Прекрасной юности момент.

Всю жизнь спешил туда, где имени моего не знали.

И опаздывал туда, где до сих пор ждут.

Он вновь возвращался домой обдолбанным. Мать закатывала истерику, но в ответ слышала только невнятное бормотание, после которого он уходил в гостиную и вырубался на диване, пока на стеклянном столике остывала очередная ложка.

Думаю, легко понять: это происходило уже не в первый раз. Наверное, он подсел ещё до моего рождения. Но особенно часто такие вечера стали случаться, когда мне было около тринадцати.

— Алекс, иди в комнату.

— Мам...

— Я сказала — иди в комнату!

Она смотрела на меня с застывшим ужасом в глазах, и я виновато уходил к себе. Но стены в нашем доме были тонкими, а мать никогда не умела говорить тихо. Я слышал всё, хоть и обрывками.

— Пожалуйста, прекрати это... У тебя растёт сын, зачем оно тебе? Ты же не слепой, ты видишь, что... — её голос срывался на всхлип.

— Заткнись, Тереза. Просто заткнись.

Звук удара — ладонью по голой стене, кажется. Или по лицу. Потом дверь родительской спальни хлопнула, и наконец-то стало тихо.

Я подождал минуту, выбрался из комнаты и на цыпочках подошёл к спальне. Приоткрыл дверь — внутри было так темно, что только силуэты. Мать лежала на кровати и плакала. Не рыдала, нет — плакала глухо, по-звериному, словно пыталась вытолкнуть из себя что-то, что застряло в горле.

— Мама?

Она вздрогнула. Не заметила, как свет из коридора разрезал темноту.

— Алекс, иди к себе. Уже поздно, ложись спать.

Она вытерла лицо дрожащей рукой, но слёзы всё равно текли.

— Уходи от него, — сказал я. Выдавил это так, будто сам не верил в то, что говорю.

— Что? — Голос превратился в неопрятный писк. — Что ты такое говоришь? Он же твой отец.

— И что это меняет? Я помню только, как ты меня растила. А ты получила от него хоть десятую часть того внимания?

— Не говори так. Пожалуйста, не надо.

— А что мне говорить? Что он кретин — я и так знаю. Я вот не понимаю, почему ты с ним до сих пор.

Мать пожала плечами и снова заплакала. Тереза была глупой женщиной — для своего возраста, что почти перевалил за пятьдесят. Может, когда-то она была влюблённой девочкой, готовой на всё ради Даниэля. Но она не учла одного: он был красивым только на вид. Как гнилое яблоко: румяное сверху, а внутри — черви и труха.

После моего рождения он вроде бы пытался завязать. Но прошлое не отпускало — мёртвое дерево пустило новые ростки. Только это были ядовитые побеги.

Тот вечер, когда я впервые встал между ними, я запомнил на всю жизнь — не потому, что было больно. А потому, что я наконец-то перестал бояться.

Он искал дозу. Перерыл весь дом, перевернул каждый ящик — а она выкинула заначку в унитаз ещё утром, когда я был в школе. Вот его и накрыло. Злой, потный, с трясущимися руками, похожий не на человека, а на загнанного зверя.

— Где это, Тереза? — Его голос был тихим, как перед ударом.

— Я не знаю, о чём ты.

— Сука, не играй со мной.

Удар — и она рухнула на пол, держась за щёку, которая уже начинала краснеть. Я выскочил из своей комнаты, даже не думая.

— Мам!

— Не лезь, уйди, пожалуйста!

Я ослушался. Толкнул отца в грудь — он даже не пошатнулся, просто посмотрел на меня так, будто увидел таракана на кухне. А потом ударил. С такой силой, что я отлетел к стене, ударился затылком об угол комода и на мгновение провалился в черноту.

Очнулся от того, что надо мной нависала его тень.

— Щенок. Весь в свою бестолковую мать. Лезут туда, куда не просили. Получаете — и будете получать одинаково.

— Кретин... — прохрипел я сквозь рассечённую губу.

Он пнул меня ногой в живот. С такой силой, что я согнулся пополам и меня вывернуло на пол. Я лежал в собственной рвоте и не мог даже закричать — только хрипел, чувствуя, как внутренности перекручиваются узлом.

— Даниэль, прекрати! Ты убьёшь его! — Голос матери был где-то далеко.

— А может, и к лучшему. Одним ртом меньше.

Он ударил ещё раз. И ещё. Я потерял счёт. В какой-то момент всё просто исчезло — звуки, свет, боль. Только пустота.

Очнулся на полу. Мать сидела рядом, трясущимися руками вытирала кровь с моего лица. Входная дверь была открыта — отец ушёл.

— Я же говорила тебе не лезть, — бормотала она. — Он ведь тебя не пожалеет, милый... никогда не жалел.

Она аккуратно погладила меня по голове, прижала к себе, и на секунду я поверил, что ей не всё равно. Что она меня действительно любит.

Он не появлялся три дня. Три лучших дня за последние полгода.

А утром четвёртого в дверь постучали двое в форме.

— Здесь проживает миссис Тереза Андерсон?

Мать открыла. Я стоял в коридоре и ждал, что сейчас скажут про очередную кражу или привод.

— Да, это я. Чем могу помочь?

— К сожалению, ваш муж, Даниэль Андерсон, скончался от передозировки. Тело уже опознано. Вам нужно приехать в морг на Уилсон-стрит, чтобы оформить документы. Примите соболезнования.

Полицейские склонили головы. Мать побелела, но не заплакала. Просто кивнула и закрыла дверь.

А потом пошла в спальню и начала выгребать его вещи. Шкаф, комод, тумбочка — всё полетело в кучу.

— Помоги мне! — крикнула она. — Это всё надо сжечь.

Я помогал с удовольствием. Даже не думал о том, что это ненормально. Ей стало легче — значит, правильно.

Мы вырыли неглубокую яму во дворе, бросили туда фотографии, одежду, какие-то бумаги. Мать плеснула растворителем, кинула спичку — пламя взвилось так высоко, что я отшатнулся. Стекло треснуло, горящие лоскуты взлетали в небо, превращаясь в пепел.

— Я так устала, — сказала она. — Ты присмотришь, когда догорит? Закопаешь потом.

Я кивнул. Сидел на траве и смотрел уголёчки, пока она ушла в дом. Тогда мне это не показалось странным.

Началось лето. Июнь выдался жарким — солнце пекло нещадно. Через пару дней я собирался поехать к Мэри в Чарльстон: она обещала испечь мой любимый лимонный пирог и рассказать, как там поживает Бекки-Би. Я даже не думал, что всё рухнет так быстро.

В ту ночь мать заперлась в комнате и не выходила. Я слышал, как она ходит туда-сюда, что-то бормочет, иногда вскрикивает во сне. Или не во сне. Я боялся к ней подходить. Думал: ей нужно время. Она справится.

Утром следующего дня она не вышла. Я постучал — тишина. Потом ещё раз.

— Мам? Ты в порядке?

«Она спит», — убеждал я себя. — «Ей просто нужно побыть одной».

На второй день запах был слабым, едва уловимым. Я отмахнулся — старый холодильник, протухшая еда.

На третий день меня разбудила духота, даже при открытом окне. Я вышел в коридор и почувствовал это: приторно-сладковатый, тошнотворный, липкий запах, от которого сразу слезятся глаза и сводит живот.

Я натянул футболку на лицо, пошёл на запах. Родительская спальня. Дверь заперта изнутри — но не на защёлку. На задвижку.

— Мам?

Я толкнул дверь плечом. Раз, второй — дверь поддалась, и меня накрыло волной смрада такой силы, что я отшатнулся и меня вырвало прямо на пороге.

Она висела.

Ремень от халата, перекинутый через трубу старой вешалки в шкафу. Лицо — тёмно-бордовое, глаза открыты, язык вывалился. Тело чуть покачивалось, хотя никакого ветра в комнате не было.

Я хотел закричать, но звук застрял в горле, превратившись в сухой хрип. Я стоял и смотрел, как на её ногах трупные пятна расползлись лиловыми кляксами, как изо рта что-то сочится, как в воздухе кружит муха.

Меня вырвало ещё раз. Я выскочил из дома и бежал, пока не упал на колени посреди улицы.

— Эй, парень, ты в порядке? — какой-то прохожий остановился.

Я не мог говорить. Только указал на дом дрожащей рукой.

— Что там?

— Моя мать... — выдавил я. — Она...

Мужчина побледнел, отошёл, достал телефон. Я смотрел, как он набирает 911, и почему-то улыбнулся. Точно — я был тогда не в себе.

Полиция и скорая приехали быстро. Тайлер — тот самый прохожий — остался со мной, что-то говорил, старался отвлечь. Но я слышал только звон в ушах.

Меня отправили в больницу, хотя я был в полном порядке. Сказали, что пока не найдутся родственники, я побуду под наблюдением. Особо не надеялся — но ошибся.

— Ты — Александр? — в палату зашла полная темнокожая женщина с мягкой, но усталой улыбкой.

— Просто Алекс.

— Я Лорейн, из социальной службы. Я буду помогать тебе, пока не решится вопрос с опекой.

— С какой опекой? — спросил я, глядя в потолок.

— У тебя есть дядя. Двоюродный брат отца — Кристофер Фостер. Он выразил желание тебя забрать.

Я усмехнулся. Ещё один родственник, о существовании которого я не знал.

— Он хотя бы не наркоман?

Лорейн отвела взгляд.

— Нет, Алекс. Он нормальный человек.

— Повезло ему, — буркнул я.

Крис приехал вечером. Выглядел лет на тридцать, каштановые волосы, короткая щетина, джинсы и фланелевая рубашка — будто из другого мира. Студент, а не родственник.

Он долго сверлил меня взглядом, потом подошёл ближе, сел на край кровати и уставился в пол.

— Я не знаю, что сказать, — начал он. — Мне жаль, что так вышло. Действительно жаль.

— У всех бывает, — я усмехнулся. — На войне как на войне.

Он поднял бровь, но промолчал.

— Если ты против, — продолжил он, — никто не будет тебя заставлять. Но мы с отцом можем дать тебе кров и нормальную жизнь. Обещаю.

— Мы можем забрать Пряника? — спросил я.

— Кого?

— Мою собаку. Он сейчас у друзей в Чарльстоне.

Крис улыбнулся — искренне, без наигранности.

— Конечно. Заедем за ним по пути.

Я кивнул. У меня не было выбора.

И возможно, это был первый правильный принудительный выбор в моей жизни.

***

...Бекки уснула прямо на лестничной клетке. Пришлось перетаскивать её в квартиру — удовольствие ещё то. Она свернулась калачиком на диване, прижимая к груди край пледа, и я в седьмой раз за два часа накрыл её обратно.

Время уже подбиралось к девяти. Внизу, на Корнуолл-стрит, начиналась обычная воскресная суета: кто-то выгуливал собак, кто-то тащил продукты из круглосуточного, а за стенкой сосед снова включил свой ужасный рэп на всю квартиру.

Пряник безмятежно спал у моих ног и храпел так, что тряслись половицы.

Я разлил остатки кофе по кружкам, сел в кресло напротив дивана и просто смотрел, как она спит.

Странное чувство — бежишь от прошлого, а оно догоняет и утыкается носом в плечо. Я знал, что Ребекка в Сан-Франциско. Знал, что она в Лоуэлл. Но чтобы нас определили в один класс — это уже перебор. Судьбе, видимо, очень скучно.

Она пошевелилась, нахмурилась во сне, что-то пробормотала — и вдруг распахнула глаза. Я так и замер с кружкой в руке.

— Ты вообще не спишь? — её голос был хриплым и злым. — Как ты ещё не подох.

— Спасибо за ласку, Бекки-Би. Я тоже рад тебя видеть.

— Не называй меня так.

— А ты не спи на моём диване.

Она села, натягивая плед до подбородка, и уставилась на меня взглядом, которым можно резать стекло.

— Который час?

— Утро. День. Да какая разница, ты всё равно уже ничего не соображаешь.

— У тебя есть душ?

— Есть. Вода, правда, холодная — сосед снизу перекрыл стояк. Но можно подогреть.

Она закатила глаза, но встала и, шатаясь, побрела в ванную. Я проводил её взглядом, отхлебнул горький кофе и подумал: как же я соскучился по этой невозможной вредной девчонке.

Когда она вышла, рыжие кудряшки влажно блестели, а футболка (пришлось дать свою — её одежда, наверное, осталась в рюкзаке, который я закинул на антресоли) была ей огромна и всё равно шла.

— Спасибо, Принцесска, — бросила она, даже не глядя в мою сторону.

Я замер на секунду. Потом усмехнулся.

— Да ладно. Мне тут всё равно одиноко. Так что можешь сбегать почаще.

Она фыркнула, но я заметил, как уголок её губ чуть дрогнул.

В окно ломилось рыжее утреннее солнце, от которого не спрятаться даже на Корнуолл-стрит. И почему-то на душе стало чуть легче. Как будто этот город не совсем проклят. Как будто меня всё-таки где-то ждут.