Начало сильного голода
Всё было хорошо, но начался голод. Начался сильный голод, и
пришло такое великое горе.
Наш завод стал по третьей категории по отправке сырья. Банк
не выдавал деньги: работаем, а зарплаты не получаем. Хлеб давали по
карточкам: триста грамм на день. Очереди такие, что достояться нельзя:
надо идти на работу. Не успел утром взять хлеб – очередь не дошла,
завтра тебе уже его не отдадут.
Горе великое пришло. Всё продала. Какая была одежда, я её
продала.
Да ещё вдобавок: перебралась с одной квартиры на другую, чтоб
было ближе к заводу. Выписалась, пошла прописываться, а оказалось,
что там уже другой район. Зашла я в паспортный стол. Говорят: “Теперь
не прописывают до особого распоряжения. Никого не прописывают,
потому что начинается паспортная система”. И вот, постигло опять горе
меня.
Немножко я поработала на этом заводе. Мне стало радостно,
потому что, когда я получила первую получку, я сразу, пойдя пешком
домой, купила килограмм халвы. Пока дошла домой, я съела. В другой
магазин зашла – купила килограмм конфет. Пока дошла домой съела
их. Я сильно любила сладость. Мясо в моей жизни я редко ела. Но
конфеты, сахар, халва – это была моя любимая пища. Я в
неограниченном количестве могла скушать сахара.
Теперь, когда пришло такое горе, что голод начался, последние
вещи надо продавать. Всё дорого. Карточку подружка у меня уворовала:
на три месяца я осталась без хлеба совсем. Так хоть когда-нибудь я
могла получить этих триста грамм. А когда карточки нету, уже никто мне
не даст хлеба.
И вот такое горе, которое трудно высказать. Люди падали, как
снопы во время жнив. На работу иду – сидят, просят на улице. С работы
иду – переступаю через трупы. Вот такая была голодовка страшная.
Докупиться нельзя было ни до чего, если и что продал. Хлебчик
один маленький продавали спекулянты по сто рублей. А где же взять
этих сто рублей – зарплату не давали. Но какой-то выход каждый человек
находит со всех трудностей.
Иногда я получала хлеб, когда у меня была карточка: были
карточки, которые у меня ещё не украли. Я могла немного, конечно,
поддерживать себя.
Я продавала этот хлеб, потому что хлеб скушаю сразу. А хлеб
мы получали на два дня. Значит, это шестьсот грамм. Я его продавала
за пять или шесть рублей – уже у меня было на шесть дней пропитания.
Я за рубль покупала стакан семечек, и за пятьдесят копеек покупала
десять конфет-подушечек. Это была моя пища ежедневная.
Когда я приходила из работы, я эти семечки полущила, съела и выпила чай с этими подушечками. И вот так я работала до тех пор, пока
у меня не стало силы. Ослабело у меня сердце, что я на работе падала,
и через день вызывали скорую помощь, чтобы мне дали уколы какие-
нибудь, пока не запретили мне работать, потому что силы уже в меня не
стало.
От истощения я заболела сердцем.
Днём я работала, потому что нету, где деться. На квартире не
могу жить, потому что милиция преследует тех, кто не прописанный. Как
только узнали, что ты не прописан, моментально очутился ты в тюрьме.
Недель две я живу на квартире, пока дворник не узнал. Дворник
узнал – приводит милиционера – я убегаю. Днём работаю на заводе, а
ночью нет, где спать: так же само надо где-то скрываться, где-то прятаться.
Так проходит больше полгода. В конце концов, у меня не было
что продавать.
Настало опять лето. Жара сильная, голод. Я уже целую неделю
не имела за что выкупить хлеб. Продать не было что, а за хлеб надо
было заплатить двадцать копеек.
У меня осталось двадцать носовых платков. Я собрала этих
двадцать носовых платков и пошла на толчок. Думаю: может кто-нибудь
купит за двадцать копеек этих двадцать платков, и я, может быть, выкуплю
хлеб. Но никто и не посмотрел на эти мои платки, пока я их не бросила в
мусорный ящик, а сама уже ходить не могла.
Уже полторы недели во рту у меня ничего не было.