Спасение друзей
Весной мы выбрались от этой старухи на новую квартиру. Это
уже был красивый двухэтажный домик близ реки. Мы поселились в
первом этаже, а во втором жили хозяева.
Наши знакомые евреи всё время поддерживали дружбу с нашей
семьёй. И Олько опять же перевозил нас на новую квартиру. Ещё,
конечно, была дружба у моих родителей с этим врачом Василием
Антоновичем, который всё время крутил, как коршун, над нашей семьёй.
Иначе я о нём не могу вспомнить, потому что последствия оказались
очень плохие и горестные. Но в то время, конечно, никто не предвидел, какой будет исход этой дружбы.
Но отец понемножку стал поправляться, немного окреп и стал
искать какую-нибудь работу. Но так как евреи всё время были близкими
друзьями, предложили отцу место в одного богатого еврея. У него была
огромная паровая мельница, и требовался машинист. Конечно, отец
принял это предложение: поступил машинистом, не смотря на то, что
мой отец был человек интеллигентный с высшим образованием. Он
говорил:
— Ничего нету страшного: работа – есть работа. Она меня не
унизит.
А Василий Антонович был против этого.
— Такая работа, – он говорил, – не для интеллигентных людей.
Но отец мой не обращал на его слова ни малейшего внимания,
и я этому была очень рада.
Отец стал работать машинистом, и уже мы не нуждались: жили
так, как могут жить пришельцы и странники в чужом селе. У нас было
уже всё необходимое.
Но время было тревожное и тяжёлое. Через каждые несколько
дней власти менялись. Страх и ужас всегда окружал народ, живущий в
этом селе. Стрельба редко когда прекращалась. Как появлялась новая
власть, так появлялась новая стрельба. Я всё это помню, как вчерашний
день. Все эти ужасы, которые пришлось переносить в очень раннем
детстве, никогда не забываются.
Но, однажды, мы все проснулись, – только начался рассвет, –
потому что была сильная стрельба. Пули тарахтели по нашей крыше; а
крыша была цинковая.
Отец как раз собрался идти на работу и только вышел во двор,
как сразу забежал обратно, говоря:
— Какой ужас творится по улицам! По-видимому, режут людей,
потому что страшный вопль оглушает воздух. По-видимому, какая-то
страшная банда вошла в село, и стали хозяйничать. Никто не выходите
во двор, а я побегу в мельницу.
Он ушёл...
Но вскоре возвратился – уже не сам, а несколько человек с ним:
мужчины, и женщины, и маленькие дети, и грудные младенцы, которых
на руках держали молодые женщины. Все были в таком плачевном
состоянии, которое выразить трудно. Отец привёл их в комнаты и сказал
матери:
— Этих людей надо спрятать у нас – иначе они погибнут...
Что же случилось перед рассветом? Появилась страшная
большая банда Григоровцев, у которых цель была истреблять евреев и
грабить. День был субботний. Центральные улицы все занимали евреи,
– у них дома были всегда дверями на улицу, – так что еврейский дом не трудно было отыскать. На рассвете все спали, когда ворвалась эта банда.
Стали разбивать двери, окна, заходили в квартиры и саблями рубали в
постелях евреев. Магазины разбивали и выбрасывали всё на улицу, а
сами брали всё самое лучшее. Вот такой ужас распространился по селу:
никто не мог спастись из евреев.
В то время как мой отец пришёл в мельницу и только включил
мотор, машина заработала. В то время прибежал хозяин мельницы –
еврей, и просит отца:
— Спрячьте меня!
Отец надел на него одежду одного смазчика, которая была вся в
мазуте, и намазал ему лицо мазутом и сажей.
В то время верхом на лошади два бандита Григоровца подъехали
в мельницу, стали спрашивать отца:
— Скажи, товарищ! Вот тут забежал еврей?
Отец говорит:
— Никого нету здесь. Это был смазчик и где-то ушёл.
— Ну, смотри! Чтобы не было здесь жида, – так они сказали, –
потому что и твоя голова вместе с жидом слетит.
— Не беспокойтесь! – сказал отец. – Я тяжёлую войну прошёл,
но голову мою никто не тронул, и думаю, что и здесь: Кто хранил меня на
войне, Тот сохранит и здесь мою голову.
Они повернулись и выехали.
В то время прибежали ещё управляющий и весовщик – как-то
ухитрились проскользнуть незамеченными, а за ними и их жёны с детьми.
Стали плакать и просить отца моего:
— Спасите нас!
Мельница стояла на берегу реки; деревья, кусты были густые.
Отец сделал через реку, где она была узкая, такой мостик и каждый
день ходил той дорожкой на работу, чтобы ему было ближе идти. Вот
этим путём отец провёл евреев к нам домой.
Много этих детишек подняли плач, – кто под кроватью, кто в
кладовке, кто на печке, – все три большие семьи. Отец запер дверь
изнутри, взял Евангелию, положил на стол, сел возле стола и читал всё
время и молился Господу Богу нашему.
Так прошёл день – наступила ночь: красивая лунная ночь. Мама
ходила по комнате, всё время ломала себе руки от волнения и шептала:
— Мы все погибнем.
Не помню, что мои братики делали в то время, но я ходила
следом за мамой: сколько она ходила, столько я за ней ходила. А отец
сидел спокойно и читал. Матери сказал:
— Не надо жечь лампы, и никакого огня!
Мама один раз подошла к отцу и сказала:
— Я видела соседку. Она говорила, что кругом расклеен приказ, что ночью будет сильная облава по домам, будут искать евреев. И в
приказе пишется: в каком доме обнаружится жид – всю семью вырежут.
Отец посмотрел на мать и сказал:
— Ни о чём не думай, а молись Богу. Как Ему будет угодно, так
пусть и будет!
Но этих детей трудно было успокаивать.
Вдруг раздался топот лошадиный: подъехали три вершника на
лошадях. Отец быстро поднялся, открыл форточку, стал на табуретку.
Два остановились возле окна: увидели, что открылась форточка; а один
стучал в двери. Отец начал разговаривать, высунув голову в форточку.
Говорит:
— Я вас прошу, не стучите! У меня малые дети – напугаются:
они спят. Скажите, что вам нужно?
— Мы ищем жидов.
Отец говорит:
— У меня нет жидов. Я бедный больной человек, раненный:
недавно пришёл из плена. Прошу, дайте мне покой.
— Понимаешь, друг, – они говорят, – мы – облава! Открой дверь,
мы обыщем твою квартиру, нет ли у тебя жида. Если найдём – смерть
жидам, смерть твоей семье!
Отец говорит:
— Я вам сказал, что никого я не прячу. Во-первых, я сам – поляк,
а вы хорошо знаете, что поляки жидов ненавидят. Так что я не могу
скрывать ни одного жида. Оставьте меня в покое.
Один, по-видимому, начальствующий, крепко возвысил голос и
говорит:
— Я охотно верю, что ты поляк, и что ты раненый человек,
больной. Я вижу по лицу твоему, что ты бледен как смерть. Но, однако,
ты нам откроешь дверь, и мы проверим. И помни: если хоть один жид у
тебя спрятанный, и жида порубаем в куски, и тебя вместе с твоей семьею.
Я тебе приказываю! Сейчас же открывай дверь, по-доброму! Не откроешь
– мы выломаем дверь и войдём в дом!
Я сидела на стуле возле отца, когда он разговаривал с этими
бандитами. Он тяжело вздохнул, видя, что другого исхода нету, как только
погибнуть вместе с этими евреями. Тогда отец обратился к этому, который
был старший, и медленно начал говорить, слово за словом:
— Хорошо! Вы настаиваете, чтобы я открыл вам дверь,
угрожаете мне смертью, а я наоборот хотел отвести вас от смерти, чтобы
вы не погибли.
— Почему? Говори ясней! В чём дело?
Отец говорит:
— Я не хотел открыть вам дверь и пустить вас к себе в квартиру,
но...
— Какая причина? Говори быстро! Отец говорит:
— Понимаете, моя вся семья лежит больная тифом, потому я
вам не открывал дверь.
Он сразу отскочил от окна и говорит:
— Почему ты раньше не сказал, что здесь тифом больные?
Закрывай быстро форточку, чтобы воздух оттуда не выходил; и извини,
что мы тебя беспокоили. Мы сейчас приклеим на стенке, что здесь тиф.
Спокойной ночи, товарищ! Спи спокойно! Тебя никто не побеспокоит
теперь. А я дам приказ, чтобы и близко никто не подходил к твоему дому.
Хорошо, что ты нам не открыл дверь!
Таким путём мы все были избавлены от этого ужаса, и евреи,
которые были у нас, остались спасены.
На утро эта банда ушла, а эти евреи возвратились к себе домой.
И жизнь потекла по-прежнему. Но отца все евреи полюбили как родного.