Прекрасной юности момент.

Кровь.

— Ребекка, не смотри!

Слишком поздно.

Много крови. Цвета дешёвого вина, которое мать пьёт по вечерам. Цвета того самого, что текла из разбитой губы, когда я впервые почувствовал вкус собственной слабости.

Те слова для меня были пустым, тупым отголоском, и я продолжала наблюдать за тем, как по плитке расползается алое пятно, забиваясь в стыки между, портя светлую, нежно-бежевую затирку. Чужой, недовольный голос еле доходил до моего затуманенного разума.

Мужские ладони неприятно давили на щёки, размазывая по ним следы крови и заставляя отвести взгляд и посмотреть в глаза.

Истерика, паника, гнев, непонимание и печаль — смешалось в одно.

Что я сделала?

***

Мне говорили, что когда я стану старше, мои страхи станут меньше.

Врали, конечно. Как и про всё остальное.

Лежать на кровати и тонуть в бездне собственных мыслей, думая, как до такого докатился, — убивает. Быть одному, вдали от дома, не зная, справишься ли со всем, во что вляпался по шею, — страшно.

Оказалось, есть вещи поужаснее.

Человек, что уплетает мороженое с довольной улыбкой, пока на экране ноутбука мелькают картинки и видеозаписи с мест преступлений серийных маньяков с их жертвами в главной роли. Диктор на заднем плане описывал, как это было совершено, с чего начинали и на чём заканчивали — во всех деталях, от которых у нормального человека свернётся кишечник. Меня начинало подташнивать, но Бекс, кажется, только вошла во вкус.

Она закинула ноги на стул, пододвинув его ближе к себе, упёрлась подбородком в колено — похожая на какую-то креветку в этом положении — и смотрела в экран с таким увлечением, будто была ребёнком, который впервые увидел фейерверк.

Я, конечно же с позволения этого неугомонного ребёнка, развалился на кровати в позе звезды, но в какой-то момент её идиотские и стрёмные документалки всё-таки увлекли меня, и я перевернулся на бок, подпирая голову рукой и вникая в эту мрачную картину. После того, что она рассказала — про Джереми, про закрытую дверь, про предательство Рокса, — я не задавал вопросов, чтобы не трогать травмирующие события. Хотя она и сказала, что уже в порядке. Всё равно понятно: она не в порядке.

И я, наверное, тоже.

— Погоди, — голос сорвался где-то между ужасом и иронией, потому что внутри уже давно всё перемешалось в один токсичный коктейль. — Он серьёзно отпилил им головы ручной пилой и хранил в доме как... сувенир?

Меня передёрнуло с очередного факта из видео про какого-то популярного маньяка-насильника. Мерзко. Но не настолько, чтобы выключить. Мерзко — это когда находишь мать с петлёй на шее и языком, вывалившимся как у дохлой собаки. А это так, развлечение для школьников.

— Сколько там на нём убийств? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ребекка собирала мороженое со стенок стаканчика пластиковой ложкой, облизнула её с таким видом, будто это был деликатес, а не дешёвый пломбир из круглосуточного. Потом посмотрела на меня через плечо с лёгким замешательством, будто не ожидала, что я тоже втянусь в это.

— Ну, точное число неизвестно, — её тон был ленивым, почти скучающим. — А так, незадолго до казни он признался в тридцати, но их, вероятно, было гораздо больше.

Уголки её губ дёрнулись в довольной улыбке. Чёртова маньячка.

— Его и некрофилом сочли, по данным экспертизы его жертв.

Мои глаза приняли более округлый вид, а всё выражение лица выражало отторжение и тошноту. Но внутри что-то щёлкнуло. Знаешь, иногда хочется сказать что-то настолько оскорбительное, чтобы мир вокруг взорвался и перестал болеть. Я улыбнулся — той самой улыбкой, которую сам ненавижу: холодной, пустой, будто внутри ничего нет.

— Трахнуть жертву — да, конечно, классика жанра... — Я саркастично закатил глаза, стараясь не представлять всё, о чём говорилось в ролике. — Прям как у меня на свиданиях. Только я хотя бы спрашиваю разрешения.

Бекс подавилась мороженым, закашлялась, но быстро взяла себя в руки. Её бровь взлетела вверх.

— У тебя были свидания? — спросила она с таким искренним недоверием, будто я признался, что летал на Луну. — С кем? С диваном и пачкой чипсов?

— С твоей матерью, — парировал я не задумываясь. — Она сказала, я лучше, чем отец. Невысокая планка, конечно, но комплимент есть комплимент.

Ребекка побелела. На секунду. Потом в её глазах вспыхнуло что-то опасное, и я понял, что перегнул.

— Следи за языком, Фостер. — голос стал тихим, почти шёпотом. — А то я знаю, как сделать так, чтобы человек исчез. Документалки не просто так смотрю.

— Угроза трупом? — я приложил руку к сердцу, изображая испуг. — Я каждый день просыпаюсь и удивляюсь, что ещё не окоченел. Так что давай, развлекайся.

Она прищурилась, но промолчала. Взяла ложку, зачерпнула новую порцию мороженого, сунула в рот и отвернулась к экрану. Плечи напряжены, спина прямая — вся в отца. Я вздохнул. Идиотский язык. Вечно несу херню.

Повисла тишина. Только голос диктора в ролике сменился иным — слегка хриплым, с насмешкой. Я взглянул на экран с отвратительным качеством, где пикселей, кажется, было больше, чем нормальной картинки.

— У него ещё и интервью брали? — неверующая усмешка растянула мои губы. Хотя, чему удивляться. Люди готовы молиться на любого, кто достаточно громко убивает. Лишь бы не пришлось смотреть в зеркало.

— Девушки присылали письма в тюрьму, где он находился, — рыжеволосая улыбалась так, словно сама бы так сделала, если бы жила в то время. — В основном это были комплименты, признания в любви и просьбы освободить его, ведь он красивый.

— Красивый, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Да он выглядит как школьный учитель, который трогает детей. Но, знаешь, я начинаю понимать. Когда внутри пустота, люди готовы полюбить даже дыру, лишь бы она смотрела на них с экрана.

Бекс замерла.

— Ты сейчас о себе? — спросила тихо, не оборачиваясь. И в её голосе не было издёвки. Только что-то другое. То, от чего у меня свело желваки.

— А что такое? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тёплая волна ярости. — Он тебе понравился? Может, познакомить? Я, конечно, не экзорцист, но труп достать могу. Вскрытие, бальзамирование — с меня скидка, как для своих.

Она наконец обернулась. Посмотрела на меня — не зло, не весело. Просто смотрела, будто видела впервые. Или будто уже видела — слишком хорошо.

— А может, ты гей? — сказала она, облизнув ложку и стукнув её по зубам с отвратным звуком, от которого хотелось съёжиться. — Откуда же мне знать. Ты же уже частично голубой.

Она указала на мою голову. На синие волосы.

— Это синий, — процедил я, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. — И иди ты в задницу.

— Ага, конечно, — неверующе протянула девушка, возвращаясь к экрану. Её безразличие било больнее, чем если бы она продолжала спорить.

Я мотнул головой, сел на её кровати, прижал ладони к лицу, потирая глаза. Потом убрал руки — она смотрела на меня, будто я гребаная препарированная лягушка для изучения. Я склонил голову, задавая немой вопрос.

— Ты не заболел? — спросила она.

— А ты, типа, беспокоишься? — вырвалось быстрее, чем я успел подумать.

Она поджала губы, наконец перестав меня рассматривать. Отвернулась к ноутбуку, свернула видео — экран погас, и комната погрузилась в полумрак, только настольная лампа отбрасывала жёлтый круг на её веснушчатые руки.

Неприятный ком засел у меня в горле.

Идиот. Она просто спросила, не заболел ли я. А ты опять в защитную стойку, опять иголки наружу. Молодец, Алекс. Так и завоюешь доверие.

Я отчаянно вздохнул, сдаваясь в этой проклятой тишине.

— Нет, не заболел. — Мой голос прозвучал глухо, даже для самого себя. — Я в порядке. Не надо за меня беспокоиться, не маленький.

Она ничего не сказала. Только скрестила руки на груди и уставилась в стену, где висели старые постеры групп, которые она, наверное, уже не слушает.

Я смотрел на её профиль: рыжие кудри, собранные в небрежный пучок, веснушки, которые почему-то не исчезали даже в долгое отсутствие солнца, шрам над бровью — остаток от той аварии. От той, о которой её отец думал, что я её толкнул.

— Бекс, — позвал я тихо.

— М-м?

— Прости за мать. Это было дерьмово.

Она пожала плечом.

Тишина. Опять грёбаная тишина.

— Что думаешь про Стивена?

Вопрос выбил меня из колеи. Я моргнул.

— В смысле?

— Он меня на вечеринку звал, — она потянулась к ноутбуку, включила его обратно, но звук убавила. — В воскресенье. Думаю, стоит идти?

— А ты меня спрашиваешь? — я приподнял бровь. — С каких пор ты советуешься с тем, кого называешь «синеволосым придурком»?

— С тех пор, как этот придурок оказался единственным, кто не убежал, когда меня выворачивало наизнанку в школьном туалете. — Она сказала это так буднично, словно обсуждала погоду. — И не надо пафосных речей, я просто хочу знать твоё мнение. Он выглядит нормальным?

— Трава зелёная, вода мокрая, а приятные парни с серебряными кольцами в носу либо гении, либо психопаты, — я развалился на её кровати, закинув руки за голову. — Третий вариант — он просто хочет трахнуться.

Она закатила глаза, но уголок губ дрогнул. Маленькая победа.

— Я серьёзно, — сказала она тише. — Мне... непонятно.

Четыре слова. Простых. И они ударили сильнее, чем любой удар отца.

— Знаешь, — я сел, свесил ноги с кровати, упёрся локтями в колени. — Я тоже не понимаю. Каждый день. С тех пор как мать... ну ты поняла. Я просыпаюсь и жду, что сегодня будет тем днём, когда всё пойдёт по наклонной окончательно. И знаешь что?

— Что?

— Он всё равно наступает. Рано или поздно. — Я поднял на неё глаза. Она смотрела, не отрываясь. — Но пока он не наступил, я делаю херню. Курю, рисую, гуляю с Пряником, слушаю, как ты пересказываешь документалки про маньяков. И это... это не спасает. Но это оттягивает момент.

— Утешил, — передразнила она меня.

— Умею.

Тишина затянулась. Я закрыл глаза и почти уснул под голос диктора, когда Бекс вдруг сказала:

— Алекс.

— М?

— Ты сказал, что просыпаешься и ждёшь, когда всё пойдёт по наклонной. — Пауза. — А что будет, если однажды это случится? И ты не выдержишь?

Я открыл глаза. В потолке треснула краска, образуя причудливую карту несуществующего материка.

— Тогда, — сказал я медленно, — надеюсь, что ты будешь рядом. Потому что в тот раз, когда со мной случилось такое, рядом никого не было. И я чуть не...

Не договорил.

— Чуть не? — голос Бекс был тихим-тихим.

— Неважно. — Я сел, потянулся к джинсам, нащупал пачку сигарет. — Можно, я покурю у тебя в окне?

— У меня нет балкона.

— Я постою на карнизе. Экстремальное курение, новый тренд.

Она не засмеялась. Подошла к окну, распахнула его настежь, села на подоконник, похлопала рядом.

— Не вздумай прыгать, я не хочу объяснять отцу, почему свидетели видели летящего синеволосого идиота.

— Обо мне будут слагать легенды, — я забрался на подоконник, прикурил, выдохнул дым в холодный вечерний воздух. — «Синий ангел Клей-стрит».

— Скорее «синий дебил», — буркнула она, но взяла у меня сигарету, затянулась, вернула обратно.

Мы сидели на подоконнике её комнаты, курили одну на двоих и смотрели, как город медленно погружается во тьму. Где-то вдалеке мигали огни моста, внизу по асфальту шуршали редкие машины.

— Знаешь, — сказал я, — с тобой как-то легче. Хотя ты и бесишь.

— Взаимно, Принцесска.

***

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво скрёбся в дверь.

Не в мою комнату — во входную. Где-то на кухне громыхнула посуда, мать выругалась, и я услышала, как она шлёпает босыми ногами к двери. За окном ещё было темно — или снова собирался дождь. На часах... я не разобрала время.

Вчерашний вечер всплыл в памяти кусками: документалка про маньяка, дурацкий спор с Алексом на подоконнике, его признание. «Я чуть не...» Не договорил. Я не стала спрашивать — побоялась услышать ответ. А может, просто не хотела знать, насколько близко он подходил к краю.

— Ребекка! — голос матери был резким, как удар линейкой. — К тебе пришли!

Я натянула одеяло до подбородка и простонала. Пришлось вылезти из постели, шипя от негодования на ледяной пол. Спустилась в прихожую.

— Ребекка? — Стивен. Стоял на пороге как второе пришествие. Светлые волосы мокрые, на плече рюкзак, в руках — пакет с логотипом круглосуточной пекарни. — Ты спишь?

— Теперь уже нет, — прохрипела я, моргая.

Он улыбнулся — мягко, почти извиняюще — и шагнул вперёд. Я не отступила. Он поставил пакет на резной столик в прихожей и принялся задумчиво разглядывать картины на стенах.

— Твой друг дал адрес. Сказал, ты будешь злая, но кофеин и сахар смягчат твой нрав.

Алекс. Продал меня за круассан, видимо.

— Который час? — спросила я, поправляя футболку.

— Без пятнадцати восемь. Ты проспала школу.

Я уставилась на него. На секунду мне показалось, что он шутит. Но его лицо было серьёзным, а в серых глазах — ни капли издёвки.

— Ты серьёзно? — я достала телефон из кармана пижамных штанов, что заранее прихватила из спальни. Экран горел уведомлениями: три пропущенных от отца, сообщение от Алекса («твой выход в 7:20») и целая простыня от Джесс («Стивен сказал, что заедет за тобой. НЕ ПУГАЙ ЕГО СЛИШКОМ СИЛЬНО»).

За окном серело.

— Я проспала, — повторила я, чувствуя, как паника медленно поднимается от живота к горлу. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Я принёс кофе и пончики, — Стивен кивнул на пакет. — У тебя есть десять минут, чтобы собраться. Я подожду снаружи.

Он шагнул к выходу, и я только сейчас заметила, что он одет в школьную форму — белую рубашку, тёмные брюки, даже галстук, ослабленный на два узла. Выглядел как с обложки дурацкого журнала «Идеальный ученик, которого ненавидят все, кто не может позволить себе такую же причёску».

— Зачем ты пришёл? — спросила я, когда он уже взялся за дверную ручку. — Мы даже не друзья.

Он обернулся. Улыбнулся — но глаза остались серьёзными.

— Потому что ты сказала «подумаю» про вечеринку, а «подумаю» в твоём исполнении, скорее всего, означает «забуду и сделаю вид, что не было разговора». — Он пожал плечами. — И я хотел убедиться, что ты не умерла после химии. Ты выглядела... не очень.

— Спасибо за комплимент, — буркнула я, ступая к лестнице, чтобы вернуться в комнату.

— Это была забота, — поправил он и вышел, притворив дверь за собой.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как что-то тёплое и липкое растекается в груди. Не благодарность. Не радость. Странное, давно забытое чувство — будто кто-то действительно заметил моё отсутствие.

Идиотка, — сказала я себе. — Он просто вежливый. Все они сначала вежливые.

Алекс ждал у школы, прислонившись к стене и набирая что-то в телефоне.

Его синяя макушка бросалась в глаза даже в сером утреннем свете. Увидев меня в компании Стивена, он поднял бровь и спрятал телефон в карман джинсов.

— Ну надо же, — протянул он, когда мы поравнялись. — Наша колючка согласилась на сопровождение. Я думал, ты предпочтёшь сама изображать неуловимую одиночку.

— Заткнись, Фостер, — ответила я, не глядя на него. — Ты же сам продал меня.

— Продал? — он прижал руку к сердцу. — Я проявил заботу. Ты должна быть мне благодарна. Между прочим, я сказал ему, что ты любишь кофе с корицей и ненавидишь, когда кто-то трогает твои волосы.

Стивен усмехнулся, а я резко остановилась.

— Ты сказал ему что?

— Что ты ненавидишь, когда трогают волосы, — повторил Алекс с ангельским выражением лица. — Это правда. Ты в детстве чуть руку не откусила тому мальчишке, который дёрнул тебя за косичку. Мне Мэри рассказывала. Забыла?

— Мне было семь, — процедила я.

— А теперь тебе семнадцать, но ты всё так же готова убивать за личные границы. — Он подмигнул Стивену. — Держись от неё на расстоянии вытянутой руки, если не хочешь лишиться пальцев. И не спонсируй её кофеином, она становится агрессивной.

— Ты буквально сам сказал, что я люблю кофе, — напомнила я.

— Кофе — да. Сахар — нет. — Алекс пошёл вперёд, даже не дожидаясь ответа. — Пошли, а то опоздаем, и Боу устроит нам душещипательную лекцию о пунктуальности. Не хочу, чтобы он полурока ныл, что «нынешнее поколение не умеет ценить время».

Стивен засмеялся — тихо, сдерживаясь. Я же смотрела в спину Алексу и думала: когда он успел запомнить, что я люблю кофе с корицей? Мы не виделись пять лет. И при чём тут ненависть к касаниям волос?

«Дети не забывают того, что причиняет боль».

— Ты идёшь? — обернулся он, приподняв бровь.

Я выдохнула и ускорила шаг.

В школе было шумно — как обычно. Коридоры гудели голосами, хлопали шкафчики, кто-то на бегу пролил кофе, и теперь в воздухе витал запах горелого американо и дешёвого пластика. Я шла между Алексом и Стивеном, чувствуя на себе взгляды. Не на себе — на них. Синяя голова и белая голова, два полюса, притягивающих любопытство.

— Блэр! — окликнул меня знакомый голос.

Я замерла, сжав лямку рюкзака. Ко мне шёл Джон Рокс — в окружении своей обычной свиты: два амбала из футбольной команды и девушка с идеальной укладкой.

— Слышал, ты чуть не вырубилась на химии? — сказал он, остановившись в двух шагах. — Слабая стала, Блэр. Раньше ты могла продержаться хотя бы до обеда.

— А раньше ты хотя бы притворялся, что у тебя есть мозги, — ответила я, не повышая голоса. — Видимо, время меняет всех.

— Колючая. Как всегда. — Он перевёл взгляд на Алекса. — А это твой новый... друг? Тот самый, с которым ты сбежала с урока? Умный ход, Блэр. Нашла такого же психованного.

Алекс, до этого смотревший в телефон, поднял голову. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Как у человека, который уже придумал десять способов испортить чужой день и выбирает лучший.

— Психованный — это громко сказано, — Алекс улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Я предпочитаю «творчески нестабильный». А ты, я смотрю, выбрал образ «парня, который слишком много времени проводит в спортзале, потому что дома его никто не ждёт». Классика. Спорю, у тебя есть фланелевая рубашка, которая «просто висела в шкафу отца», и ты носишь её, когда хочешь казаться глубоким?

— Ты... — начал Джон.

— Я устал, — перебил Алекс. — И мне плевать на твои футбольные амбиции, папины проблемы и то, как ты относишься к Бекс.

Джон развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Свита потянулась за ним, как послушные щенки.

— Ты... — начала я.

— Это была не защита. Просто мне надоело слушать его голос. Он звучит как утренний будильник — раздражает и не отключается.

— У тебя у самого голос как у того маньяка из документалки, — буркнула я, но внутри что-то отпустило.

Стивен, молчавший всю сцену, хмыкнул.

— Вы странные, — сказал он, когда мы зашли в класс. — Но интересные.

— «Странные» — это комплимент, — отозвался Алекс, плюхаясь на своё место. — А «интересные» — уже опасно.

Я переводила взгляд с одного на другого и думала: какого чёрта я ввязалась в эту компанию? Ещё пару недель назад я была одна.

«Ты всё ещё можешь сбежать», — напомнил внутренний голос.

Но я не сбежала. Села, достала тетрадь и сделала вид, что слушаю Боу, который как раз вошёл в класс и буравил нас взглядом.

***

После уроков я остался в классе — надо было забрать забытые наушники, которые вывалились из рюкзака и были где-то под шкафом в конце класса.

Бекс ушла со Стивеном, они о чём-то болтали в коридоре, и я не стал напрашиваться. Потому что устал. Устал притворяться, что я в порядке.

Наушники нашлись быстро. Я уже собирался уходить, когда в класс зашёл Боу. Остановился, посмотрел на меня, вздохнул — и сел за учительский стол, сложив руки на груди.

— Фостер, — сказал он. — Присядьте.

— Я ничего не делал, — ответил я, но сел на первую парту. Не хватало ещё, чтобы он побежал к директору с жалобой на моё «деструктивное поведение».

— Я знаю. — Он помолчал. — У вас есть кто-то, с кем вы можете поговорить? В смысле — не о школе, а о том, что у вас внутри?

Я замер.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— Я имею в виду, — Боу снял очки, протёр их краем рубашки, — что видел таких, как вы. И вашу школьную анкету, для перевода, и ваши заболевания, отмеченные там. У вас бывает такой взгляд, Фостер, когда вы думаете, что никто не смотрит. Как у человека, который слишком много раз прощался с жизнью и так и не решил — остаться ему или уйти.

Я хотел рассмеяться. Сказать, что он пересмотрел фильмов. Но вместо этого услышал собственный голос:

— У меня есть собака.

Боу не улыбнулся.

— Собака — это хорошо. Но иногда нужно больше, чем живое существо, которое не может ответить.

— А вы психолог теперь? — я усмехнулся. — Дополнительная ставка?

— Нет, — он надел очки обратно. — Просто старый человек, который в вашем возрасте тоже думал, что лучше быть одному.

Тишина повисла в классе такая густая, что можно было резать ножом.

— Вы... — начал я.

— Выжил, — закончил он. — И теперь учу детей французскому и истории. Не потому, что это моё призвание. А потому, что когда я был на дне, мне помог учитель. И я решил, что если уж жить, то именно с этим.

— И что? — я чувствовал, как внутри поднимается злость. — Вы хотите, чтобы я сказал «спасибо» и побежал к школьному психологу?

— Я хочу, чтобы вы знали, — Боу встал, взял папку с бумагами, оставив какую-то помятую визитку на столе — контакты психиатра здесь, в Сан-Франциско, — что если решите сдаться, найдётся хотя бы один человек, который будет зол. Не на вас. На себя — за то, что не увидел раньше.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я сидел в пустом классе, смотрел на доску, где мелом был написан план следующего урока, и чувствовал, как что-то ломается у меня внутри. Не в плохом смысле. В том, когда старая, гнилая броня трескается, и сквозь неё пробивается свет.

Я достал телефон, открыл чат с Бекс и написал:

«Ты сегодня занята? Я хочу рассказать тебе кое-что.»

Через минуту пришёл ответ:

«Я уехала с отцом в центр. Буду дома через час. Жди с кофе.»

Час тянулся как резиновый.

Я сидел на подоконнике в своей пустой квартире, смотрел, как Пряник грызёт старый ботинок, и курил одну за одной. Кофе остыл уже через десять минут, но я всё равно пил — горький, терпкий, как собственные мысли.

Бекс написала ровно через час с небольшим: «Я у подъезда. Спускайся, не хочу заходить в эту серую мрачность».

Я усмехнулся. «Серая мрачность» — это про мою квартиру. Меткое наблюдение, ничего не скажешь.

Пряник проводил меня до двери, виляя хвостом, но выходить не стал — только сунул мокрый нос в ладонь и вернулся на лежанку. Правильный пёс. Чует, когда хозяин не в духе, и не лезет.

Она ждала на улице, прислонившись к фонарному столбу. Рыжие волосы растрепаны, под глазами круги — будто она тоже не спала. На ней была та самая огромная кофта, которую я ей дал в прошлый раз. Я не стал комментировать. Но она заметила мой взгляд.

— Холодно сегодня, а кофта тёплая, — буркнула она, словно оправдываясь. — Не смотри так.

— Я и не смотрю, — я протянул ей стаканчик с ещё тёплым кофе. — Держи. С корицей, без сахара. Ты станешь агрессивной, если я добавлю сахар.

— Агрессивной? — она приподняла бровь, принимая кофе. — Я всегда агрессивная, Фостер. Сахар тут ни при чём.

Она сделала глоток, поморщилась — кофе всё-таки остыл, — но пить не перестала.

— Пошли, — сказал я. — Не хочу говорить на улице. Соседка с первого этажа вечно подслушивает, а потом разносит сплетни по всему району. Последний раз она рассказала, что я торгую органами.

— А ты не торгуешь? — спросила Бекс, следуя за мной в подъезд.

— Нет. Я предпочитаю хранить их в морозилке. Для сувениров.

Она не засмеялась. Только хмыкнула, и мы поднялись на второй этаж.

В квартире было темно. Я не включал свет, только настольная лампа в углу гостиной отбрасывала жёлтый круг на потёртый ковёр. Пряник даже не поднял голову — только ухо повернул в нашу сторону и снова уткнулся носом в лапы.

Бекс села на диван, поджав ноги под себя, и уставилась на меня. Ждала.

Я сел напротив, на пол, прислонившись к журнальному столику. Потому что если сяду рядом, начну врать. А так — дистанция. Безопасная. Для нас обоих.

— Ты спросила тогда, что я не договорил, — начал я, глядя в пол.

— Я не настаивала, — тихо сказала она.

— Знаю. Поэтому и расскажу.

Я потёр лицо ладонями, потом убрал руки и посмотрел на неё. Она не отводила взгляд. В полумраке её глаза казались почти чёрными — двумя дырами, в которых тонул весь оставшийся свет.

— После того, как нашёл мать, — сказал я, и каждое слово давалось так, будто я выдёргивал гвозди из собственных рёбер, — я не мог спать. Вообще. Пару недель. Крис возил меня по врачам, они выписывали таблетки, но я их выплёвывал. Или копил, чтобы потом... — Я замолчал.

Она не перебивала.

— В какой-то момент я понял, что ненавижу их. Всех. Мать — за то, что бросила. Отца — за то, что довёл её до этого. Криса — за то, что пытается играть роль папочки, когда мне уже было плевать. И себя — больше всего. За то, что не заметил. Не услышал. Не остановил.

Мой голос дрогнул, но я сжал зубы.

— Однажды ночью я сгрёб все свои таблетки, что накопились. И сел в ванной, на полу.

В комнате стало так тихо, что я слышал, как Пряник дышит во сне.

— Что остановило? — спросила Бекс, и её голос был ровным. Слишком ровным.

— Пряник, — я усмехнулся, но вышло криво. — Он пришёл, сунул свою дурацкую морду мне под руку и лизнул в щёку. А потом просто лёг рядом и положил голову мне на колени. И я подумал: если я это сделаю, кто его будет кормить? Кто будет выгуливать? Крис, может быть, но Крис смотрит на него как на мебель. А Пряник... он единственный, кто радуется, когда я прихожу домой. Даже если я прихожу в четыре утра. Даже если от меня воняет травой, сигаретами и идиотским самобичеванием. Даже если я сам себя ненавижу.

Я замолчал. В горле стоял ком, который я не мог проглотить.

— Выкуси, — сказала Бекс.

Я поднял голову.

— Что?

— Ты сказал, что ненавидишь себя. А я говорю — выкуси. — Она отставила пустой стаканчик на пол и скрестила руки на груди. — Ты не виноват в том, что твоя мать выбрала петлю, а не терапию. Ты был ребёнком. Ребёнком, который пытался её спасти, пока она сама не хотела спасаться. Это не твоя вина, Алекс. Это никакая не твоя вина.

— Скажи это моим паническим атакам, — огрызнулся я.

— Я не могу, — оборвала она. — Потому что я не волшебница. И потому что ты сам не хочешь слушать. Ты готов слушать кого угодно, но не себя. И уж точно не меня.

— А ты что? — я встал, чувствуя, как закипает злость. Хорошо, знакомая, безопасная злость. — Ты, которая врала всем, что я толкнул тебя под машину? Которая пять лет позволяла считать меня чуть ли не убийцей? Ты хочешь читать мне нотации?

— Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, — она тоже встала. Мы стояли друг напротив друга, разделённые полуметром, и я чувствовал жар её злости. — Ты носишь эту свою улыбочку, как маску. «Я весёлый, мне всё равно, я курю травку и крашу волосы в синий». А внутри — гниль. И ты это знаешь. Но вместо того чтобы вычистить её, ты делаешь вид, что так и надо.

— Ты, которая игнорирует всех, потому что боишься, что они уйдут? Которая притворяется колючкой, чтобы никто не подходил? Которая смотрит документалки про маньяков, потому что чужие страдания легче, чем свои? Ты-то сама кто?

Она замерла. Её губы дрожали, но слёз не было. Только ярость — чистая, прозрачная, как стёкла, сквозь которые видно всё нутро.

— Я та, кто до сих пор здесь, — сказала она тихо. — Та, кто не сбежала. Та, кто сидит в твоей дыре и слушает твои признания, хотя могла бы просто послать тебя и уйти. — Она прищурилась. — И если ты сейчас скажешь что-то в духе «я тебя об этом не просил», я клянусь, Алекс, я свалю.

Я не выдержал. Рассмеялся. Нервно, надрывно, почти истерично. А следом — она. И мы стояли в полумраке моей квартиры и ржали как ненормальные, пока Пряник не проснулся и не зарычал на нас, требуя тишины.

— Идиотка, — сказал я, вытирая выступившие слёзы. — Ты ненормальная.

— А ты — придурок с синими волосами, — парировала она, утирая глаза рукавом моей же кофты. — Идёт, кстати. Тебе идёт.

— Что идёт?

— Быть никчёмным. Тебе идёт роль обречённого клоуна. Как в тех дешёвых романах, которые чья-то мать прячет под кроватью.

— Моя мать не читала романов. Она предпочитала инструкции по самолечению. — Я поморщился от собственной шутки. Слишком горько даже для меня.

Бекс не улыбнулась. Просто села обратно на диван и похлопала рядом.

— Иди сюда. И не вздумай снова садиться на пол, как бомж. Ты меня напугал, теперь отвечаешь.

Я сел рядом. Пряник тут же переполз и положил голову мне на колени. Тёплый, тяжелый, с запахом псины и преданности.

— Ты спросила про Стивена, — сказал я, чтобы сменить тему. — Скажи ему, что пойдёшь на вечеринку.

— С чего это вдруг? — она нахмурилась.

— Потому что тебе нужно вылезти из своей раковины. Потому что если ты не вылезешь сама, тебя вытащат силой. И лучше, если это сделают друзья, а не враги. — Я погладил Пряника за ухом. — И потому что я пойду с тобой. Чтобы этот британец не вздумал ничего выкидывать.

— Ты идёшь? — она удивилась.

— Кто-то же должен следить, чтобы ты не убила никого вилкой за десертом.

— А ты не боишься, что Рокс там будет?

Я пожал плечами.

— Рокс — мелкая сошка. У него папины деньги и мамины комплексы. Он сосёт из соломинки, когда никто не видит.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не жалость. Не насмешку. Что-то вроде... принятия. Будто она наконец решила, что я не враг.

— Ладно, — сказала она. — Я напишу ему. Но если ты испортишь мне вечер, я выкрашу твои волосы в розовый, пока ты будешь спать.

— Не испорчу, — пообещал я. — Я буду паинькой. Буду сидеть в углу, пить сок и делать вид, что меня не существует.

— Ты с синими волосами? — она фыркнула. — Тебя невозможно не заметить.

— Это часть моей стратегии. Стать настолько заметным, чтобы люди не смотрели на тебя.

Она прищурилась, что-то обдумывая, но ничего не сказала. Только взяла телефон и начала писать сообщение.

Пряник вздохнул во сне и дёрнул лапой. Бекс что-то напечатала, хмыкнула и отложила телефон.

— Он сказал, что будет рад. И передаёт, что у него есть знакомый, который делает «интересные татуировки». Не хочешь набить что-нибудь идиотское, Принцесска? Например, «мамочка» на сердце?

— Я набью твоё имя на пояснице, чтобы все знали, кто меня мучает, — парировал я.

— Взаимно, — она зевнула и откинулась на спинку дивана. — Не выгоняй меня сегодня, ладно? Я не хочу возвращаться домой. Отец опять будет копаться в моей личной жизни, а мать... мать снова пила.

— Оставайся, — я кивнул. — Пряник поделится лежанкой.

— С твоим псом? — она скривилась.

— Я пошутил.

— Ага. Очень смешно. — Она закрыла глаза, натянула кофту до подбородка и почти сразу засопела.

Я сидел, смотрел на неё и думал: как же я устал притворяться. Но теперь, кажется, я мог позволить себе устать по-настоящему.