Прекрасной юности момент.

Но каждому страшно

По-разному страшно

На побережье океана повелевал леденящий ветер. Он помогал прийти в чувства после тяжёлых событий — или наоборот, помогал забыться, когда не хотелось ничего, кроме как побыть в одиночестве. Небо постепенно приобретало голубовато-серый оттенок. Со стороны города молнии озаряли серое полотно яркими вспышками. Здесь было дурманно тихо, только мелкие волны давали о себе знать своим убаюкивающим и шипящим звуком.

В такие моменты хотелось вернуться обратно, домой. Где смех и гул голосов близких людей развеивает невзгоды. Если бы только это было возможно.

Гром заставил содрогнуться. Молния сверкнула слишком близко. Подул резкий, гулкий ветер, и водная гладь начала медленно разрушаться под натиском дождя. Так хотелось побыть здесь ещё немного, лишь капельку этого бесценного времени, но погода думала иначе. Я поднялся с холодного песка, направляясь в неизвестность.

Интересно, мою пропажу хоть кто-то заметил? Возможно, это чертовски глупо, но я не мог контролировать эти мысли. В голове царил хаос и бардак, гораздо хуже, чем снаружи. У меня не было сил изменить это, как бы ни хотелось. Мне хватило бы стабильности, обычного спокойствия и уединения, только вот когда я получал это, всё моментально теряло смысл и обесценивалось. Я ускорил шаг, но паранойя с каждой секундой подступала ближе. Руки тряслись от холода и наступающей паники. Мне было не по себе ещё с того момента, когда она разрыдалась в школьном туалете, вероятно, даже не представляя, как выглядит со стороны. Вот тогда мне и стало страшно — что кто-то мог увидеть меня в таком состоянии, что я не зря не просил поддержки и понимания. Как по привычке, неосознанно, я достал телефон из кармана, разблокировал, набрал номер, что чаще всего числился последним в исходящих, и ждал три мучительных гудка, пока на том конце не раздался сонный голос.

— Алекс, ты же знаешь, что я ещё сплю в такое время. — она буркнула что-то ещё, и я услышал шуршание одеяла. — Ты в порядке?

Я улыбнулся, радуясь её привычному ворчанию. Её материнская забота всегда была для меня чем-то необъяснимым и оставалась такой же, что и пару лет назад. Моя маленькая радость во всём беспорядке и та, кому не страшно рассказать о себе или сболтнуть лишнего — она поймёт, примет и поддержит.

— Да, вроде. Мне стало немного не по себе, я хотел с кем-то поговорить. Извини, что разбудил.

— Алекс, я выслушаю тебя в любое время, но для этого тебе стоит разговаривать со мной, а не молчать, когда я задаю вопросы, и уж тем более не переводить тему... — она звучала обеспокоенно, будто была не на том конце провода, не в другом конце страны, а совсем рядом, смотрела на меня и видела насквозь. — Ты пьёшь лекарства? Когда последний раз был у врача?

— Около месяца назад.

— Не ври мне! — она повысила голос, но не грубила, не принуждала сознаваться, а лишь напоминала, что от неё мне не надо ничего скрывать. — Скрывайся от Криса, утаивай свои грязные секретики от него, попадай в неприятности, но прошу, не ври мне.

Я забрёл в знакомый парк, шлёпал по лужам и выслушивал правдивые вещи, что ранили сильнее всего.

— Месяца четыре. Только не кричи на меня. Тут пока не нашёл подходящего. — соврал я. Я даже не искал.

— Когда ты уезжал, я надеялась, что ты сможешь сам о себе позаботиться. А в итоге ты пустил всё по течению. Ты хоть понимаешь, куда это может тебя привести?

— Нет, не понимаю. Я знаю лишь, что ничего не могу с собой поделать и точно не хочу контактировать с Кристофером.

— Алекс, ты же знаешь, то было ошибкой. Мы все их совершаем.

— Но мы не обязаны прощать чужие ошибки.

— Он скучает по тебе. Мы все скучаем... — её голос задрожал. — Думаю, он хотел бы всё исправить.

— Думаю, я зашёл уже достаточно далеко, чтобы что-то менять и откатываться назад.

— Куда добрался на этот раз?

— Сан-Франциско.

— Опять на пару месяцев? И вновь будешь в тщетных попытках наконец найти своё место? Тебе вечно нигде не сидится.

Я замедлил шаг, останавливаясь под шатающимися деревьями. Приметил дом в голубых тонах, свет, что горел на втором этаже, и небольшое деревце перед домом.

— Не знаю. Может, здесь что-то сложится.

Она усмехнулась — недоверчиво, устало. И я её понимал. С шестнадцати лет я сменил шесть, а может, семь школ и вечно куда-то сбегал, словно был криминальной личностью. На том конце провода хлопнула дверь. Вероятно Крис вернулся домой с ночной сменыю Обида накатила с новой силой, скулы неприятно свело.

— Мне пора идти. Спасибо, что выслушала.

Я завершил звонок быстрее, чем услышал ответ. Вряд ли он был бы для меня полезен или важен, но я всё ещё сомневался. Может, я правда мог бы поговорить с Крисом и всё решить? Вряд ли я когда-то получу на это ответ. Я не мог его ненавидеть — он стал для меня настоящей семьёй, — но обида горела во мне слишком долго, чтобы я теперь посмотрел ему в глаза даже под дулом пистолета.

На небе вновь сверкнула молния. Я подошёл ближе, неуверенно ступая на лестницу, словно этот дом был для меня сплошной красной зоной. Дважды позвонил. За дверью послышался топот, щёлкнули замки, и она распахнулась.

Ребекка стояла в большой, явно тёплой кофте и пижамных штанах, растрёпанная, с завившимися от дождя волосами. Веснушки медленно блёкли от недостатка солнца. Белки карих глаз покраснели, словно она их терла. Я лишь улыбнулся, а она растерянно осмотрела меня, изогнув бровь в немом вопросе.

— Просто проходил мимо и хотел узнать, как твоё самочувствие.

Она тяжело вздохнула, откинула волосы назад, отошла в сторону и молча пригласила меня в дом. Я шагнул на порог, и как только дверь за мной закрылась, я почувствовал домашний уют. Здесь пахло апельсинами и корицей, интерьер был в светлых, молочно-карамельных и ореховых тонах. Не те серые обои, что раздражают меня на повседневной основе и на которые хочется выплеснуть ведро жёлтой краски.

— Ты похож на мокрую белку.

— Спасибо, я тоже рад тебя видеть.

Я стянул промокшую кофту, оставаясь в футболке. Бекс без спроса забрала её из моих рук и скривилась — ткань стала неприятной от воды и в разы тяжелее.

— Пойду закину сушиться. А ты не натвори дел, Принцесса. Кухня знаешь где.

— Есть, мэм.

Я свернул направо, устроился на угловом диванчике. Бекс вернулась с белоснежным полотенцем, сделала несколько быстрых шагов ко мне и накинула его на голову, растрепав волосы.

— У тебя с волос вода капает.

— Тебе просто нравится надо мной издеваться? Хотя можешь не отвечать — я знаю, что да. — Я потёр волосы полотенцем, потом развернул его к ней той стороной, что была на мне. На белом махровом полотенце красовалось сине-голубое пятно. Бекс приложила руку к лицу, осознав свою ошибку. — Я тебя разочарую. Краска оказалась не такой уж и стойкой.

— Ты как-то сильно замёрз для такой погоды. — она посмотрела на мою руку. Я опустил взгляд и только сейчас заметил, как волосы встали дыбом, кожа покрылась мурашками, а руки подрагивали. Не только руки — сейчас я чувствовал это всем телом. Только вот мне не было холодно. Чёрт.

— Алекс?

— Я просто был на побережье, там ветер холодный. Ещё не отошёл.

Она поморщилась — не до конца поверила. Конечно, я и сам себе не верю. Только это не её забота. Беспокоить её своими проблемами я не собирался — ей, видимо, своих хватает.

— Может, чай? Думаю, поможет согреться.

Она слабо кивнула, выглядела чуть расслабленнее и отошла к тумбам. Включила чайник, достала две белоснежные кружки и открыла верхний ящик. Я увидел там больше двадцати коробочек и пакетиков.

— Не смотри на меня так, — сказала она. — Это всё отец. Порой коллеги дарят, кто-то из командировок привозит.

— Вон тот, с малиной, — я указал на верхнюю полку.

Она посмотрела на меня недовольно — даже на носочках не дотянулась бы до той пачки.

— Я понял, сам так сам. Могла бы и на стул встать, Бекс.

Я потянулся за крафтовой упаковкой. Руки всё ещё дрожали.

— А с каких пор ты страдаешь паническими атаками?

— Не помню. Наверное, с тех пор как... — я выронил упаковку. Она упала прямо на её голову, отскочила на столешницу, немного рассыпалась. Бекс слабо рассмеялась. — Извини, не специально.

Я отошёл к столу, сел, нервно дёргая ногой. Она довольно быстро сложила пазл — видимо, потому, как легко я сориентировался, когда ей было плохо. Я сам прекрасно помню свои первые панические атаки. Меня точно так же выворачивало наизнанку. Было страшно ездить в транспорте, есть вне дома, пробовать что-то новое. Я избегал слишком многих вещей, лишь бы не вызвать триггер.

— Бекки, а ножницы для кого придумали?

— Ножницы для кого придумали, бла-бла-бла. — она показала мне язык. — Нет бы помочь, умничает тут.

— Но я ведь помог. Так что не вредничай.

Она закатила глаза, с шумом придвинула сахарницу, достала нож с магнитной полоски и резким движением рассекла плёнку на пачке чая. Это было опасно.

— Сколько тебе?

— Три.

— Ну да, судя по шуткам, тебе именно столько по умственному развитию.

Она пожала плечами, закинула три кубика в кружку. За окном прогремел гром, она вздрогнула, искоса глянув на окно. Я убеждался, что мне придётся узнавать её с нуля. Прошло много времени, мы уже не были теми детьми, что смеялись с любой дурацкой шутки или странного соседа через забор от Мэри. Я помнил, что раньше она точно не боялась грозы.

— Как твои дела?

Она застыла на пару секунд, потупив взгляд в ящик с приборами, словно не могла понять, что в нём находится.

— Ну как тебе сказать: в моей жизни появился человек, которого я знала как родного, а теперь ни капли не понимаю. Он что-то забыл у меня дома, сидит на кухне, доказывает, что просто замёрз, и собирается пить малиновый чай с убойной дозой сахара. А ещё утром я думала, что умру в женском туалете, потом доставила неприятности, кажется, всем, кому могла. Так вот, как у меня дела? Как по мне — прекрасно. — Ребекка устало потёрла глаза. — Извини, я сегодня мало слежу за словами.

— Нет, всё в порядке. Я могу уйти, если тебя это напрягает.

Очередной гром — она выронила ложку. Недовольно вздохнула, подняла её, насыпала листья в заварочник.

— Что с тобой происходит?

Она всполошилась, заинтересованно оглядела меня, будто только сейчас осознала моё присутствие. Слишком долго задерживала взгляд, нахально улыбнулась и отвернулась.

— Максимум, что происходит: отсутствие кофе и твои доисторические шутки, Фостер. — Она сделала акцент на фамилии. — А у тебя что? Видимо, появились вопросы.

— Тебя не устраивает моя новая фамилия? Серьёзно? Я же говорил, что не хочу носить фамилию отца.

— Жаль, теперь ты не тот супергерой, как Питер Паркер или Брюс Беннер.

— Ну класс, давишь на больное и ещё издеваешься.

— Тебя это так не устраивало? Александр Андерсон.

Она пыталась произнести это серьёзным тоном, но смешки вырывались через каждое слово.

— По-моему, тебе пора в лечебницу с мягкими стенами. Или в детский сад.

— Сам ещё ребёнок. Задираешь нос так, будто далеко ушёл.

Она разлила ярко-красный чай по кружкам. Я подошёл со спины и поставил подбородок на её голову.

— Эй, ты что делаешь?

— Ой, куда пропал этот рыжеволосый ребёнок? — она попыталась оттолкнуть меня локтем. Я отступил на шаг. — А, вот он где.

— Иди к чёрту. — она легонько ударила меня ложкой по лбу. — Выскочка.

— Сказала агрессивная малявка.

Она взяла обе кружки, намереваясь перейти за стол, но очередной гром выбил её из колеи. Она вздрогнула, содержимое чуть разлилось, попав на руки и оставляя на светлом паркете красные пятна. Я забрал кружки, поставил на стол. Бекс уже сидела над пятнами, стараясь оттереть ту часть, что забилась в искусственный рельеф древесины. Я перехватил инициативу, отобрал тряпку.

— Руки подставь под холодную воду. Не сильно горячо, но если забьёшь — будет болеть.

Она не стала возникать.

— Я не малявка, ты просто переросток. — Высушила руки и встряхнула их прямо передо мной, обдав каплями. — А ещё ты невыносим настолько же, насколько высокий.

Я вздохнул, поднялся, отвесил ей лёгкий щелбан.

— Так уж и быть, ты не малявка. — она победно вздёрнула подбородок. — Но имей уважение к старшим. Я старше тебя почти на год.

Мы сели напротив друг друга, молча пили чай. Я поглядывал в окно и замечал, что она всё ещё вздрагивает при каждом грохоте. Интересно, что её так травмировало? Задавать этот вопрос было бы глупо. Она расскажет, только когда наберётся смелости или доверится. А может, всё вместе. Её тяжело понять. Она выросла достаточно странным человеком, но и я не лучше.

Очередной гром — люстра замигала. Бекс задрала голову, призадумалась и повернулась к окну.

— Надеюсь, электричество не накроется, иначе я не завершу проект.

— Что за проект?

— Документалки про нераскрытые убийства и серийных маньяков.

Я не удивился. Зато мне точно не поступит сообщение с просьбой спрятать труп — она сама прекрасно справится. Молния сверкнула особенно ярко, и она сжалась как котёнок, поставила кружку на стол.

— Ты с той аварии грозы боишься, да? — предположил я.

Она слабо кивнула, зная, о каком дне речь. Эта травма частично была моей виной. Нет, не частично — целиком и полностью моей ответственностью, которую я отрицал всё это время.

— Прости.

— Если ты ещё раз извинишься за это, Фостер, я прикончу тебя. То не было твоей виной. Там не было ничьей вины. Это стечение обстоятельств. Так что даже не вздумай перетягивать одеяло на себя.

— С тех пор как кто-то вновь пытался поднять на меня руку. — слова дались тяжелее, чем мне хотелось бы. Словно опилок наелся.

Она прикрыла глаза и помотала головой. Потом посмотрела на меня, склонив голову вбок. Непонимание было очевидным. Я хотел, чтобы она рассказала о том, что с ней произошло, но за это надо отдать что-то равноценное. Я ни с кем не делился такими вещами и точно не знал, как раскрыть для неё один из неприятных скелетов в шкафу. Но хотя бы попытаюсь.

— Ты спрашивала про панические атаки. Про родителей ты уже знаешь, и то, что после я уехал к дяде. Так вот... это произошло, когда мне было шестнадцать. Мы с Крисом повздорили. Он сказал своей жене — Лорен — какую-то неоправданную грубость. Я не помню уже, что именно, но помню, как она побледнела. А он даже не извинился, просто отмахнулся. Сказал: «Не лезь не в своё дело». Я заступился. Наговорил ему, что он не лучше моего отца, что я от одного ублюдка сбежал, а попал к другому. — Я усмехнулся, но вышло горько. — Он ударил меня. Не сильно — так, по губе, идиотская пощёчина. Но для меня... для меня это стало точкой. Кровь, вкус металла, его перекошенное лицо. Я ушёл в свою комнату, заперся. А потом меня накрыло. Вспомнил отца, его руки, его удары. Как мать висела на ремне. Как я стоял в дверях и не мог закричать. И меня выворачивало точно так же, как тебя сегодня. Только дольше — часа два, а может, три. — Я указал на уголок губ, где еле виднелась белая полоска. — Шрам остался. Почти незаметно.

Она смотрела на меня, и её глаза наполнялись слезами.

— Бекки, я...

— Только попробуй извиниться.

Она шмыгнула носом, встала, обошла стол и аккуратно обхватила меня за плечи сзади — некрепко, но тепло. И вот второй раз за день она рядом и рыдает. Кажется, мне пора завязывать с непроизвольным доведением людей до слёз.

— Прости, что бываю грубой. Я правда не специально. И шутки у тебя вовсе не дурацкие.

Она шмыгнула ещё раз, тихо усмехнулась, растрепала мои чуть влажные волосы и вернулась на своё место, закинув ногу на стул и уперевшись щекой в колено.

— Жизнь — несправедливая сучка.

— Звучало как тост.

Она мягко улыбнулась. И на секунду напомнила мне ту девчонку несколько лет назад — ту, что ещё не пыталась выпрямлять волосы, не скрывала курение от родителей и не терпела их раздор. Мы сидим по разные стороны стола, и сейчас это иронично: мы прожили в совсем разных условиях, но оба настрадались в полной мере.

— Расскажи мне, что произошло. То, что связано с... Кроксом?

Она рассмеялась.

— Рокс.

Её губы скривились при одном упоминании.

***

Годом ранее

Шум, пьяные подростки, громкая музыка, запах сигарет, мешающийся с посторонним запахом, напоминающим аммиак. С заднего двора доносился плеск воды из бассейна, возле которого собралась основная часть людей, оставляя дом пустующим. Я стояла на кухне у островка, допивая газировку без сахара, и наблюдала за цирком, который устроил Джон, но сам никогда не принимал в этом участия. Он сидел на барном стуле по другую сторону тумбы, постукивал пальцами по мраморной столешнице и изредка выдавал комментарии сам себе.

Пару недель назад его отца обвинили в крупном неосновательном обогащении и заморозили счета. Конечно, от этого его семья бедной не станет, но и радости в том нет. Он стал меньше разговаривать, выглядел поникшим, и единственная эмоция, которую он использовал в мою сторону в последнее время, — презрение.

— Я могу остаться и помочь убрать бардак после этого зверинца, — попыталась я завязать диалог.

Он проигнорировал.

— Долго будешь дуться?

— Пока всё не наладится. — В его понимании это было мягким переводом на «отвали, никогда».

Он устал от дружков из команды, надоедливых одноклассников и всей этой свиты. Часто жаловался, что не может вот так спокойно посидеть в их присутствии — завалят вопросами, почему он грустный.

— Твой отец — засранец, — сказал он.

— Я сама от него не в восторге. Ты это знаешь.

Он сдавленно улыбнулся, поднял на меня взгляд. Небесные глаза чуть блекли в приглушённом свете.

— Всё будет в порядке.

Он наигранно закивал. Упёртый баран — весь в отца. Это погубит их обоих, один уже был на грани. Ему стоит перестать накручивать то, что от него не зависит.

Дверь на кухню открылась. Вошёл мужчина — навеселе, хотя в руках держал лишь энергетик. Пританцовывал под музыку. Он явно не походил на школьника, даже не на студента — за двадцать, мелкие морщины и щетина.

— Джонни-Джонни! Чего такой кислый?

Джон напрягся. Рука мужчины легла на его плечи, тяжело навалилась. Я никогда не видела этого человека, но судя по тому, как он себя вёл, они близки.

— Ну-ка, дружочек, давай веселиться.

Парень взял Джона под мышки, потянул вверх. Тот начал брыкаться, сбил барный стул — грохот, и стул упал на пол.

— Джереми, конченный придурок, пусти! — Джон со всей силы заехал локтем ему под рёбра и выпутался. — Недоумок, тебя никто не звал. Что ты тут делаешь?!

Джереми надулся, скрестил руки на груди.

— Уйди.

— Ну-ну, Джонни, зачем разводить скандал при милой даме? — он мельком глянул на меня и снова принялся сверлить взглядом спину брюнета. Порылся в карманах, сжал что-то в кулаке, подошёл к Джону и скинул на столешницу мелкий пакетик с бледно-розовыми таблетками-шайбами. — Я просто принёс немного веселья твоим гостям. А ты уже злишься.

Я уставилась на содержимое. Ком подкатил к горлу. Джон посмотрел на меня — испуганно. Схватил пакетик, кинул в раковину, включил воду и измельчитель.

— Эй... — Джереми схватил его за ворот футболки, встряхнул. — Ты забыл, что вы ещё не банкроты только благодаря моему брату? Или ведёшь себя так при своей девке?

— Не приплетай. Она моя подруга.

— Да насрать. Прояви уважение к гостю. За такую милость. — Он толкнул Джона в грудь, тот ударился спиной о тумбу. — Научись закрывать рот и правильно себя вести, если не хочешь проблем.

Джереми ушёл. Джон сполз на пол. Если бы кто-то зашёл, он не увидел бы его за островком. Он молчал, не ругался, не злился. Я сегодня впервые узнала что-то новое. Возможно, его злость была не из-за отца, а из-за чужой помощи. Вынужденная дружба. Самый очевидный вариант.

— Джо, почему не сказал? Почему молчал, что всё так плохо?

— А ты бы что, попросила папочку сказать «ой, простите, я перепутал, он не виноват»? — Он выплёвывал слова как яд. — Не будь дурой. Ты могла попросить его не рыть больше нужного. Тогда отец почти ничего бы не потерял. Теперь мы в полной заднице из-за чертового Оливера Блэра.

Я понимала, что он на эмоциях, но нес бред. Нельзя сказать моему отцу: «Пап, допусти ошибку».

— Ещё скажи, что ты не была в курсе дела, Реби.

— Где лежат мои вещи? Я пойду домой. Поговорим позже.

Он закатил глаза, отбил носком шкафчик.

— На втором, в моей комнате.

Я поднялась, пошла собираться. В комнате Джона нашла свой бомбер и рюкзак. Проверила, что ничего не пропало. Потянулась к двери — она открылась сама, едва не задев моё запястье. Я отступила.

Джереми.

— Ой, извини, напугал?

Я мотнула головой, но он стоял в проходе, не выпуская.

— Уходишь в разгар веселья?

— Мне тут не весело. Я пришла с Джоном пообщаться.

Он улыбнулся во все тридцать два. В тусклом свете одной лампы стало страшно.

— А, вы близкие друзья. Не хочешь покурить?

Я думала лишь мгновение, не понимая, про что он конкретно, но на любой вариант мотала головой. Попыталась обойти его — он наклонился, преграждая путь.

— Ну-ну, не хочешь посидеть, поболтать? Можем поговорить о Джоне.

— Думаю, я знаю его лучше тебя. Мне надо домой. Дай пройти.

Попыталась отодвинуть его — он перехватил меня за плечи и оттолкнул назад. Тело пробило дрожью.

— Ой, да ладно врать. У Джона нет друзей. Девушки вокруг крутятся из-за смазливой рожи и папиных денег. — Он закрыл дверь. Сделал шаг ко мне. — У меня тоже есть деньги.

Дышать стало нечем. В глазах рябило. Я шагнула вправо — он влево. Шагнула влево — он снова перекрыл путь. Я попыталась проскочить — он схватил меня за руки, сжал до боли, толкнул на кровать.

— Это не смешно. Пусти.

— Малыш, с чего ты взяла, что я шучу?

Он навалился сверху, сел на бёдра. Я не могла двинуться. Слёзы потекли по щекам.

— Ну чего ревёшь? Ничего страшного же не происходит.

— Пусти. Пожалуйста, отпусти.

Он перехватил мои запястья одной рукой, вдавил в кровать. Другая рука легла на живот, поползла ниже. Я дёргалась, кричала, но меня никто не слышал.

— Хватит!

Я закричала, захлёбываясь истерикой.

Дверь открылась. Свет из коридора упал на меня, на него, на кровать. Джон стоял на пороге с расширенными глазами.

— Джон, пожалуйста! Убери его! — он продолжал стоять молча, смотря то на меня, обездвиженную, то на Джереми нависшего сверху. — Джон!

Он смотрел на меня, на Джереми, на мои слёзы.

— Джонни, закрой дверь и свали, — рявкнул Джереми. — Джон замешкался. Всего на секунду. На одну гребаную секунду я понадеялась на что-то. — Тебе опять напомнить о чём-то важном?! — Джереми рявкал на Рокса и тот вздрогнул.

Джон опустил взгляд в пол. И закрыл дверь.

Предательство ударило острее, чем любой удар. В груди что-то оборвалось. Но горечь быстро сменилась холодной яростью. Я высвободила одну руку, отвесила слабую пощёчину — получила в ответ сильную. Вкус крови на губе.

— Хватит брыкаться. Мы можем договориться. Любая сумма. Это же так просто.

Я расслабилась. Насколько могла. Он ослабил хватку, склонился к моему уху, и я почувствовала его мерзкий язык на шее. Он выпрямился на коленях. Этого хватило.

Я со всей силы ударила его коленом в пах. Он взвыл. Я оттолкнула его ногой в живот, он скатился на пол. Я выскочила, побежала по коридору, вниз по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке. Главная дверь была заперта. Я рванула к чёрному ходу — он уже спускался следом, злой, прихрамывающий, с безумной ухмылкой.

Я выбежала на кухню, во двор. Там были люди, бассейн, шум. Я столкнулась с кем-то на выходе, заглянула в голубые глаза — и поняла, что ещё долго буду чувствовать к ним отвращение.

— Реби...

Не хотела ничего слушать. Вызвала такси. Сидела на бордюре между высоких деревьев, меня трясло. Водитель не задавал вопросов — спасибо ему.

Дома я рухнула на пол в прихожей, рыдала, тёрла плечи, пыталась стереть чужие прикосновения. Услышала шаги на лестнице. Мама спускалась, на ходу завязывая пояс халата. А за ней — мужчина, застёгивающий рубашку.

Я зажмурилась. Только этого не хватало.

— Ребекка, что случилось? — мама гладила меня по голове, я отодвинулась. Даже её касания сейчас были противны. — Милая, скажи! — входная дверь за моей спиной щелкнула повторно. Отец. Видимо он приехал раньше, чем она ожидала. — Оливер, я...

Он посмотрел на мать, на мужчину, потом на меня. Не сказал ни слова, поднял меня на руки, отнёс в комнату, усадил в кресло. Сел на корточки, задрал рукава куртки, погладил запястья — на них уже проступали синяки.

Он не задавал вопросов. Не говорил «успокойся». Просто ждал, пока я выплачусь.

Потом я рассказала.

Он дал мне день на размышление, настоял на заявлении в полицию, поехал со мной. Джон был там, в участке. Но он сказал, что «ничего не видел». Казалось дело должно было пройти спокойно, ведь у нас был свидетель, но его существования просто-напросто мало, нужны были его слова, его подтверждение. Которого он не дал.

— Ты сам всё прекрасно видел и слышал, но всё равно защищаешь его?! — я кричала на него прямо перед участком, не сдерживала свою обиду.

— Он мой лучший друг, как я могу не защищать его?

— А я не твой друг? Джон, прошу, помоги мне, это нельзя оставить просто так и забыть.

— Реби, ты не встала на мою сторону, когда твой отец выиграл дело и моего почти посадили! Из‑за тебя моя жизнь почти разрушилась, отец потерял кучу бумаг из‑за того дела, из‑за твоего отца! Ты ведь могла повлиять на это!

Меня словно током прошибло с его слов. В ответ я лишь кивнула, соглашаясь и пытаясь нормально дышать, хотя нос уже давно был заложен, а слёзы щипали глаза. Я возвращалась в участок.

Джон сказал, что Джереми защищался от меня. Что синяки у меня на руках — оттого что я нападала.

Дело замяли. Джереми дали полгода за «нанесение лёгких телесных повреждений».

Он выйдет. А мой ад на земле никогда не закончится.

Доверие порождает доверие? В моём случае оно породило ненависть. К Джонатану Роксу. На всю жизнь.