Прекрасной юности момент.

Когда меняются условия, люди тоже меняются.

Думаю, легко догадаться, что после моего «великого побега» я угодила под домашний арест до начала учёбы. Хотя бы не до конца жизни. И, чёрт возьми, я реально это заслужила..

Моя «изоляция» не помешала общению с Алексом. Хотя поначалу мне казалось, что он обижен на моё детское враньё — то самое, из-за которого пять лет меня считали жертвой, а его — чуть ли не преступником. Мы переписывались дни напролёт пару недель, пока я сидела в четырёх стенах. Иногда он приходил лично, болтая со мной на террасе перед домом. Рассказывал, где побывал за последние пять лет.

Якобы побывал.

— ...а потом в Орегоне я попал в секту. Ну, почти. Они там поклонялись каким-то старым дубам, верили, что деревья разговаривают. Классные ребята, кстати, угощали домашним сидром. Я свалил, когда они захотели меня «посвятить» — надо было три дня без сна сидеть в лесу. Я и так не сплю, но зачем ещё и на земле мёрзнуть?

Я слушала в пол-уха, лёжа на кровати, глядя в потолок, и улыбалась. Врал он красиво, с душой. Иногда я даже верила — на пару секунд. Но в Орегоне нет таких сект, дубы там не растут в лесах, и Алекс ни за что не промолчал бы про посвящение, не приплеснув какую-нибудь оккультную дичь. Врать он научился у жизни раньше, чем говорить правду.

Отец не противился его визитам. Совсем наоборот: когда слышал, что этот синеволосый пришёл, отвлекался от своих адвокатских бумажек и выходил поздороваться, улыбаясь как родному. Может, он так наказывал меня за мою ложь — заставлял чувствовать себя ещё более никчёмной? Или искренне радовался, что у меня появился хоть кто-то, с кем я не прячу иголки.

Безмятежное время рано или поздно заканчивается. Две недели пролетели. Сегодня понедельник — а значит, завтра мне никак не избежать трезвонящего будильника, шумихи в коридорах и классического деления на группы по интересам: популярные, изгои, ботаники, те, кто делает вид, что им всё равно (моя категория). Возможно, так даже лучше. Мой арест закончился, и я смогу увидеть старых «знакомых». С которыми, вероятно, только поздороваюсь в коридоре. Будем делать так до конца выпускного года, постоянно откладывая общие встречи под дурацкими предлодами: «Ой, у меня тренировка», «Ой, я занята», «Ой, давай на следующей неделе». А после поступления и вовсе забудем имена друг друга, заменив их на «как там её/его».

— Ну что, готова к завтрашнему дню, Кактус?

Голос Алекса в трубке был по-детски весёлым и бодрым — раздражающе бодрым, учитывая, что я всё ещё лежала в кровати и пыталась понять, зачем вообще вылезать из-под одеяла. Судя по шуршанию на том конце, он чем-то занимался. Может, завтракал. Может, сворачивал косяк.

— Я, конечно, постараюсь выжить до завтра, — лениво протянула я, наматывая прядь волос на палец. — Но ничего не обещаю, Принцесска.

Он хмыкнул и принялся рассказывать какую-то историю — про соседа, который выгуливает своего кота на поводке, про то, как Пряник погнался за почтальоном, про новую закладку, которую ему посоветовал «один парень из Фриско». Я слушала вполуха, уставившись в потолок. Мысли разбегались, как тараканы на кухне.

— Ты опять меня ни черта не слушала! — прервал он сам себя.

— Ну прости. Так что ты говорил?

— Дебильный вопрос. Ты знаешь, что я говорил, потому что последние пять минут я рассказывал, как чуть не спалил кухню, пытаясь приготовить яичницу. Но тебе, как всегда, плевать.

— Не плевать, — соврала я. — Просто у меня режим энергосбережения.

— Бедная Бекки-Би. Ладно, о другом. Я про день рождения. Мой через два месяца, напомни, когда у тебя? Вроде летом?

Я даже не сдержала смешок. Он прекрасно знал, когда у меня день рождения. Просто подстёгивал за мою невнимательность.

— Весной, олух. В апреле.

— Ах да, апрель. Месяц, когда цветут кактусы, — парировал он. — Ладно, недокактус, уже поздно. Или рано. Завтра увидимся.

— До завтра, Принцесска.

Я сбросила вызов, всё ещё негодуя на его дурацкие клички. Спустилась вниз, сразу учуяв сладкий запах вафель и фруктового чая. Отец сидел за столом и улыбался так лучезарно, что у меня закралось подозрение — он что-то задумал.

— Ты подготовила всё, что нужно к школе?

— Чего? — я откусила вафлю, пытаясь въехать в вопрос. — А, ты про учёбу. Почти.

Странно осознавать, что наши отношения стали чуть лучше. После того как я призналась, что Алекс не виноват в аварии, отец долго молчал. Потом сказал только: «Это несправедливо по отношению к нему». И попросил передать извинения. Но главное — я наконец-то рассказала, как всё было на самом деле. Как он меня не толкал, а тянул назад. Как я вырвалась. Как фары. И как он потом не ушёл, а остался, когда мог просто свалить.

Отец тогда несколько минут смотрел в одну точку, а потом сказал: «Жаль, что ты тогда мне не поверила». Не «соврала», а «не поверила». Будто винил себя. Может, так и было.

С тех пор он и начал готовить завтраки. Не знаю, искупление это или просто усталость быть чужим человеком в собственном доме.

— Я всё ещё жутко на тебя обижена, — сказала я, жуя, — и не считаю тебя «Отцом года». Но ты хотя бы признал, что был неправ. Это уже не ноль.

Он улыбнулся, но как-то грустно, и вдруг обнял меня. Крепко, по-настоящему — не по-деловому, как в последние годы. Я даже растерялась.

— Ты точно пошла в меня, — сказал он, отстраняясь. — Такая же упрямая идиотка.

— Спасибо за комплимент, пап.

Он помолчал, потеребил край скатерти, а потом выдохнул:

— Ребекка, нам нужно поговорить. О твоей матери.

Я положила вафлю. Аппетит пропал мгновенно.

— Что с ней?

— Я подаю на развод. — Он не смотрел на меня, только на свои руки. — Я не могу больше так жить. И она не может. Ты же видишь, что с ней творится.

Я видела. Алкоголь, истерики, бессонные ночи, когда она кричала на пустую стену. Отец пропадал на работе — но сейчас я понимала, что он просто спасался. Не от нас, а от этого цирка.

— Она больна, — сказал он тихо. — И не только алкоголизмом. Я хочу, чтобы она прошла лечение. Психиатрическое тоже. Я оплачу. Где угодно, сколько угодно.

— А я? — спросила я, чувствуя, как горло сжимается. — Что будет со мной?

Он наконец поднял глаза.

— Ты можешь остаться со мной. Или с ней — если захочешь. Или я сниму для тебя квартиру. Решать тебе. Но я не брошу тебя. Никогда больше.

Я хотела сказать, что он уже бросил. Что все эти годы были одним большим «никогда». Но почему-то не смогла.

— Я подумаю, — выдавила я. — Не сегодня. Не сейчас.

— Хорошо. — Он слабо улыбнулся. — А на обед что будем? Паста или пицца?

Я прижала ладони к щекам и уставилась на него щенячьими глазами.

— Пицца, — сказал он за меня. — Я понял. Значит, мою готовку ты не любишь.

— Люблю. Но пиццу — больше.

Он рассмеялся — впервые за долгое время искренне, не через силу. И я подумала: может, когда всё рушится, есть шанс построить что-то новое. Даже если строитель из себя такой же, как я — криворукий и недоверчивый.

***

Первый учебный день встретил меня привычной серостью коридоров и гулким эхом чужих разговоров. Я чувствовала себя призраком — все эти лица мелькали мимо, ни одно не задерживалось в памяти больше чем на секунду.

Я с недовольством захлопнула шкафчик и подскочила от неожиданности: за дверкой меня поджидала знакомая ярко-синяя макушка.

— Приветик.

Фостер стоял, облокотившись на соседний шкаф, и улыбался своим коронным «меня-всё-бесит-но-я-терплю» выражением.

— Доброе утро, — буркнула я, пытаясь привести мысли в порядок. Голова после бессонной ночи гудела как колокол.

— По твоему виду не скажешь, что утро доброе. Ты похожа на зомби, которого только что откопали.

— Спасибо за комплимент, Принцесска. А ты — на парня, который курит травку и думает, что это делает его загадочным.

— Работает же, — он пожал плечами, ни капли не смутившись. — И вообще, я сегодня не курил. Я сегодня медитировал.

— Ага, на фармацевтической медитации, — парировала я. Цепочка на его джинсах звенела при каждом его движении. Раздражает. — Слушай, твоя цепочка бренчит так, будто ты тащишь за собой консервную банку. Это новый способ привлекать внимание?

— Ты просто завидуешь, что у тебя нет такой крутой цепочки.

— У меня есть совесть, Алекс. Она не бренчит, зато иногда напоминает, что я могла бы тратить время на что-то более полезное, чем разговоры с тобой.

Он рассмеялся — громко, на весь коридор, не обращая внимания на косые взгляды.

— Ну ты и колючка с утра. Не выспалась, да?

— Угадал, чёртов психолог. Давай уже, у нас французский. Боу нас убьёт, если мы опоздаем.

— Боу нас убьёт в любом случае, — беззаботно ответил Алекс, но всё же отлепился от шкафчика и двинулся в сторону класса. — Он меня терпеть не может, кстати. Сказал в день собрания, что мои волосы будут «отвлекать от учебного процесса».

— Твои волосы отвлекают всех от всего, — пробормотала я, ускоряя шаг. — Это как ходить с неоновой вывеской «посмотрите на меня, я очень странный».

— Работает же, — повторил он с самодовольной ухмылкой.

Мы влетели в класс за минуту до звонка. Боу проводил нас таким взглядом, будто мы уже были виноваты во всех смертных грехах, но промолчал. Я направилась к своему привычному месту, но Алекс меня опередил — плюхнулся на стул первым и победно уставился на меня.

— Ты серьёзно? — прошипела я, сжимая тетради.

— Абсолютно. Хочешь — садись рядом, я не возражаю.

Я закатила глаза и плюхнулась на место справа — то самое, где он сидел в прошлый раз. И тут же поняла, что это была ошибка. Потому что новенький — тот самый, со светлыми волосами и серебряным кольцом в носу — сидел как раз сзади у и теперь откровенно меня разглядывал, прожигая дыру в спине.

Я не обернулась, уткнулась в учебник и попыталась сделать вид, что меня не существует. Не получилось.

— Слушай, — раздался шёпот позади, и я вздрогнула, мотнув голову в пол оборота. Парень наклонился ко мне, и его серые глаза блестели в утреннем свете. — Ты не могла бы дать карандаш? Я забыл в шкафчике.

В ту же секунду прозвенел звонок. Я покосилась на Боу — тот уже стоял у доски, нацепив свои противные очки, и буравил нас взглядом.

— Стив, у меня есть карандаши, — влезла белокурая девушка с другой стороны. Её голос был сладким, как сироп, но в нём чувствовалась сталь. Стив лишь коротко осадил её взглядом. — Но... нет, лишних нет.

Я вздохнула, молча достала карандаш из пенала и протянула новенькому. Он забрал, при этом его пальцы задержались на моих на секунду дольше, чем следовало. Гадость.

— Большое спасибо...? — он выгнул бровь.

— Ребекка, — ответила я сухо, забирая руку.

— Ребекка, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Я Стивен.

— Блэр, — прервал нас Боу с другого конца класса. — Может, вас посадить вместе в кабинете директора, чтобы вы могли обсудить канцелярские принадлежности в более подходящей обстановке?

— Мистер Боу, извините, — Стивен тут же выпрямился и изобразил ангельское смирение. — Я просто попросил у Ребекки карандаш. Забыл свои вещи в шкафчике.

Боу перевёл взгляд на меня, и я почувствовала, как шея заливается краской.

В ту же секунду Алекс чуть склонился в мою сторону и прошипел мне прямо в лицо:

— Опять в неприятности влезаешь?

— А ты опять лезешь не в своё дело?

— Моё дело — смотреть, как ты горишь.

— Подвинься, тогда будет лучше видно.

Он усмехнулся и отклонился обратно. Боу сделал вид, что не заметил нашего диалога, и продолжил лекцию.

Я старалась слушать, но мысли разбегались. Слишком много всего за один день. Слишком много людей, которые смотрели, слишком много голосов, которые звучали в голове. И одна фраза, которая застряла занозой: «Ты не встала на мою сторону».

Я неосознанно перевела взгляд на Джона — тот сидел через два ряда, что-то строчил в тетради и даже не смотрел в мою сторону. И слава богу. Потому что если бы он посмотрел, я бы, наверное, не выдержала.

К середине урока веки стали тяжелыми. Боу нудно вещал про какой-то грамматический оборот, голос его убаюкивал, и я проваливалась в полусон, из которого меня выдергивал только странный взгляд Джесс. Она смотрела так пристально, будто ждала, что я рассыплюсь на части.

Звонок стал спасением.

Я начала быстро собираться, надеясь сбежать, но на плечо мягко легла чья-то рука.

— Так Ребекка, верно? — Стивен стоял надо мной, всё с той же спокойной улыбкой. Высокий, но не такой, как Алекс — тот был просто огромным, а этот казался более лёгким, почти невесомым. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто сейчас заснёшь стоя.

— Просто не выспалась, — ответила я, сжимая лямку рюкзака.

— А я думал, тебя напугал наш Боу. Он умеет быть страшным, когда захочет. — Стивен усмехнулся, и клыки снова мелькнули. — Слушай, ты в курсе про вечеринку в эти выходные? Я тут новенький, никого не знаю. Может, составишь компанию?

— Я... — начала я, но тут взгляд упал на Алекса, который стоял в углу класса.

И разговаривал с Роксом.

Я не поверила своим глазам. Джонатан Рокс — капитан футбольной команды, папин сыночек, золотой мальчик, который два года подряд делал мою жизнь невыносимой. И он стоял в двух метрах от Фостера, улыбался и что-то оживлённо обсуждал.

— Извини, — выдохнула я, поворачиваясь к Стивену. — Мне нужно...

Я не договорила. Сделала несколько шагов к Алексу, надеясь, что он просто отпугнёт Рокса своей обычной колкостью, но Фостер, казалось, наслаждался разговором.

— ...И потом я сказал этому копу: «Сэр, если вы не видите разницы между марихуаной и орегано, может, вам стоит сменить профессию?» — Алекс рассказывал, размахивая руками, а Рокс заливисто смеялся.

— Ты чокнутый, Фостер, — сказал Джонатан, вытирая выступившие слёзы. — Я таких как ты ещё не встречал.

— Повезло тебе. Я себя самого иногда боюсь.

Я подошла ближе, и Алекс заметил меня. На секунду его лицо стало серьёзным, но он быстро натянул маску безразличия.

— Бекс, ты чего? Снова потерялась?

— Ты с ним разговариваешь? — спросила я тихо, стараясь, чтобы Рокс не услышал.

— Он разговаривает со мной, — поправил Алекс, пожав плечами. — Я вообще человек общительный.

— Ты знаешь, кто он?

— Первый раз вижу, — соврал Алекс так спокойно, будто дышал. Хотя я знала, что они уже пересекались — в первый день, в коридоре. Он просто не запомнил. Или сделал вид. С ним вечно не поймёшь.

Рокс перевёл взгляд на меня, и его улыбка стала холодной.

— Ведьма. Как жизнь?

— Лучше, чем твоя карьера футболиста после прошлого сезона, — ответила я, не думая. Алекс хмыкнул где-то за спиной.

Джонатан помрачнел, но промолчал. Только процедил:

— Тебе идёт молчать, Блэр. Продолжай в том же духе.

И ушёл, напоследок кинув на Алекса странный взгляд — будто что-то решал для себя.

— Ты сам всё прекрасно видел и слышал, но всё равно защищаешь его?!

Помню, как мне было невыносимо душно в тот день, как я изо всех сил пыталась не плакать, но всё равно это мало выходило и я тщетно утирала град слёз, смотря на него.

— Он мой лучший друг, как я могу не защищать его?

— А я не твой друг? Джон, прошу, помоги мне, это нельзя оставить просто так и забыть.

— Ребе, ты не встала на мою сторону, когда твой отец выиграл дело и моего почти посадили! Из-за тебя моя жизнь почти разрушилась, отец потерял кучу бумаг из-за того дела, из-за твоего отца! Ты ведь могла повлиять на это!

Меня словно током прошибло с его слов. В ответ я лишь кивнула, соглашаясь и пытаясь нормально дышать, хотя нос уже давно был заложен, а слёзы щипали глаза.

Я выдохнула, прислоняясь к стене.

— Ты зачем с ним разговаривал? — спросила я, когда класс опустел.

— А что мне нужно было? Послать его? Сказать «отойди, ты плохой человек, моя подруга тебя не любит»? — Алекс вздохнул. — Бекс, я не знаю всей вашей истории. Я не в курсе, что между вами произошло. Ты мне ничего не рассказывала. А он — просто парень, который пытался быть дружелюбным. Я не хожу с табличкой «Ребекка Блэр не одобряет».

Я хотела огрызнуться, но не могла. Он был прав. Я не рассказывала. Боялась? Стыдилась? Или просто не верила, что кому-то есть дело до моих проблем.

— После школы, — сказала я тихо. — Купишь мне кофе. И расскажу.

— Договорились. Но если это будет история на три часа, я заставлю тебя платить за вторую чашку.

— Жмот.

— Экономный.

Я закатила глаза, но внутри что-то оттаяло. Чуть-чуть. Как лёд на солнце — который всё равно замёрзнет снова, как только стемнеет.

***

Мы сидели в маленькой кофейне через дорогу от школы — на удивление тихой и почти пустой в этот час. Я сжимала стаканчик с латте так сильно, что крышка трещала. Алекс, напротив, развалился на стуле, болтал ногой и ждал.

— Ты же знаешь, что я тебе не всё рассказала, — начала я.

— Гениальное наблюдение, Шерлок, — он отхлебнул свой чёрный кофе и поморщился. — Ты никогда не рассказываешь всё.

— Потому что это тяжело, — огрызнулась я. — Не у всех получается вываливать душу при первой встрече.

— При первой встрече? — он приподнял бровь. — Бекс, мы знаем друг друга с детства. Я видел тебя в пижаме с пони. Какая это, нахрен, первая встреча?

— Ты понял, что я имею в виду.

Он замолчал, давая мне пространство. И это было хуже, чем если бы он снова начал язвить. Потому что тишина давила.

— Джон Рокс был моим лучшим другом, — выдавила я. — В прошлом году. Мы... мы очень сблизились. Вплоть до того, что я думала, что он...

— Что он?

— Неважно.

— Важно, — спокойно сказал Алекс. — Ты начала — давай, заканчивай.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

— Его отец, мистер Рокс, был... не самым честным человеком. Он владел сетью автосалонов и отмывал деньги через подставные фирмы. Мой отец — адвокат, и ему поручили дело. В итоге мистера Рокса чуть не посадили, бизнес потерял две трети бумаг, семья чуть не осталась на улице.

Алекс молча слушал, не перебивая.

— Джон решил, что я предала его, — продолжила я. — Что я знала о деле, что могла повлиять на отца, но не стала. Он назвал меня предательницей, сказал, что я... что я такая же, как мой отец. Гнилая.

— И ты поверила?

Я пожала плечами.

— Я подумала: может, он прав? Может, я действительно могла помешать отцу? Поговорить с ним, попросить...

— И твой отец пошёл бы против закона ради твоей просьбы? — усмехнулся Алекс, но в его усмешке не было издевки. — Бекс, ты не идиотка. Ты знаешь, что это не так работает.

— Я знаю, — согласилась я. — Но тогда... тогда мне было просто больно. Он был моим другом. А потом он начал меня травить. Вместе со своей компанией. Не сильно, так, по мелочи — подколы, дурацкие клички, «Ведьма из Блэр», — я скривилась, вспоминая. — Но это было каждый день. И я терпела, потому что думала, что он просто злится. Что пройдёт.

— Не прошло?

— Нет.

Он смотрел в пол, но я знала — он не безразличен. Просто сам сломан слишком сильно, чтобы лечить других.

— Ты поэтому такая колючая? — спросил он, поднимая голову. — Иголки, кактус, всё такое.

— Наверное, — я пожала плечами. — И поэтому я так хреново врала про аварию. Мне было страшно, что меня — уже тогда — накажут.

— Ты боялась наказания за то, что пыталась спасти щенка? — он усмехнулся, но не зло. — Бекс, в этом вся ты. Творить добро и бояться за него ответить.

— А ты — врать про секты в Орегоне и мафию в Вегасе, — парировала я.

Он замер, потом расхохотался. Громко, так что несколько человек обернулись.

— Ладно, подловила. Честно? Я был в Орегоне три дня, у тётки. Смотрел телевизор и кормил её кота. А в Вегасе — вообще не был. Но звучит же круто?

— Звучит как бред сумасшедшего.

— Спасибо, это лучший комплимент.

— ответил он. И добавил, уже с обычной своей усмешкой: — Кстати, я тоже могу рассказывать страшные истории. Но за отдельную плату.

— Платить не буду, — сказала я. — Но кофе могу купить.

— Договорились.

Он поднял свою чашку, чокнулся с моей, и на секунду мне показалось, что мир не такой уж дерьмовый. Что есть люди, которым можно верить. Даже если они патологические лжецы и ходячие провокации.

По крайней мере, пока.