Отправка в больницу
Опять у меня было путешествие, но, правда, недолго. Поступила
я к одним евреям. Работы было выше головы, но они были люди хорошие.
Выходных они мне, конечно, не давали, но пару часов я могла поспать.
Так вот и это было уже хорошо. Уже они мне платили восемь рублей. Я
уже могла кое-что купить на ноги, – один месяц тогда было всё дешево,
– но без денег, однако, не купишь ничего.
И вот так жизнь, знаете, не игрушка: приходится всего встретить.
Очень узкие дорожки пришлось мне проходить, чтобы пробивать вперёд
дорогу к жизни.
Я всегда вздыхала, что я такая маленькая: я очень была
маленькая ростом. Как мне нужно было пойти на другую должность,
хозяйка посмотрит на меня – и смотреть не хочет. Она говорит:
— Что она может делать эта девочка? Мне надо убирать, мне
надо стирать, надо готовить кушать, вот. А с неё что ты возьмёшь? Её
надо ещё нянчить!
И я обиженная уходила и плакала на себя: “Почему я не расту,
всё время маленькая, и меня люди пренебрегают. Когда бы я была
взрослой, я бы не страдала так. Хотя бы я скорей выросла, чтоб я пошла
на завод работать! Я бы если б получила получку, я б себе купила целый
килограмм халвы и съела б сразу. Я б себе купила конфет много и кушала
б их без конца; и пряников бы купила вкусных!” И всё то время у меня была эта мечта.Мне очень нравилось, когда выходили работницы из фабрики:
синий был халат, сатиновая белая косынка у них. Так мне это нравилось:
“Когда же это будет, что я буду взрослая, что я буду работать на заводе
или на фабрике, и я буду иметь синий халат и белую косынку?” Но
помаленьку время шло. Я как будто бы всё время не росла.
И вот я поступила к этим евреям, которые, как я говорила, что
они были более так человечнее. У них была семья восемь душ. И было
пять комнат и кухня, прохожая, коридор – печки надо было топить. Была
бабушка – законница. Она ела только кашерное.
Я каждую пятницу должна была целую ночь сидеть под рыбным
киоском, чтобы я была первой в очереди, чтобы раненько уже получила
рыбу и начинала работать. Потому что без рыбы никак у них не
совершалась суббота. Хотя у них, у евреев, были и другие яства, но в
особенности им была нужна рыба.
Сколько ночей я просидела на морозе, – посчитать нельзя, –
никогда не простуживалась. Теперь – заболела я тифом. А кто знал об
этом? Ведь я у чужих людей. Я такая была больная: горела как огонь,
высокая температура.
В кладовке я себе сделала комнату: я там жила. Ночью меня
закрывали на ключ. У меня была сильная горячка, и я ночью
переворачивала холодильник, шкафчики, всё что было. Мне всё время
в горячке показывалось, что на меня нападают жиды, хотят убить, и я
отбиваюсь. Вот так я пролежала там месяц: в великих страданиях, в
большинстве без сознания. Никто не знал, что у меня тиф, но я хорошо
знала.
В то время в больницу можно было попасть только тем, у кого
была больничная книга. Мы платили взносы, и нам выдавали больничные
книжки. Если заболел, тогда тебя клали в больницу, а без книжки не
принимали.
Я почувствовала, что я больная тифом, потому что я в очень
раннем детстве уже болела один раз. Тогда у меня был сыпной тиф, а
теперь я заболела брюшным тифом. Я об этом сама знала.
Я взяла свою книжку больничную, пошла в подвал и положила
на один столб, который держит пол. Там она наверно хранится и до сего
дня: никто её не может там найти, разве разнесут этот дом в пух и прах.
Значит, в больницу они не могли меня отправить.
Вызывали врача. Районный врач был каждый день, и каждый
день был частный врач. И ни один не мог признать, что со мной. Наконец
уже какая-то комиссия налетела, проверяла там документы у врачей,
что у меня температура сорок градусов уже целый месяц.
Приехал один главный врач, осмотрел меня и сразу сказал, что
у меня брюшной тиф. И меня отправили в больницу: сразу подошла карета, и меня забрали. Горько я не хотела попасть в больницу.
А у меня были очень красивые волосы. Чуть ли ни до колен были
косы красивые. Вьющие две косы я всегда заплетала. Во время болезни
никто меня не расчесал. Эти волосы, конечно, в горячей температуре, –
я вся была горячая, – они стали крепкие, слепились почти. Я знала, что
если я попаду в больницу, то меня постригут.
Так оно и было. В больнице меня постригли. Я в больнице долгое
время лежала без сознания. А когда пришла в себя, то я увидела, что в
палате лежат все пострижены, и я подумала, что это мужская палата.
Говорить не могла, и не было у меня движения ни в руках, ни в ногах – ни
в чём.
Потом, когда мне всё время давали уколы, поддерживали,
однажды у меня начала действовать рука. Я потрогала себя за голову, и
я пришла в великий ужас: моя голова была голая как ладонь. А мне уже
было в то время четырнадцать лет. Такая девчонка обезображенная. Но
что же сделаешь? Горю моему не было конца.
Помаленьку я стала выздоравливать. Но крепко хотела кушать,
а тем, кто больной тифом, в больнице кушать не дают. Бульончик, правда,
эти евреи через день приносили: бутылку бульона и бутылку молока. На
этот бульон я никогда не могла смотреть, и на молоко.
Потом помаленьку я начала приходить в себя, просить начала,
чтобы меня выписали, причём под расписку. Но меня не хотели выписать.
Я сказала, что за мною приедут, чтобы меня выписали. Потому что я уже
два месяца пролежала в больнице и месяц лежала дома – я три месяца
проболела этим тифом. Я была такая страшная, что меня пугались люди.
Когда я договорилась, что приедут за мною хозяева, выписали
меня, принесли мне одежду; а я на ноги не могла встать, ходить не умела.
Ну, ждали, что приедут хозяева, а откуда хозяева могли знать, что я
выписалась. Я попросила, чтобы вывели меня до трамвая.
— Они, – говорю, – придут.
Санитарки взяли меня – вывели. Как раз против больницы
останавливался трамвай. Я попросила:
— Посадите меня на трамвай: мне близко домой.
Они никак не хотели, но я стала плакать, и они меня посадили.
Когда привели меня в трамвай, полтрамвая поднялись и отошли
в сторону – дали мне место и смотрели на меня. Наверное, если бы
мёртвого человека вынули из гроба, он был бы не такой страшный, как я
была.
Когда трамвай пришёл к конечной остановке, где мне надо было
сойти, – а мне надо было ещё два с половиною квартала от трамвая
добираться домой, – я попросила, чтобы меня сняли с трамвая. Меня сняли и посадили меня на тротуар.Я сидела, наверное, полчаса, а потом я начала руками и ногами
карабкаться – как маленькие дети, которые учатся ходить. Вот так я
несколько метров сделаю и сижу. И так я карабкалась на четвереньках,
пока не докарабкалась до того дома, где служила. А там уже возле дома
я упала совсем и ничего не помнила. Но через окно увидели – как раз
были гости в этих хозяев. Меня занесли. Таким путём я избавилась от
больницы.
Пришлось, конечно, ещё некоторое время лежать, но уже я могла
кое-чего покушать и выходить помаленьку: держалась за стены, пока
окрепли мои ноги. Но ведь не дома я находилась, – а находилась в чужих
людей, в тех в которых я служила, – и нужно было отработать за то, что
дадут покушать. Самостоятельно я не могла работать, но уже могла сидя
помыть посуду. Дальше надо было полы натирать: все комнаты натирали
мастикой. Но как я ногами не могла натирать, значит, я на коленках на
руки надевала щётки и натирала пол. Таким путём я могла прокормиться.
Но, между прочим, я поправилась. Стала опять по-прежнему
работать в этих евреев. Но тяжесть всё время я носила. Никогда отрады
в сердце моём не было. Мне всегда казалось, что я что-то драгоценное
потеряла и не могу уже найти.
Иногда меня вечером пускали пойти в кино. Я спешила пойти в
кино, чтобы найти утешение. Но когда я приходила в кино и смотрела на
все представления, на меня нападала такая тоска, что у меня силы не
хватало до конца досидеть. И когда я выходила из этого кино, мне
казалось, что у меня ещё большая тяжесть на моём сердце, нежели
была раньше.