Прекрасной юности момент.

Доброта сильнее гордости.

Я открываю глаза — и мир плывёт. Одна серая муть и мелькающее синее пятно. Взгляд постепенно проясняется: Алекс сидит рядом и неумело натягивает на лицо свою дурацкую улыбку, которую я уже начала ненавидеть. Хочется в очередной раз сострить, но я не могу вымолвить ни звука. Даже вздохнуть не могу. В панике тяну к нему руки, но он не реагирует. Смотрит на меня, но словно сквозь.

На мгновение становится совсем тихо, будто пустота поглотила всё вокруг. Я не слышу его; он шевелит губами, что-то говорит, но я не распознаю ни слова — даже по губам не прочесть.

Поздно. Пора просыпаться.

За окном солнце стояло в зените. Дурацкие часы на кухне тикали, извещая, что время — половина первого. Голова ужасно болела, тело ныло и затекло от долгого лежания.

В помещение пробивались яркие, надоедливые кляксы солнца сквозь дешёвые жалюзи. В квартире свежо, даже прохладно. Он что, не платит за отопление? Или решил заработать пневмонию?

Я поднялась с дивана и на цыпочках прошла к единственной комнате, кроме ванны — спальне. Несколько секунд не решалась, но пересилила смятение и постучала. Тишина. Приоткрыла дверь — пусто. Смятая постель, книги на прикроватной тумбочке, наполовину открытый шкаф и какие-то зарисовки графитовым карандашом на бумаге, криво развешанные по стенам. Разглядывать не стала — не моё дело, что у него в голове и какую психоделику он переносит на бумагу.

Всё это начало навевать скуку. Я вернулась на диван, сунулась за телефоном — он оказался разряжен. Зарядка, конечно, была, но я потратила несколько минут, пытаясь найти розетку, попутно спотыкаясь обо всё, что имело углы в его грёбаной гостиной. В итоге экран тупо мигал значком разряженной батареи и не хотел включаться даже на зарядке. Всё, что я могла сделать сейчас — заварить кофе и тупо пялиться в серые стены до возвращения Алекса с Пряником.

Отдалённый лай собак на улице, шаги на лестнице, паршивая музыка соседей и ругань. Всё это напоминало мне времена, когда наша семья еле сводила концы с концами и только Мэри нас выручала. Бедность — отстой, но тогда мы явно были счастливее. Держались друг за друга. Ютились в съёмной двушке на отшибе Чарльстона. Отец только начинал карьеру в юриспруденции, приходил домой с кипой бумаг и сидел до ночи. Мать подрабатывала на фрилансе, я засыпала под стук клавиатуры умирающего ноутбука. Деньги оказались на вкус горькими, с запахом плесени и гнили, но все почему-то пьют их как нектар богов. Дерьмо полнейшее, которое маскирует отсутствие счастья.

Неприятный ком горечи подступил к горлу. Я заглушила его очередным глотком кофе, чувствуя, как холод пробирается всё глубже.

Мои мысли и идиотские, никому не нужные рассуждения испарились, когда я услышала скрежет замочной скважины. Дверь тихо закрылась, и я чётко услышала поворот ключа — дважды.

Через мгновение в гостиную вошёл Пряник. Остановился, склонил голову то в одну сторону, то в другую, будто я была для него чем-то необычным. Следом появился хозяин — угрюмый как сама туча. Он повторил движение пса и точно так же вопросительно склонил голову набок, глядя на меня. Я сжала губы, пытаясь сдержать смех, — иначе он точно решил бы, что я чокнулась.

— Я думал, ты долго ещё будешь храпеть, — он прошёл в гостиную, минуя журнальный столик, и дёрнул жалюзи. Те взвизгнули, пропуская дневной свет в серенькую квартирку. Я зажмурилась, потирая глаза. Теперь, когда я могла различать его черты, его взгляд казался немного добрее. Или мне просто хотелось так думать. — Ау, Алекс вызывает Бекки, ты жива?

Я закивала, осознав, что до этого тупо смотрела в одну точку.

— Я думала, ты решил меня тут закрыть.

— Чтобы ты мне, не дай бог, квартиру сожгла со своим везением? Нет уж.

— Я, по-твоему, совсем идиотка?

— Возможно.

— Иди к чёрту, Фостер.

Он не ответил, только хмыкнул. Прошёл мимо, подзывая Пряника, и увёл его в ванную. До меня донеслись звуки борьбы, грохот и приглушённая ругань. Через минуту дверь распахнулась, оттуда вылетел довольный пёс, а следом — Алекс, частично мокрый, словно его окатило из душа против воли.

— Ни слова, — предупредил он, но я уже почувствовала, как первый смешок рвётся наружу.

— Я хотела сказать, что у меня с везением всё в порядке.

Я честно пыталась держаться, но слёзы уже наворачивались от смеха. Он выглядел как мокрая белка. Пряник носился по квартире и в какой-то момент запрыгнул ко мне на диван, начал вертеться, разбрызгивая воду. Теперь очередь насмешек перешла к Алексу — он подошёл ближе, едко ухмыляясь, глядя на моё недовольное лицо. Согнал пса, плюхнулся рядом и тяжело вздохнул. Убрал пятернёй волосы назад, прикрыл глаза.

— Кофе будешь?

Он молча протянул руку, я передала кружку. Алекс сделал глоток, и его лицо мгновенно перекосилось.

— Даже моя жизнь не такая горькая, как твой кофе, — прохрипел он.

— Не нравится — завари себе сам.

Он поднялся, заварил новую порцию и сел обратно, теперь глядя в кружку без улыбки. Обычно он улыбался через каждые два слова — это раздражало. А сейчас тишина стала ещё более раздражающей.

— Ты почему убежала тогда в школе? — спросил он. — Когда я подошёл.

Я не знала, как ответить. Есть ли вообще правдивый ответ, который не прозвучит как бред сумасшедшей? Алекс никогда не казался мне обычным. Не вписывался в картину бытия.

— Было ощущение, что я смотрю на призрака, — выдохнула я.

Его взгляд изменился. Стал каким-то слишком пронзительным, и от этого по коже пробежал неприятный холодок. Словно я ляпнула что-то непоправимое. Тишина сгущалась, и в ней рождался страх: тот, кто сидит напротив — абсолютный незнакомец, у которого осталось только имя моего давнего друга. Осознание пришло слишком поздно.

— Ты в порядке? — Алекс склонил голову, пытаясь поймать мой взгляд. Его пальцы нервно теребили ручку кружки.

Я пожала плечами.

Завибрировал телефон. Я схватила его, надеясь на спасение, но на экране снова высветилось имя отца. Очередной пропущенный. И следом новый звонок.

— Чёрт...

Я ответила. Отец говорил сухо, коротко — без вопросов, приказывал вернуться домой. Я выдавила «скоро буду» и сбросила.

— Домой гонят? — в голосе Алекса проскользнула усмешка. Словно он получал удовольствие от того, что меня дёргают.

— Угадал, чёртов психолог.

— Не психуй, принцесска. Собирайся, провожу.

Мы шли молча. Он улыбался своей дурацкой усталой улыбкой и изредка оглядывался по сторонам. Когда показался парк у моего дома, он начал часто поглядывать на меня, открывал рот, как рыба, и снова закрывал — то ли хотел что-то спросить, то ли зевал. Его действия вызывали только больше вопросов.

— Алекс, ты колдуешь что-то или язык проглотил? — не выдержала я.

Он замер.

— Ты что-то хотел спросить?

— Тебе показалось, — буркнул он и тут же добавил: — Для начала осени достаточно тепло, не находишь?

— Ох, правда? — я изобразила бурное удивление. — Напомни, когда ты последний раз жил в Сан-Франциско? До этого года.

Он неловко замолчал, и я с удовольствием поймала его на импровизации.

— Подловила. Дальше что?

— Ничего. Ты всю дорогу шёл и вёл себя как придурок.

— Не хотел досаждать своей болтовнёй. И прекрати обзываться!

— Не веди себя как ребёнок.

— Кто бы говорил!

Я шикнула, он тихо засмеялся. У дома меня снова накрыла тревога. Алекс положил руку мне на макушку и растрепал волосы. Одарил этой своей доброй улыбкой, от которой почему-то становилось чуть легче.

— Пиши, если что, — сказал он.

Мы обменялись контактами, и я шагнула к порогу.

— До новых встреч, Бекки-Би.

Дома всё пошло по наклонной. Отец встретил меня у порога, оглядел с головы до ног как очередное дело в суде.

— Где была?

— Каталась на скейте.

— Без скейта? — он приподнял бровь. Твою мать... Я забыла доску у Фостера. — Если была у парня, не придумывай отмазки.

— А если была? — я скрестила руки на груди. — Какая тебе разница? Тебя дома почти не бывает, а тут решил заделаться отцом года?

— Солнышко, прекрати.

— Это ты прекрати делать вид, будто тебе есть до меня дело! Сколько лет было всё равно, а теперь спохватился? Если не устраивает — поступай как с мамой, найди дочурку помилее.

Он потёр глаза, тяжело вздохнул и широкими шагами ушёл в кабинет, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Чёртов цирк.

***

Я до последнего убеждал себя лечь спать, хотя бы раньше пяти утра, но эти попытки разбивались о потолок, едва наступала тьма. А с восходом солнца возвращалась ненависть ко всему живому. От волос и пальцев пахло сигаретами и кофе — так, что в животе сворачивался тошнотворный клубок.

В фантазиях всё лучше. Счастье, спокойствие, стабильность. Как бы я ни отчаивался от накопившегося дерьма, всё равно надеялся: сегодня падение — завтра взлёт. Но это неважно. У судьбы есть на всё план. В конце концов, я могу просто уехать, начать сначала, когда мне нечего будет терять. Как и всегда. От этих мыслей становилось страшно — будто я только и хочу, чтобы всё вокруг сгорело, стёрлось, лишь бы начать с чистого листа.

Надоедливые мысли развеивались вместе с дымом от наспех скрученной самокрутки. Мерзкий химический привкус царапал горло, но это не останавливало. Наркотики — это плохо. Мой отец — лучшее тому доказательство. А теперь я сам, блядь, страдаю этой хернёй. Курю траву, а в чемодане уже второй, а может, и третий месяц лежат нераспакованными таблетки, которые выписал психиатр. Глупая ошибка — бросать терапию. Начинает казаться, что ты нормальный, можешь жить без таблеток, а потом красочный мир встречает тебя гипоманией, апатией или депрессией.

Всё это выглядело до безумия смешно. Всё, кроме тлеющего косяка, от которого тянулась струйка дыма, пока пепел опадал на холодный серый ламинат.

Я до последнего надеялся, что боль пройдёт сама. Но вновь с трудом втянул воздух, огляделся — и заметил в прихожей два скейта. Бекки так и ушла, не забрав свой.

Я отвлёкся на эту мысль, и паника отступила. Воздух больше не обжигал лёгкие раскалённым металлом. Приступ прошёл быстрее обычного, и панический страх сменился тупым удивлением.

Может, есть маленький шанс, что я смогу вернуться в нормальное русло? Не просто существовать, а наконец-то жить?

От последнего слова на языке осталась горечь. Либо я ошибся в своих суждениях, либо окончательно свихнулся.

Я почти не спал три дня, меня слегка покачивало, но это не мешало соображать. Хоть как-то. Я побрёл к домам на Клей-Стрит, считая их, чтобы не пропустить нужный — противного голубоватого цвета.

Поднялся по ступенькам. Восемь. Постучал.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась запыхавшаяся, растрёпанная Бекс. Её недоумение быстро сменилось злостью, что вызвало у меня улыбку. Это веселило даже больше её нелепых колкостей.

— Ребекка, не рановато для прогулок? — послышалось из недр дома.

За её спиной возник отец. Этот «ирландец» ещё и бороду отпустил, хотя в детстве я его боялся и без неё. Грозный взгляд у Бекс точно от него — как и рыжина и привычка всё иронизировать.

— Что ты тут забыл? — прошипела она.

Я молча приподнял её скейт.

Она зажмурилась, осознав свою ошибку. А мистер Блэр усмехнулся — эта усмешка не предвещала ничего хорошего.

— Ребекка сама вряд ли скажет, но спасибо. — Он повернулся ко мне. — Я собирался приготовить завтрак. Присоединишься? Ребекка никогда не представляет своих друзей. Сейчас — замечательная возможность.

— А ты никогда не готовишь завтрак, с чего вдруг... — начала Бекс, но отец лишь смерил её мягким взглядом, и она заткнулась. Потом умоляюще посмотрела на меня: — У тебя наверняка дела. Собаке гулять, да?

Её взгляд пробудил во мне странный, совсем несвойственный азарт. Словно я решал, играть ли мне в русскую рулетку.

— Я с ним уже погулял. Спасибо за приглашение, мистер Блэр, не откажусь.

Он прищурился довольно, как сытый кот, и ушёл на кухню. Я перешагнул порог, сунул Бекс скейт с надеждой, что он не вернётся ко мне обратно — желательно не по голове.

— Алекс, какого... — Она вдруг шагнула ко мне и принюхалась. Посмотрела с беспокойством своими обычно свирепыми карими глазами и прошептала: — От тебя травой несёт. Ты что творишь?

Я наклонился к её уху — её волосы защекотали мне щёку.

— А от тебя сигаретами, — шепнул в ответ. — Не переживай, я не собираюсь портить вам завтрак. Просто поболтаю и «познакомлюсь» с твоим отцом.

— Ага... «всего-то», — буркнула она, но скейт приняла.

Завтрак выглядел прилично: блинчики, яичница с беконом, тосты. Я смотрел на еду и не чувствовал аппетита. Всё будет на вкус как пластилин. Наверное, я забыл, когда в последний раз наслаждался едой, а не просто запихивал в себя калории, чтобы не вырубиться.

Мы сели. Бекс нервно ковыряла бекон.

— Давно переехал, Алекс? — спросил мистер Блэр. Я обжёг язык кофе и дёрнулся. Он слышал наш диалог в прихожей? — Думал, не встречу больше никого из Чарльстона.

Нож слева противно скрежетнул по тарелке — Бекс привлекла к себе внимание. Мне стало неуютно без её притворного дружелюбия. Во что я, чёрт возьми, ввязался?

— Ребекка, ничего не скажешь? — отец смотрел исподлобья. Вопрос был совсем не о погоде.

— Что мне сказать? — она нервно усмехнулась, потирая шею. — Да, тот самый Алекс, который бегал со мной на заднем дворе пять лет назад, а потом...

— Толкнул под машину? — перебил мистер Блэр. — Вся твоя спортивная карьера закончилась по вине человека, с которым ты сейчас спокойно сидишь за одним столом. Интересно, не находишь?

— Пап, хватит, — попросила она.

Толкнул под машину.

Вот оно. Ни слова о том, что это был несчастный случай. Ни слова о том, что я, мать его, пытался её спасти. Отец Бекс смотрел непоколебимо, а она металась между нами взглядом, не зная, куда деться.

Я натянул улыбку, стараясь сохранить лицо.

— Толкнул под машину? Думаю, тут недопонимание. Но Ребекке стоит самой вам всё объяснить. Извините, что побеспокоил, мне пора.

Я встал, не глядя на них, и вышел, стараясь не бежать. Но на седьмой ступеньке крыльца дверь щёлкнула снова.

— Ал.

Я обернулся. Бекс стояла в дурацких пушистых тапочках с котами, протягивала мне мой телефон.

— Выпал, когда ты вставал.

— Спасибо. — Я взял телефон. Она переминалась с ноги на ногу, перебирала пальцы, смотрела как провинившийся ребёнок. Это взбесило меня сильнее, чем её отцовские обвинения.

— Ты дерьмово относишься к людям, которые просто пытаются с тобой сблизиться, — заговорил я, не повышая голоса, но чувствуя, как внутри поднимается кипяток. — И ещё обвиняешь меня в том, что я пытался тебя убить. Ты серьёзно? «Толкнул под машину»? Как лестно, Бекс. Очень в твоём стиле.

— Я была ребёнком, — начала она. — Я испугалась, что родители накажут. У отца тогда была новая работа, я думала...

— Ты думала? — перебил я. Теперь голос сорвался. — Я тоже был ребёнком, мать твою! Но я не врал, прикрывая свою задницу. Если бы ты не наврала родителям, могла бы и дальше приезжать в Чарльстон. Видеться с Мэри. А теперь — ой, прости, я исправлюсь, да?

— Я скажу отцу правду, — поспешно сказала она. — Тебя никто не винит. Прости.

— Прости она сказала, — я сжал челюсть. — Слушай, вопрос простой: думать умеешь? Или слишком сложно для твоей бестолковой башки? Ответь: что ты должна была сделать, когда тебе было двенадцать?

Она опустила глаза.

— Не врать, — еле слышно ответила.

— Молодец, нашёлся один нейрон. Поздравляю. — Я провёл рукой по лицу и выдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Всю жизнь меня за это отчитывать будешь? — спросила она неуверенно, но с вызовом.

Я пожал плечами. И тут она выдала:

— Мне надо убрать свои иголки. Хотя бы постараться.

Иголки. Кактусы. Старое дурацкое сравнение, от которого у меня что-то кольнуло под рёбрами. Я посмотрел на неё — уже без улыбки, просто смотрел на этого виноватого, потерянного ребенка, который стоял передо мной и реально старался.

— Допустим, извинения приняты, — выдавил я. — Кстати, ты идёшь к успеху: аж два раза подряд сказала «прости».

Она закатила глаза и вдруг рассмеялась — звонко, облегчённо. Я не удержался, усмехнулся в ответ. В груди всё ещё саднило, и голова гудела, но почему-то стало легче.

— До завтра, что ли? — спросил я.

— До завтра, Принцесска, — кивнула Бекс.

Я развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. В ушах всё ещё стучало «толкнул под машину», но к этому ритму примешивался другой — спокойный, почти тёплый. Может, не всё ещё потеряно. Может, хоть здесь меня не бросят.