследству, — способность делать деньги из чужой боли.

— Из чужой боли, — повторила я. — Как у того маньяка из документалки?

— Почти, — он улыбнулся криво. — Только он убивал, а я просто даю людям возможность сбежать от себя. Ненадолго.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываюсь. Я объясняю.

Тишина. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Где Стивен и Джесс? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Уехали, наверное. Джесс напилась, Стивен повёз её домой. Сказали, что позвонят. — Он пожал плечами. — Мы остались вдвоём. Как в старые добрые времена, когда ты врала, что я толкнул тебя под машину, а я врал, что был в секте.

— Ты до сих пор злишься на это?

— Я не злюсь, — он покачал головой. — Я просто помню. И буду помнить всегда. Как и то, что ты сейчас здесь. Не ушла. Не вызвала полицию.

— Может, я идиотка.

— Может, — согласился он.

Я не знала, что ответить. Внутри всё кипело, но слова застревали в горле. Как тогда, в школьном туалете. Как тогда, в комнате Джона, когда дверь закрылась.

— Если тебя поймают, — сказала я наконец, — сядешь.

— Знаю.

— И я не смогу тебя вытащить. У моего отца больше нет связей в этих кругах.

— Я и не прошу тебя меня вытаскивать. — Он достал пачку сигарет, выбил одну, прикурил дрожащими пальцами. — Я прошу тебя просто... быть рядом. Пока я ещё здесь. Пока я ещё не сорвался окончательно.

— А если сорвёшься?

Он выдохнул дым в небо, где уже зажигались первые звёзды — сквозь городскую засветку едва заметные.

— Тогда найди Прянику новый дом. И не приходи на мои похороны. Я не хочу, чтобы ты видела меня в гробу.

— Алекс...

— Пойдём, — он встал, помог мне подняться, и я не отстранилась от его руки. — Отвезу тебя домой. Завтра школа, а ты и так сегодня натерпелась.

Мы вышли на улицу, сели в такси, которое он вызвал через приложение. Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо огни Сан-Франциско, а он смотрел на меня. Иногда. Украдкой, как будто боялся, что я исчезну.

У моего дома он попросил водителя подождать.

— Бекс, — сказал он, когда мы стояли на крыльце. — Ты не расскажешь никому? О том, что видела?

— Не расскажу, — ответила я, чувствуя, как тяжело ворочается камень на душе. — Но, Алекс... Это не может продолжаться вечно. Ты же понимаешь?

— Понимаю, — он кивнул. — Но пока может — будет.

Он развернулся и пошёл к такси, а я стояла и смотрела ему вслед, думая о том, как легко ломаются люди. Как легко они притворяются, что не ломаются. И как трудно — по-настоящему, без фальши — быть рядом, когда мир рушится на куски.

В доме горел свет на первом этаже. Отец, наверное, снова не спал, ждал меня, чтобы устроить допрос. Мать, наверное, уже выпила свою вечернюю норму и спала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышать, как тикают часы.

Я вошла, разулась и поднялась к себе, не зажигая свет. Села на подоконник, открыла окно, достала сигарету — последнюю в пачке.

Утро после вечеринки встретило странным привкусом во рту — будто я всю ночь жевала алюминиевую фольгу. За окном серело, в доме было тихо — отец, должно быть, уехал на работу, мать ещё спала. Или делала вид, что спит, чтобы не разговаривать со мной.

Я сидела на подоконнике, укутавшись в ту самую кофту Алекса, которую так и не вернула. Вчерашний вечер прокручивался в голове обрывками — пакетик в руках Алекса, чужие купюры, его пустые глаза, когда он сказал: «Найди Прянику новый дом».

— Идиот, — прошептала я в пустоту. — Грёбаный идиот.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я спрыгнула с подоконника, чуть не подвернула ногу, схватила его — сообщение от Алекса. Всего одно слово: «Жива?»

Я напечатала в ответ: «К сожалению, да».

«Рад слышать. Ты выглядела вчера как говно».

«Спасибо, ты тоже. Особенно когда сидел в позе эмбриона у гаража. Очень мужственно».

«Я переживал. Это моя новая техника — мужская уязвимость. Девушки должны клевать».

«Клюют только рыбы. И ты не рыба».

«Я синий кит. Самое большое животное на планете. Иди в душ, от тебя явно воняет вчерашним кошмаром».

Школа встретила меня привычным гулом. Коридоры пахли дезинфекцией и чужими амбициями. Я шла к шкафчику, надеясь, что сегодня обойдётся без сюрпризов.

Не обошлось.

— Ребекка! — звонкий голос Джесс догнал меня у поворота. Она выглядела помятой — тени под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, — но улыбалась во все тридцать два. — Ты как? Мы со Стивеном уехали, а ты пропала, не отвечала. Я переживала.

— Я не пропала. Я просто... — я запнулась, подбирая слова. — Дышала свежим воздухом. В компании идиота с синими волосами.

— А, Фостер, — Джесс махнула рукой. — Он везде, как сорняк. Но забавный сорняк. Кстати, Стивен спрашивал о тебе.

— Зачем?

— Древесина ты нечувствительная. — Она наигранно вздохнула. — Когда уже перестанешь притворяться, что тебе плевать?

— Мне не плевать. Мне... — я замолчала, потому что в конце коридора показалась знакомая синяя макушка. Алекс шёл в нашу сторону, и его лицо было слишком спокойным. Как у человека, который только что придумал, как испортить чей-то день.

— Дамы, — он кивнул, поравнявшись с нами. — Джесс, ты выглядишь так, будто вчера выпила всё, что не было прибито гвоздями. Горжусь.

— Пошёл ты, Фостер.

— Я уже был. Скучно. Одни предсказуемые люди.

Он перевёл взгляд на меня, и его улыбка стала немного мягче. Всего на долю секунды. Потом он снова надел маску безразличия.

— Бекс, ты сегодня бледнее обычного. Не ела? Или опять смотрела свои документалки про маньяков на ночь? Предупреждаю, если ты начнёшь пересказывать подробности того, как кто-то кого-то расчленил за завтраком — я уйду к Роксу. Там хотя бы знают, когда нужно промолчать.

— Рокс молчит только когда спит. И то не уверена.

— О, у них там ночные кошмары? — Алекс прищурился. — Представляю: «Джон, тебе приснилось, что у тебя отобрали машину?» — «Нет, мне приснилось, что кто-то меня не похвалил». Трагедия.

Джесс засмеялась, но тут же осеклась, заметив, что из-за угла вышли двое — Кайл и какой-то парень из футбольной команды. Они смотрели в нашу сторону, перешёптывались, и один из них — тот, с татуировкой на шее — кивнул в сторону Алекса.

Алекс сделал вид, что не заметил. Но я заметила, как напряглись его плечи.

— Мне нужно кое-куда, — сказал он, не глядя на меня. — Увидимся на химии.

— Алекс...

— Не волнуйся, я не собираюсь делать глупостей. — Он улыбнулся той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Я уже все глупости сделал вчера.

Он ушёл быстрым шагом, свернул за угол, и я потеряла его из виду. Джесс смотрела мне в лицо с тревогой.

Химия была последним уроком. Мисс Мартин сегодня решила устроить письменную работу — «проверку усвоенного материала», как она выразилась. Это значило, что полурока мы будем тупо переписывать формулы из учебника, делая вид, что нам не плевать.

Стивен сидел рядом, писал аккуратно, почти каллиграфически. Иногда поглядывал на меня, но молчал. Джесс через два ряда вертелась и что-то шептала своей соседке, игнорируя недовольные взгляды учительницы.

Алекс сидел сзади, через проход от Рокса. Джонатан что-то рисовал в тетради — не формулы, явно что-то своё, — и делал вид, что я пустое место. Я была только рада.

А вот Алекс не делал вид. Он смотрел на Рокса. Неотрывно, как кошка на мышь. С таким выражением, от которого у меня мурашки бежали по спине.

Я написала записку: «Прекрати на него пялиться. Он не исчезнет от твоего взгляда». Передала через соседа.

Алекс прочитал, усмехнулся и написал в ответ: «Он исчезнет, если я решу, что ему пора исчезнуть. Но не волнуйся, я не убийца. Просто мечтатель».

«Ты псих».

«Это не новость. Береги себя, Кактус. Сегодня ты выглядишь так, будто твои иголки вот-вот осыпятся».

Я не ответила. Сжала ручку так сильно, что она чуть не треснула.

***

Когда прозвенел звонок, я собрал вещи быстрее, чем мисс Мартин успела открыть рот для очередного напутствия. Рюкзак — на плечо, наушники — в уши, и я растворился в потоке, даже не взглянув в сторону Бекс.

Потому что если бы взглянул — всё. Я бы остался. А оставаться сейчас было равносильно тому, чтобы сесть на электрический стул и ждать, пока включат рубильник.

Коридоры гудели, как встревоженный улей. Кто-то смеялся, кто-то ругался, где-то на первом этаже девушка рыдала в телефон, прижимаясь к стене. Обычный день в школе, где каждый играет свою роль — жертвы, спасателя, палача, зрителя.

Я пробирался сквозь толпу, чувствуя спиной взгляды. Не потому, что я параноик. Просто человек с синими волосами в этом сером царстве бежевости и прилежности выглядит как выброшенная на берег медуза — все смотрят, никто не трогает, но каждый думает: «Интересно, она ядовитая?»

Ответ: да. Ещё как.

На улице было свежо — небо затянуло тучами, но дождь пока не начинался. Я достал сигарету, прикурил, сделал первую затяжку и ощутил, как привычная горечь оседает на языке, смешиваясь с привкусом лжи и усталости.

Она знает.

Эта мысль стучала в висках, как отбойный молоток. Она знает. Она видела. Она теперь в курсе, что ты не просто «синеволосый придурок», а самый настоящий торчок с побочным доходом.

— Идиот, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. Выдохнул дым и посмотрел на серое небо. — Грёбаный, самоуверенный идиот.

Зачем я оставил её одну? Зачем пошёл на ту сделку, зная, что она может выйти? Потому что был уверен, что она не заметит? Или потому что мне было плевать, заметит ли?

Нет, не плевать. Если бы было плевать, я бы не сидел сейчас и не прокручивал в голове каждую секунду того вечера. Как её лицо побледнело. Как она сжала губы, когда я протянул тому парню пакет. Как она потом смотрела на меня — не зло, не презрительно, а с каким-то тупым пониманием, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

«Ты торгуешь наркотой», — сказала она. Не спросила. Утвердила. Будто и так знала, просто ждала подтверждения.

Я сжал сигарету так, что фильтр помялся, и затянулся в последний раз. Бычок полетел в урну, но я продолжал стоять у входа, не в силах заставить себя идти домой.

Домой. В мою конуру на Корнуолл-стрит, где пахнет псиной, несвежим кофе и страхом. Где Пряник смотрит на меня своими умными глазами и не понимает, почему хозяин опять не спит ночами, а просто сидит на подоконнике и смотрит в темноту.

— Эй, Фостер!

Голос сзади. Я не обернулся. Узнал — этот вечно-бодрый, пропитанный дешёвым амбициозным потом.

— Ты оглох? — Кайл — хозяин вчерашнего особняка — поравнялся со мной. Его татуировка на шее сегодня была прикрыта воротником, но я-то знал, что там. Переплетение змей и кинжалов. «Я опасный, смотрите на меня, мамочка, я хулиган». — Я вчера видел, чем ты занимался с Джейком.

— Поздравляю, — я достал новую сигарету, покрутил в руках и убрал обратно в пачку. — Ты теперь свидетель. Хочешь грамоту?

— Не выёбывайся. — Кайл огляделся, понизил голос. — Джейк — мой друг. И я не хочу, чтобы у него были проблемы. Если ты его подставишь...

— Если я его подставлю? — я повернулся к нему лицом. Нагнулся чуть вперёд, чтобы быть с ним на одном уровне — всё равно выше на полголовы. — Слушай, «хозяин дома». Я не знаю, кто тебе сказал, что я интересуюсь судьбами твоих друзей, но у меня нет на это времени. У меня есть график: ненавидеть себя, курить, ненавидеть себя чуть усерднее, спать. Не вписывается твой Джейк.

Кайл побледнел. Не от страха — от злости.

— Ты думаешь ты неприкасаемый?

— Я думаю, что у тебя в гараже стоит машина, которую папа купил тебе на шестнадцатилетие, и что ты ни разу в жизни не менял в ней масло самостоятельно. — Я улыбнулся, чувствуя, как зубы сводит от этой фальшивой улыбки. — У нас разные проблемы, приятель. Тебе нужно выучить экзамен по биологии, мне — не сдохнуть до конца месяца. Так что иди, тренируй свои мускулы или что ты там делаешь, когда не пытаешься казаться крутым.

Он хотел что-то ответить, но я уже развернулся и пошёл. Шаг, второй, третий... Понимая, что с каждым шагом моя жизнь становится всё более дерьмовой, а я даже не знаю, кому можно верить.

Кому можно верить.

Ребекке? Серьёзно?

Я усмехнулся, представив её лицо, когда она меня вчера слушала. Без осуждения. Без попытки переубедить. Просто... приняла.

«Ты торгуешь наркотой» — не «ты ужасный человек», не «я расскажу полиции», не «отойди от меня, чудовище». Просто факт.

Как будто я сказал ей: «У меня в холодильнике два литра молока», а она ответила: «Ну, окей».

Это ненормально. Нормальные люди бегут от таких, как я. Её должно было тошнить от одного моего вида — а она сидела на корточках у гаража и смотрела мне в глаза, пока я признавался в том, за что меня можно было бы посадить на пару лет.

«Если тебя поймают, сядешь».

«Знаю».

«И я не смогу тебя вытащить».

«Я и не прошу тебя меня вытаскивать».

Идиотка. Настоящая, клиническая идиотка. Не потому, что не позвонила в полицию — потому что осталась.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал, ожидая увидеть сообщение от неё — вопрос, колкость, очередную «Почему ты такой тупой, Фостер?». Но экран горел другим именем.

Крис.

Я замер посреди тротуара. Где-то рядом сигналила машина, кто-то выгуливал собаку, дети на самокатах объезжали меня с громким смехом. А я стоял и смотрел на четыре буквы, которые за последние полгода видел раз пять, не больше.

Он не звонил. Он писал. Всегда писал. Коротко, сухо, как в отчёте: «Как дела?», «Деньги перевёл», «Не забывай про таблетки». И я отвечал односложно: «Норм», «Спасибо», «Не забываю». Врал. Конечно, врал. Я всегда вру тем, кто пытается заботиться. Потому что если они узнают правду — им придётся либо что-то делать, либо уйти. А я не хотел ни того, ни другого.

Но сегодня Крис звонил. Не писал. Звонил. Значит, либо Лорен родила, либо кто-то умер. Третьего не дано.

Я принял вызов, прижал телефон к уху. Ветер шумел в динамике, смешиваясь с голосом, который я не слышал уже три месяца.

— Алекс?

— Жив, — я свернул в переулок, где было тише. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто... — он замолчал. Я услышал, как он выдохнул — долго, тяжело, как перед прыжком в холодную воду. — Я хотел проверить, как ты. Лорен сказала, что ты не брал трубку вчера.

— У меня были дела.

— Дела? — в его голосе проскользнуло что-то, похожее на усмешку, но не злую, а скорее усталую. — Алекс, я знаю, что ты не ходишь к психиатру. Я знаю, что ты бросил таблетки.

Желудок сжался в комок.

— И что ты сделаешь? — спросил я, чувствуя, как голос становится чужим, далёким. — Приедешь? Посадишь меня под домашний арест? Или просто перестанешь переводить деньги?

Тишина. Такая густая, что можно было резать.

— Я не хочу тебя терять, — сказал Крис наконец. — Ты знаешь.

— Ты уже потерял. Когда ударил меня.

— Это было два года назад, Алекс. Я извинился сотню раз.

— Извинения не заклеивают разбитые лица.

Он замолчал снова. Я прислонился спиной к холодной кирпичной стене, закрыл глаза и представил, что разговариваю с кем-то другим. С отцом, который не умер от передоза. С матерью, которая не выбрала ремень. С Бекс, которая не видела той сделки.

— Я не могу тебя заставить, — сказал Крис. — Я просто... я хочу, чтобы ты знал: если решишь вернуться — дверь открыта.

— Круто. А если решу не возвращаться?

— Тогда я буду звонить. Раз в месяц. И надеяться, что ты не сорвался.

— Оптимист.

— Идиот, — поправил он. — Как и ты.

Я хотел ответить, но услышал гудки — он сбросил вызов первым.

Опустил телефон, посмотрел на потрескавшийся асфальт под ногами. Кто-то нарисовал мелом классики — розовые квадраты, жёлтые круги, детский почерк, цифры от одного до десяти.

Я перешагнул через «пятёрку» и пошёл к выходу из переулка.

Доверие. Что это вообще такое?

Когда я был маленьким, я доверял матери. Думал, она защитит. Потом увидел, как она вытирает кровь с разбитой губы и говорит: «Он не хотел». И понял, что доверие — это когда ты закрываешь глаза на то, что тебя убивает, потому что бояться одиночества страшнее, чем бояться боли.

Когда мне было тринадцать, я доверял Крису. Он казался другим — не таким, как отец. Не пил, не бил, не смотрел на меня так, будто я лишний предмет мебели. А потом поднял руку. Всего раз. Но одного раза хватило, чтобы понять: доверие — это иллюзия, которую ты себе продаёшь, чтобы не чувствовать себя таким одиноким.

А теперь Бекс.

Она не обещала, что не расскажет. Не клялась, не божилась, не давала дурацких словесных зароков. Просто сказала: «Не расскажу». И спросила: «Сколько раз?»

Я не знаю, верить ей или нет. Часть меня — та, которая привыкла к предательству, — кричит: «Она всё равно сдаст. Рано или поздно. Либо отцу, либо полиции, либо просто отвернётся, когда поймёт, что ты неисправим».

Другая часть — та, которая ещё не умерла, — вспоминает, как она сидела на корточках у гаража и смотрела на меня, не отводя взгляда. Как она говорила: «Если тебя поймают, я не смогу тебя вытащить. У моего отца больше нет связей». Не угрожала, не пугала. Просто констатировала факты.

Как будто она уже приняла решение быть рядом — несмотря ни на что.

Я снова достал телефон. Набрал сообщение. Стер. Набрал заново.

«Ты будешь сегодня спать дома или опять сбежишь ко мне на диван?»

Ответ пришёл через минуту. Всего одно слово, но оно заставило меня усмехнуться:

«Скучаешь?»

«По твоему храпу? Нет. По твоему лицу, когда ты злая? Возможно».

«Тогда жди. Буду через час. И купи нормальный кофе, твой — говно».

Я убрал телефон в карман и пошёл в сторону Корнуолл-стрит. Пряник ждал у двери, виляя хвостом и чуть не сбив меня с ног, когда я открыл замок.

— Привет, дурак, — я потрепал его за ухом, чувствуя, как тёплый язык скользит по ладони. — Знаешь, сегодня к нам снова придёт одна колючка. Рыжая. Злая. Не вздумай её лизать, она может откусить тебе язык. Но, судя по тому, как ты ко мне относишься, у тебя нет инстинкта самосохранения.

Пряник гавкнул, будто соглашаясь, и побежал в гостиную, где на диване уже лежало моё одеяло — то самое, которое Бекс натягивала до подбородка, когда думала, что я не смотрю.

Я заварил кофе. Достал вторую кружку, ту, с трещиной на ручке — её любимую. Поставил сахарницу на стол, хотя знал, что она сахар не берёт. И сел ждать, глядя на дверь.

Доверие — это когда ты знаешь, что человек может тебя уничтожить, и всё равно оставляешь его в своей жизни.