Том 2. Глава 49. Стоять меж двух лодок.
Название отсылает к идиоме 脚踏两只船, которая означает нерешительность в выборе или стремление получить выгоду; сродни нашему выражению «сидеть на двух стульях».
Некогда Хуан сияла богатством и плодородием. Но после внезапной кончины Безжалостного Льва Наньбао погрузился в пучину дворцовых интриг и междоусобиц. Воспользовавшись этим хаосом, государство Фуюй отхватило себе Охотничий Удел вместе с упомянутой деревней.
С тех пор прошло много лет, и Хуан медленно угасала, переходя от одной страны к другой по многу раз. Её некогда плодородные поля высохли и заросли бурьяном, а густой лес поредел, оставив лишь островки зелени.
Изобилие обернулось нищетой.
Когда войска Мо Жаою вошли в деревню, никто не удивился. Жители, измученные долгими годами борьбы за свои земли, потеряли былой запал. Им было уже всё равно, кто стоит во главе. Они лишь мечтали о спокойствии.
Наньбао вернул то, что принадлежало ему ранее. Но так ли сильно была нужна эта безжизненная пустошь, пускай когда-то и полная жизни?
Первый снег, словно невесомое покрывало, окутал земли близ горы Яотянь. Он тихо ложился всюду, скрывая бедность и запустение. Казалось, что природа пытается похоронить в ночи и забытую деревню, но это было лишь мгновением, иллюзией, которая растаяла вместе с рассветом.
Морозное утро только вступало в свои права, радуя глаз серебристым сиянием. Снег переливался на солнце тысячами искр. Мяо Хаоюй в легком одеянии, несмотря на холод, торопливо расчищал дорожку, ведущую к хижине. Каждый шаг оставлял за собой следы, но они быстро исчезали из-за ветра.
Когда дорожка была готова, господин направился в дом. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь треском дров. Он сел на кан, укрытый соломенной циновкой, и пододвинул к себе горячий чайник. В воздухе витал аромат женьшеня, смешанный с зимней свежестью.
За последнее время Мяо Хаоюй успел обжиться в этом заброшенном доме. В конце лета, когда он впервые оказался здесь, его внимание привлекли загадочные рисунки на стенах. Староста Гу рассказал ему, что в этом доме жил местный сумасшедший, который покончил с собой. Мысль о том, чтобы вызвать его дух и узнать правду, не давала покоя молодому человеку. Он совершил немало попыток, но всё было напрасно. В конце концов, господин осознал печальную истину: душа распалась окончательно, не осталось ни одной из семи её составляющих.
Возможно, именно этого и добивался Яшмовый демон. Он искусно плел паутину безумия, доводя до сумасшествия свою жертву, а потом пожирал её душу и становился ещё сильнее.
За проведением обрядов Мяо Хаоюй начал ненароком перетаскивать в хижину свои вещи. Он сушил, заготавливал лекарственные травы, делал из них снадобья. Постепенно дом обрёл новый смысл как для господина, так и для жителей, ранее обходящих проклятое жильё стороной.
Однажды к Мяо Хаоюю заглянула старая женщина, ищущая помощи для своего внука. Господин внимательно выслушал её, дал совет и лекарство. Внук быстро поправился, и весть о чудесном исцелении разлетелась по деревне.
Люди начали приходить к нему за помощью, и он с радостью принимал их, делясь своими знаниями и опытом. Сначала это были случайные посетители, но со временем их становилось всё больше. Они приносили молодому человеку овощи, крупы и даже мясо в знак благодарности. Мяо Хаоюй ощутил, что его пребывание здесь обрело новый смысл.
Теперь, сидя на кане, он чувствовал себя как дома. Он попивал горьковатый настой, наслаждаясь теплом и уютом. За окном продолжал падать снег, укрывая мир своим белоснежным покрывалом. В такие моменты господин забывал, что находится на войне, руководит людьми и тоскует по одному музыканту. Если бы он был здесь...
У покосившегося забора возникла девушка. Её фигура, закутанная в плотные платки и длинную накидку, скользила по дороге, оставляя за собой едва заметный след. На ногах её были мужские сапоги, слишком большие и грубые, отчего она шаркала. Подойдя к окну, девушка остановилась и взглянула на господина. Её взгляд был полон трепета, а лёгкий кивок казался почти безмолвным вопросом: «Можно ли войти?»
— Фань Янь, это ты? — спросил Мяо Хаоюй, высунувшись из окна. — Заходи, дверь не заперта.
Гостья, вздрогнув от холода, осторожно вошла внутрь. Её тощая фигура, которая когда-то казалась хрупкой и беззащитной, теперь выглядела иначе. Болезненная худоба исчезла, уступив место более крепким, но всё ещё изящным линиям. Она начала прихорашиваться, как будто пыталась вернуть себе утраченную женственность. Её волосы, прежде беспорядочно спадающие на плечи, теперь всегда были уложены в аккуратные причёски, а деревянные шпильки украшали её волосы, придавая им лёгкость и воздушность.
Бродяжьи лохмотья, в которых она предстала в первую встречу, остались в прошлом. Теперь перед Мяо Хаоюем стояла другая Фань Янь. Она появлялась в различных одеждах, сшитых из самых неожиданных тканей, но в них чувствовалось внимание к деталям. В движениях девушки появилась грация, а в глазах — блеск, которого раньше не было.
Девушка продолжала свои визиты в храм Хуцзи, но теперь её вера стала тихой и умиротворённой. Фань Янь превратилась в воплощение материнской любви и заботы, её сердце было наполнено желанием дать сыну всё самое лучшее, несмотря на суровые испытания, что выпали на их долю.
Мяо Хаоюй никогда не задавал вопросов о пропавшем отце Таоцзы. Но однажды, блуждая взглядом по комнате в доме Фань Янь, он заметил аккуратно сложенные мужские одежды и запылённые охотничьи снасти в углу. Всё это говорило о том, что когда-то здесь жил мужчина.
— Как самочувствие Таоцзы? Где он сейчас? — спросил молодой человек, протягивая девушке пару пилюль.
Она приходила каждый день, чтобы получить лекарство из заговорной травы. Фань Янь всё ещё отказывалась от мяса, но Мяо Хаоюй нашёл необычный способ помочь. Заговорная трава была удивительным растением, и хотя господин ещё не до конца изучил все свойства, её терпкий и горький вкус помогал скрыть любой другой. Господин толок в ступке траву, вяленое мясо, бобы и рис, а затем делал пилюли. Это был своего рода обман, но главное было в том, что у девушки появилось молоко, и ребёнок начал выздоравливать.
Девушка отпила тёплой воды из чашки, предложенной Мяо Хаоюем, и вернула её.
— Я думаю, пора постепенно вводить овощи, — сказал господин. — Можно спросить у старосты пару тыкв. Ты варишь для Таоцзы рисовую кашу, сестрица Фань?
Она кивнула и на мгновение задумалась, будто хотела что-то сказать, но передумала.
— Бабуля Гу упоминала об этом, попробую, — ответила девушка.
Они вышли во двор. Мяо Хаоюй предложил проводить гостью к старосте, так как у него были дела, которые требовали внимания старика.
Пришедший с севера мороз сковал природу, совсем недавно пышущую осенними красками. Фань Янь и Мяо Хаоюй брели по утоптанной дороге. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь лаем собак у некоторых домов и звуками работы — кто-то расчищал снег, кто-то колол дрова. Люди, завидев их, отрывались от работы, чтобы поприветствовать. Они махали руками и улыбались, их лица светились добротой и теплом. Казалось, что каждый житель Хуан рад видеть господина, который совсем недавно был чужаком в этих краях.
И сам отряд Наньбао из захватчиков стал защитниками, друзьями и помощниками для местных жителей. Их присутствие ощущалось повсюду: они помогали чинить дома, утепляли их, ходили с мужчинами на охоту и рыбалку.
Мяо Хаоюй сначала относился к такому дружелюбию настороженно. Он предостерегал своих солдат, что жители деревни могут намеренно пускать пыль в глаза, чтобы потом расправиться. Но время шло, и стало ясно, что хуанцы отвечают добром на добро.
Господин и его солдаты спокойно передвигались по деревне без брони, некоторые даже не всегда были при оружии. Военные и местные мужчины проводили вечера вместе: пили, делились историями и воспоминаниями, играли в карты и кости.
И хотя раньше Мяо Хаоюй видел в жителях Хуан потенциальную угрозу, теперь он понимал, что ошибался. Отряд Наньбао обрёл здесь не только временное пристанище, но и чувство дома, которого так не хватало вдали от родных мест.
Пока Фань Янь и Мяо Хаоюй шли, в воздухе витало напряжение. Девушка осмелилась задать вопрос, который давно тревожил её сердце:
— Ваши люди ещё долго будут беречь нашу деревню? — Она бросила на молодого человека робкий взгляд, полный надежды.
Господин был удивлён. Непривычно было слышать слово «беречь» по отношению к вражеской армии. Он понизил голос:
— Скажу тебе по секрету, возможно, скоро нам придётся покинуть Хуан.
Фань Янь сжала в руках край накидки, её пальцы дрожали.
— Если вы уйдёте, — прошептала она, — Яшмовый демон вернётся.
Мяо Хаоюй промолчал.
Яшмовый демон был ещё одной причиной, почему жители деревни стали добры к ним.
Демон, обитающий на Яотянь, сеял ужас и разрушение. Люди жили в постоянном страхе, ожидая его очередного появления.
Охотники пытались защитить деревню, но их усилия были тщетны. Стрелы и клинки не могли причинить вреда демону, а те, кто сталкивался с ним лицом к лицу, редко возвращались домой живыми.
Таким смельчаком был хозяин дома, в котором поселился Мяо Хаоюй. Когда-то он был прекрасным охотником, одним из тех, кто вызвался сразиться с Яшмовым демоном. Из пятерых вернулся только он — замёрзший, поседевший, с обмороженными руками и испуганным взглядом.
Он начал без остановки проводить обряды по изгнанию нечисти. Но его попытки были тщетны, и со временем безумие овладело им. Он истошно кричал и звал на помощь, хотя ничего не угрожало. Неравнодушные соседи пытались оставаться с ним в доме, чтобы поддержать и помочь. Но через пару ночей они сбегали, потому что в темноте охотник путал их с демоном и начинал гоняться с ножом. Безумие несчастного дошло до того, что он исписал все стены своего жилища непонятными символами и молитвами. А потом произошло то, что заставило жителей деревни содрогнуться от ужаса — охотник повесился. Но самое странное было то, что пока местные думали, как его похоронить, тело мужчины обратилось пеплом за пару дней. Деревня была потрясена этим событием, и каждый житель понимал, что демон не собирается отступать.
Жители Хуан просили монахов из Тяньсяня прийти и изгнать зло. Однако вместо ожидаемого спасения лишь накликали большую беду.
Совершенствующиеся, прибывшие из города, не смогли справиться с демоном. Они спутали его с Хуцзи, загадочной хранительницей, которая оберегала деревню с давних времен. Её изгнание оставило Хуан без защиты, погрузив окончательно в отчаяние.
Фуюй отвернулся от несчастных жителей, оставив их наедине со своей бедой. Наньбао, хоть и пытался помочь, не имел достаточной власти на чужих землях. Люди, лишённые надежды, перестали бороться. Они лишь искали способы защититься от надвигающейся тьмы: кто-то бежал из Хуан, кто-то проводил обряды, кто-то не выходил из дома, а кто-то жил прежней жизнью, смирившись с неизбежным концом.
С приходом войск Наньбао с деревни словно спала пелена мрака. Демон больше не появлялся в окрестностях. Может быть, он помнил отважного Мяо Хаоюя, с которым столкнулся на Яотянь? Хотя вряд ли высший демон испытывал страх перед заурядным совершенствующимся. Скорее всего, он играл с новой жертвой или готовился к свершению чего-то гораздо более страшного, чем запугивание людей.
Теперь господин поднимался на гору, опасаясь встречи с ее хозяином. Но каждый раз, пока он собирал целебные травы, в воздухе витало ощущение спокойствия. Казалось, сама природа радовалась тому, что опасность миновала, и была готова щедро делиться своими дарами. В глубине души Мяо Хаоюй догадывался, что это лишь временное затишье. Однако пока в деревне царил покой, этого было достаточно.
Когда демон передал господину свиток с погибшего гонца, молодой человек принял решение отправить с посланием в Наньбао одного из своих солдат. Новость о взятии деревни непременно должна была достичь императора. Воин вернулся живым и невредимым, что было настоящим чудом. Он, следуя наставлениям своего чжунвэя, не стал рисковать и не поскакал через гору напрямик. Вместо этого он потратил больше дня, чтобы обогнуть её, и тем самым избежал трагедии. Однако даже такой манёвр не давал полной гарантии безопасности — ведь демон мог спуститься с горы в любой момент.
Мяо Хаоюй долго размышлял о том, что хозяин Яотянь покинул свою обитель и направился к линии фронта. Внутри всё переворачивалось от мысли о том, что в местах, где люди страдали, ненавидели, убивали и умирали в муках, нечисть чувствовала себя как дома. Это было настоящее пиршество для тёмных сил.
Господин вынырнул из океана своих мыслей, когда они с Фань Янь подошли к жилищу старосты. Перед ними, как неприступная крепость, возвышался частокол, укрывая под своими мощными стенами не только сам дом, но и множество хозяйственных построек, от бревенчатых курятников до глиняных сараев. Однако ворота, гостеприимно распахнутые, приглашали путников войти, обещая радушный приём. Позади дома виднелись голые верхушки деревьев, чьи ветви, словно седые пряди, склонились к земле. Вдоль дровницы, поскрипывая лапами по снегу, важно вышагивали утки.
Шифу Гу, одетый лишь в рубаху и штаны, стоял босиком у столика во дворе и потрошил птицу. Вдруг, заметив подошедших Мяо Хаоюя и Фань Янь, он неразборчиво крикнул и махнул рукой. Здесь не принято было запираться, поэтому двое свободно зашли во двор.
Фань Янь, дрожа от холода, сразу заскочила в дом. Там её встретила жена старосты, которая присматривала за её малышом. Мяо Хаоюй же подошёл ближе к старику, подбирая слова для начала разговора. Но шифу Гу первый задал вопрос, который заставил молодого человека опешить:
— Не хочешь Фань Янь в жёны взять? Она вон на тебя как смотрит, — староста кивнул в сторону окна, и в тот же миг силуэт девушки растворился в полумраке.
Господин начал было говорить, что Фань Янь — хорошая девушка, но тут же замолчал. Старик поднял нож, задумчиво глядя на окровавленное лезвие, и продолжил:
— Если думаешь, что она гулящая, — он отрубил с хрустом крыло утки, — то это не так. Её муж погиб от рук демона. Ей пришлось тяжело, вся деревня старалась помочь. Она начала думать, что хранительница леса обрушила на нас свой гнев из-за охоты, и отказалась есть.
Староста посмотрел на дверь, убедившись, что Фань Янь нет поблизости, и продолжил:
— Моя старуха пыталась помочь ей, хотя бы с сыном, но она наотрез нас не подпускала к мальцу. Мы думали, что всё, умом тронулась, безвозвратно! А ты удивительный человек, исцелил девчонку, которую уже похоронила вся деревня.
Мяо Хаоюй смущённо потупил взгляд. Его сердце сжималось от нежности к этой доброй и наивной девушке, но...
— Я догадывался, что произошла трагедия, — он вздохнул, — у меня, как сказать, есть человек... Я женат, — заключил господин, сам стыдясь собственных слов.
Староста поднял глаза, казалось, в них мелькнула грусть, и ответил:
— Что ж, было бы странно, если у такого мужчины, как ты, не было уже супруги. Не говори только Фань Янь об этом, — он отрубил голову птице, — она добрая девочка, но сам знаешь этих женщин, когда дело касается любви... — старик подмигнул и засмеялся.
Мяо Хаоюй закивал, хотя на самом деле не имел представления, что подразумевает шифу Гу.
Он ещё некоторое время стоял, наблюдая за тем, как староста ловко орудует ножом, сразу было видно охотника не в первом поколении. Ветер приносил с собой снежинки, которые медленно кружились в воздухе, падая на парное мясо. Во всей этой картине было что-то завораживающее, но в то же время тревожное.
Наконец, Мяо Хаоюй принял суровый вид и спросил:
— Староста, не посылали ли Вы письма в Тяньсянь? — его голос прозвучал строже, чем ожидалось, точно не он только что краснел от смущения.
Старик замер. Руки его, мгновение назад такие живые и умелые, теперь словно окаменели. Он отложил нож и выпрямился. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло раздражение.
— Ничего не скрыть от глаз змеев Наньбао, — сказал он с присущей ему непринуждённостью. — Мой сын живёт в столице. Как любящий отец, я хотел знать, всё ли у него в порядке. К тому же я передал письмо через бродячего монаха.
Он нагнулся и взял снега в руки, смывая птичью кровь и грязь. В этом жесте была какая-то детская непосредственность, словно старик пытался вернуть себе ощущение чистоты и невинности перед господином.
— Я уже стар, но не лишён ума, — продолжил он. — Едва ли я захочу помогать стране, разворовавшей мою малую родину. К тому же на этих землях я повидал военных больше, чем ты в казармах. Моя совесть чиста: Наньбао не лезет в мой дом, я не лезу в его разборки с Фуюй.
Слова шифу Гу звучали убедительно, но Мяо Хаоюй не мог слепо полагаться на сказанное. Он кивнул, давая понять, что услышал ответ, и добавил:
— Скоро сюда вернётся капитан.
Скривив лицо, старик словно хотел добавить что-то ещё, но сдержался. Мо Жаою оставил у него не самое приятное впечатление при знакомстве, и это было заметно.
Мяо Хаоюй вышел со двора и направился по тропинке, ведущей к оборонительной стене. Каждый шаг приближал его к правде, которую он боялся и в то же время жаждал увидеть. Поднявшись на смотровую вышку, господин окинул взглядом окрестности. Там, вдали, у самого горизонта, виднелась полоска ярких огней. Движение, суета, бегство... Армия Мо Жаою отступала с позором.
Мяо Хаоюй тяжело вздохнул и спустился с вышки. Он чувствовал, что должен что-то сделать, но сомневался, сможет ли изменить ход событий. Однако стоять и смотреть с равнодушием, как то, что было дорого, уходит в небытие, было невозможно.
***
Через несколько дней армия вернулась, но уже не той, что прежде. Деревня словно впитала в себя все переживания и страдания. Ветер уныло свистел среди домов, будто вторя настроению воинов. Солнце, тусклое и холодное, едва освещало землю, добавляя мрачности и безнадёжности.
Поредевшие ряды воинов несли на себе следы недавних сражений. Мо Жаою, некогда столь гордый и уверенный в себе, теперь выглядел печальным и задумчивым. Его былой энтузиазм угас, уступив место грусти. Юэ Шэнли, ещё недавно такой разговорчивый и энергичный, теперь поник. В его глазах больше не было того огня, который раньше заставлял его без устали болтать и шутить. Он лишь поприветствовал Мяо Хаоюя и скрылся среди военных. Вэнь Бинъу по-прежнему сохранял свой суровый вид, но даже в его взгляде читались разочарование и недовольство. Другие чжунвэи тоже не излучали радости. Моральный дух армии был подорван, и это было видно в каждом движении, в каждом взгляде.
Ближе к вечеру Мяо Хаоюй и Мо Жаою смогли поговорить наедине. Они сидели за столом, на котором стояли горячий чайник и жареная рыба, пойманная господином утром. Скромные закуски источали ароматы, но капитан почти не ел. Он ковырялся в рыбе, словно искал в ней жемчуг.
Мо Жаою рассказал о печальных известиях.
Они так и не смогли объединиться с армией Мин Сюланя. Фуюй удерживал оборону, не позволяя прорвать её ни одному войску. Капитан отправил послание генералу Мину о смене стратегии, но оно не дошло. Гонца взяли в плен. Возможно, печать на послании оказалась не по силам врагу, но Мо Жаою не стал подвергать опасности своих людей, решив отступить. Мяо Хаоюй слушал, затаив дыхание. Он не мог подобрать слов, и оставалось лишь тяжело вздыхать.
Вдруг Мо Жаою вздрогнул, как будто его озарила внезапная мысль. В его глазах мелькнула радость.
— У меня сын родился! — сказал он, наконец-то подцепив кусочек филе и отправив его в рот.
Мяо Хаоюй искренне обрадовался и, хлопнув в ладоши, произнёс:
— Поздравляю! Хоть одна благая весть.
Мо Жаою просиял. Он отпил из чашки и продолжил:
— Назвали Ван, но я подобрал уже и второе имя. Вэйго, Мо Вэйго.
Господин на мгновение задумался, словно взвешивая в уме все слова, прежде чем ответить:
— Так пусть Ван оправдает свое имя. — В его взгляде появилась забота и нежность, и он мягко спросил: — Как самочувствие госпожи?
Мо Жаою улыбнулся в ответ.
— Всё хорошо, роды прошли без осложнений, — сказал он с любовью. — Сяо-Линь написала, что выкупила у моего брата слугу. Имя не упомянула, но похвалила его игру на хуцине.
Мяо Хаоюй почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он был рад за товарища, но счастье от неожиданной новости было невозможно скрыть. Казалось, молодой человек засветился изнутри. Он едва не сорвался на вопросы, но вовремя остановился, понимая, что капитан знает не больше его.
— Я обязательно напишу Мо Яньлинь, поздравлю её и отблагодарю, — сказал господин с особой искренностью.
Мо Жаою кивнул и вновь погрузился в свои мысли.
— Ты не всё рассказал? — догадался Мяо Хаоюй. Он знал, что поражения для капитана неприемлемы, но никогда прежде не видел, чтобы тот так глубоко расстраивался из-за них.
Мужчина скрипнул зубами, словно сдерживая лезущие наружу слова.
— Ох, вина бы сейчас... — всё же вырвалось у него.
У Мяо Хаоюя вина не было, но он знал, где его раздобыть. Он поспешил к старосте и вскоре вернулся с заветным кувшином. Из уважения к товарищу налил и себе, хотя сам не чествовал алкоголь.
Некоторое время они сидели в тишине. За окном уже сгустились сумерки, и в полутёмной хижине мрак разгоняла единственная свеча.
Мо Жаою достал три письма, словно три судьбы, сплетённые в едином трагическом узоре. Пригубив вина, он разложил их на столе, предлагая Мяо Хаоюю лично ознакомиться с каждым.
Первое письмо, написанное супругой капитана, дышало теплом и нежностью. Оно рассказывало о радостях материнства, о том, как в их семью пришла новая жизнь. Но за этой обыденной вестью скрывалась боль — боль разлуки, боль неизвестности.
Второе письмо, от императора Суна, несло в себе предупреждение. В нём сквозила угроза казни, мрачное предвестие будущих испытаний и лишений.
Третье письмо, написанное дрожащим почерком младшего брата, извещало о том, что от былой гармонии дома Мо остались лишь осколки.
Мо Чжицзян, их отец, был генералом, чьи войска наступали с северо-востока. Но судьба оказалась коварна. Их настигла армия, превосходящая числом, и они вынуждены были принять неравный бой. Генерал отправил отчаянную мольбу о подкреплении. Но помощь не пришла. Его сын был сам в смертельной ловушке, окружённый врагом и капризной рекой. Мин Сюлань, находящийся в сотнях ли, не смог поспешить вовремя.
Когда пыль осела, первым на опустевшее поле боя прибыл генерал Мин. Он стал свидетелем ужасающей картины: немногочисленные выжившие воины оберегали безжизненное тело Мо Чжицзяна от птиц и зверей. Солдаты поведали о посмертном подвиге генерала: он сражался до последнего вздоха, защищая своих людей. Фуюйцы, захватив Мо Чжицзяна и его воинов, намеревались использовать их как заложников. Но генерал не мог допустить, чтобы его честь была запятнана, а Наньбао шантажировали его жизнью. С решимостью, достойной легенд, он обнажил меч и, подняв его над головой, произнёс:
— Лучше умереть с честью, чем жить в позоре.
С этими словами он шагнул вперёд и перед врагами перерезал себе горло. Его кровь обагрила землю, а тело безжизненно рухнуло. Но в этот миг он обрёл бессмертие в глазах тех, кто знал его истинную доблесть.
Мин Сюлань отправил мёртвое тело соратника в Наньбао, чтобы похоронить со всеми почестями, а сам объединился с остатками его армии.
С гибелью генерала Мо рухнул не только мир армии, но и его родного дома. Словно стая воронов, накинулись на наследство дальние родственники: двоюродные и троюродные дядюшки и тётушки, старики, которым пора уже было уходить вслед за предками, замужние дочери Мо Чжицзяна и их новые семьи. Даже некоторые наложницы подняли головы, требуя свою долю после смерти господина.
Старшая госпожа Мо была погружена в траур, она не желала ни с кем общаться и не принимала участия в делах двора. В этой суматохе Мо Шидун взял всё в свои руки. Горе по отцу пришлось отложить, и он судорожно подготавливал завещание и прочие документы, чтобы отправить их в императорскую канцелярию. Но канцелярия отказала ему, ведь он был вторым сыном и не мог встать полноправно в наследство. Времени на раздумья не было, и ему нужно было срочно встретиться со старшим братом для подписания бумаг.
Мо Жаою стоял на распутье. С одной стороны, он хотел сорваться со службы, вернуться в столицу, чтобы похоронить погибшего отца и разобраться с наследством. С другой — понимал, что это может поставить под угрозу успех армии.
Ситуация становилась всё более опасной. Фуюйцы могли в любой момент окружить деревню. Мо Жаою порывался назначить заместителем опытного Вэнь Бинъу, но тот, к удивлению, отговорил его.
— Капитан, — сказал Вэнь Бинъу, — мы все здесь нужны. Если Вы уйдёте, мы проиграем из-за численного меньшинства и отсутствия Вашего блестящего ума.
Мо Жаою понимал, что чжунвэй прав. Но сердце его рвалось в Наньбао. Он хотел попрощаться с отцом, отдать ему последние почести.
Однако капитан и так ослушался приказа императора, отступив и сдав захваченные территории. Было неизвестно, как его встретят в столице, если он туда доберётся. Скакать бы ему пришлось в одиночку, и был риск, что враг мог прознать об этом и подстеречь его по дороге.
Мо Жаою понимал, что каждый из них здесь важен, что их сплочённость — залог победы. Но тоска по отцу не отпускала. Мужчина принял окончательное решение остаться в деревне, но сердце его было далеко, в родном городе, в родном доме.
Капитан уже успел изрядно опьянеть, но всё ещё сохранял ясность ума, оглядывая разрисованные стены и выражая своё недовольство.
— Что за глупости, которыми ты всё здесь исписал? — спросил он, вертя головой.
Мяо Хаоюй, сидевший напротив, пожал плечами.
— Это не я, — ответил он тихо, — а бывший хозяин.
Мо Жаою нахмурил брови и посмотрел на господина, который указал взглядом на потолочную балку. Там, как напоминание, болтался кусок оборванной верёвки. Капитан сначала не понял, но потом его лицо исказила гримаса ужаса.
— Ай... Как ты здесь живёшь? — воскликнул он, хлопнув по столу.
— Я такого не боюсь. Люди куда страшнее, — спокойно ответил Мяо Хаоюй.
Свеча мерцала, отбрасывая тени на стены, и казалось, что рисунки оживали в этом причудливом свете. Капитан почувствовал, как по спине пробежал холодок, но он был слишком пьян, чтобы придавать этому значение. Он поднял чарку и осушил её одним глотком, словно пытаясь выкинуть из головы услышанное.
Мяо Хаоюй посмотрел на друга. Время не щадило его: на лице проступили морщины, а в волосах, собранных в хвост, проглядывала седая прядь. Господин поразился увиденному: Мо Жаою был ещё так молод и бесстрашен. Но что-то в нём неуловимо изменилось помимо внешнего облика.
Капитан заметил взгляд господина и подмигнул ему. На мгновение лицо Мо Жаою вновь стало таким, каким его помнил Мяо Хаоюй: неунывающий мужчина с постоянной улыбкой на устах. Но тут же уголки его глаз опустились вниз, белки покраснели, капитан едва сдерживал слёзы. Дрожь пробежала по его губам.
Гибель отца стала для Мо Жаою настоящей трагедией, оставившей неизгладимый след в его душе и на лице. В тот момент, когда Мяо Хаоюй смотрел на друга, его сердце сжималось от боли и сочувствия. Он понимал, что должен поддержать, утешить, а главное — быть рядом, ведь даже талантливый военный в момент уязвимости может принять необдуманное решение.
— Брат мой отправляется в Хуан, — сказал Мо Жаою, словно озвучив приговор.
Мяо Хаоюй был поражён. Он отодвинул чарку, к которой так и не притронулся, подальше от глаз капитана и спросил:
— Если ему нужна твоя подпись, почему он не послал своего человека?
Мо Жаою тяжело вздохнул и ответил, уткнувшись в стол:
— Лазутчики Фуюй. Эти письма, — он указал на три послания, всё ещё лежащие на столе, — дошли не с первой попытки. Гонцы гибнут, свитки крадут или сжигают. Мой брат считает, что если он прикинется торговцем, то его пропустят. Обворуют, но не убьют. К тому же, если всё сложится удачно, он привезёт провизию.
Мяо Хаоюй понимал, что Мо Жаою прав — времена нынче неспокойные, и каждый ход может стать роковым. В поступке Мо Шидуна был смысл, но также и высокий риск. Фуюйцы могли не узнать в нём брата капитана Наньбао и не взять в плен, а вот оставаться в столице было в самом деле опасно.
«Если я не направлю в ближайшее время в канцелярию документы, то будет поздно, — писал Мо Шидун. — По резиденции уже ходят слухи, что если меня не станет, а ты погибнешь в бою, вопрос с наследством решится быстрее. Я еду в Хуан, иначе меня убьют в собственной постели».
Мяо Хаоюй из-за произошедшего ранее желал придушить Мо Шидуна собственными руками, но сейчас даже проникся жалостью к нему. В семье, где из-за денег все родственники превратились в шакалов, готовых вцепиться друг другу в глотку, Мо Шидун всего лишь пытался выжить и выполнить свой долг.
— Ты сказал брату, чтобы он не ехал через Яотянь? — опомнился Мяо Хаоюй.
Мо Жаою поднял голову от стола и слегка приоткрыл глаза. В полумраке комнаты его взгляд казался куда более усталым.
— Яотянь? Да, я написал ему, что отряд столкнулся там с демоном. Но я сомневаюсь, что письмо дошло. — Он перевернул пустую чарку, пытаясь вытряхнуть из неё капли вина себе в рот. — Ответа я так и не получил, а прошло уже больше десяти дней.
Ближе к полуночи захмелевший Мо Жаою уже спал на тёплом кане, мирно и крепко впервые за долгие месяцы.
Мяо Хаоюй сидел за столом, озаряемым лишь слабым светом свечи, и перечитывал письма.
Послание от императора было непреклонным: тот грозился отстранить Мо Жаою от службы, лишить его чинов, а то и казнить за непослушание. Но Мяо Хаоюй знал, что в поступках капитана было гораздо больше рассудительности и дальновидности, чем в слепом наступлении на армию, которая ранее разгромила отряд и убила генерала.
Однако император Сун Цзюньчао, не покидающий дворец всю жизнь, был уверен в своей стратегии, которая гарантировала победу.
«Победу над Наньбао», — горько усмехнулся господин.
Мяо Хаоюй закрыл глаза и попытался представить, что произойдёт, если Фуюй не остановится на Охотничьем Уделе и накинется на другие земли Наньбао. Картина была мрачной и тревожной. Он понимал, что сдаваться нельзя, но в то же время в его душе зародились сомнения: а стоит ли бороться за разрушенное, может быть, лучше построить новое на его обломках?
Эта мысль не давала покоя Мяо Хаоюю уже не первое время, возможно, даже не первый год.