Уборка урожая
У нас на заводе из союза приехал председатель и говорит так:
— Нам нужны рабочие на жнива, потому что уродил хлеб, а
собирать некому. В колхозах люди повымирали – мало совсем осталось
людей. И надо собрать урожай, чтобы дальше не продолжался голод.
Мне от вашего завода, нужно шесть человек: самых лучших ударников.
Тогда первые были – это ударники, знаменитые люди. Конечно,
как я делала по три-четыре нормы, я была там ударником. Шесть человек
выделили. Попала и я в этот список.
Директор меня не пускает: как раз мне назначили санаторию,
пришла путёвка. А причём санаторий такой, что только надо там быть
днём, а ночью там места нету. Евреи все накупили себе путёвки,
позанимали места, а для больных места нету. А что же я могла делать,
где я буду ночевать. Если я пойду днём в санаторий, а ночью по улице
ходить, где-то прятаться от милиции. Значит, не могу. Да ещё другой
недостаток был. В санаторий люди идут все одетые, красивые одежды в
них, а у меня два платьица бедненькие, ситцевые остались. Я молодая
девочка, мне стыдно, чтобы люди видели меня в городе в такой одежде.
Я еду на степь. Сама еле на ногах стою. Председатель союза
говорит:
— На шесть дней мы посылаем шесть человек. Даём сразу
целый хлеб двух килограммный и ещё ... (не помню что) до хлеба. Это
даём на три дня, а через три дня опять привезём по хлебу каждому
человеку.
Ну, что можно сказать? Хлеб – это жизнь для человека, жизнь
для его тела. Я говорю так:
— Я еду, значит, и буду иметь хлеб!
Никто не имел права меня задержать. Когда я увидела этот хлеб,
мне кажется, что даже на цепях не удержали б.Поехали мы, шесть человек.
Покушали мы немного этого хлеба и оставили. Утречком устали
и пошли вязать: косилка косила, а мы вязали снопы. Оставили мы наши
сумки.
Пока мы на обед пришли, то колхозники съели наш хлеб. Мы
остались ни без чего. Правда, там борщ колхоз привозил, капусту, кабачки
и морковку. Даже картошки не было. Побыли мы там три дня.
Через три дня опять приехал председатель и привёз нам хлеб.
Мы такую рассказываем историю, что наш хлеб съели. Он говорит:
— Зачем же вы оставили. Оставайтесь один, и дежурьте по
очереди.
Так мы, конечно, и сделали. Так мы помаленьку работали.
Через шесть дней приехал за нами председатель союза. Ну, все
уезжают, а мне ехать некуда: у меня нету квартиры. Как воротиться в
город, когда у меня нету квартиры. Думаю: что делать? Здесь
председатель колхоза, председатель сельсовета, весь коллектив говорят:
— Мы просим, чтобы вы эту девочку оставили. Она такая
быстрая девчонка: мы видим, что она любит работать. Оставьте!
Председатель говорит:
— Я не могу оставить! Я же не буду привозить хлеб.
Они говорят:
— Мы будем кормить! С тракторной бригадой. Килограмм хлеба
на день, килограмм молока и борщ.
В общем, три раза в день трактористов кормили; и мне уже был
расчёт остаться.
Осталась я спать, конечно, на степи. Квартиры, конечно, нигде
нет. Село – три километра. Что я там буду искать в селе. На пшеницу
положила голову ночью и сплю.
Но работала я недолго: мне стало плохо. Крепко стало жарко.
Мне стало с сердцем плохо и меня мёртвую завезли в больницу.
Выслушали меня в больнице и сказали, что на солнце мне нельзя
работать.
— Но что же сделать?
— Будешь работать по утрам и к вечеру, а днём будешь отдыхать.
Для меня было выгодно и это тоже. Так я поработала там полтора
месяца.
А в городе уже появился коммерческий хлеб. Уже, кто приезжал
из города, рассказывали, что появился коммерческий хлеб. Шесть рублей
– один хлеб двух килограммовый. Значит, по три рубля килограмм. Но
красивый такой хлеб, белый. Продавали уже хлеб коммерческий.
Ну что ж, мне дали премию здесь: пятьдесят килограмм муки мне здесь дали, денег немного дали, хорошие документы мне дали, дали
справки. Я уехала.
Надо было бежать до поезда. Поезд стоит одну минуту, а мне
надо было крепко бежать, чтобы успеть на поезд сесть. И я с этой мукой
и кое-какой ещё был у меня груз. И я так крепко бежала, чтобы не
опоздать. Добежала я до поезда, положила муку, вылезла на поезд, и
поехали.
Приезжаю на главный вокзал, а сойти не могу. Надорвались у
меня ноги. Ноги не действуют. Что же делать? И муку я не могу поднять.
Сверх сил я бежала с грузом, и мне подействовало на ноги.
На весь организм как-то я свалила эту муку, оттащила от перрона,
села и сижу возле садика: не имею, куда идти, никого у меня нету. Скорбь
охватила моё сердце. Ноги мои не действуют, и нету, где деться.
Родной мой город! Я в тебе родилась и росла, и я чужая для
всех, и ты для меня чужой. Я не имею никого, и нету, где деться.
Сижу я и горюю. Ну что ж, обдумываю: куда мне броситься? что
бы предпринять? Вспоминаю: одна работница у нас на заводе работала,
и она жила недалеко от вокзала. Так, но добраться туда нет сил с этим
грузом.
Подозвала я одного пожилого мужчину. Я говорю ему:
— Помогите мне занести этот груз, да ещё и меня дотащить на
трамвай, потому что у меня ноги не действуют, а я вам заплачу.
Он быстренько взвалил на плечо муку, меня подхватил и потащил
меня к трамваю, посадил меня на скамейку, поставил муку. Подъехали
мы к дому. Я зашла к этой женщине знакомой.
Большую миску ему набрала муки. Он так был рад, что не знал,
как меня отблагодарить, потому что время трудное – ничего нету. Хотя
хлеб есть, да денег нету. Появился хлеб, а надо иметь денег, чтобы купить
его. Вот и я, конечно, ему благодарна, что он мне помог.
Отдохнула я там, удалось мне переночевать одну ночь. А потом
я пошла помаленьку. Ноги мои немного отдохнули и стали понемножку
шевелиться.
Пошла туда, где приехала эта сестра той женщины, что я
ночевала у неё, на ту квартиру. Думаю: попрошу её, может быть она
меня примет. Буду как-нибудь прятаться пока смогу прописаться. А там
дворничка была – старуха такая ядовитая. Бывало я только зайду туда,
переночую – она идёт уже с милиционером, и я должна прятаться.
Пришла я, значит, до этой женщины, она говорит:
— Переходи ко мне – как-нибудь будем бороться!
Но только я выхожу во двор, как эта старуха, тоже напротив идёт:
— А ты пришла? Где ты была?
А я говорю:
— Я была в деревне на уборочной кампании. Заработала деньги, заработала пятьдесят килограммов муки. Вот вы меня всегда выдавали,
хотели посадить в тюрьму за то, что я ночевала.
— Ой, знаешь, не вспоминай об этом. Перебирайся ко мне!
Я говорю:
— Как я к вам переберусь? Ведь вы же меня хотели посадить в
тюрьму. Я же не прописана, паспорта у меня нет, потому что я не дошла
до возраста, до паспорта.
— Ну, ничего! Как-нибудь будет, но перебирайся, я прошу! Я
старушка – мне трудно одной.
Конечно, церемониться я не любила – деться некуда. Пошла я,
забрала муку, кое-что продала, кое-что раздала, и уже мне было хорошо.
На заводе у меня собрались деньги, потому что завод платил,
кто работал на уборочной кампании. Выплатили двойную плату, так что
я могла уже купить себе одежду и одеться даже. И стала я опять работать
на заводе.
В скором времени я получила паспорт – прописалась. Уже как
будто бы стало легче, потому что хлеба было вдоволь в городе.