Цветок, что уже расцвел, через год снова не распустится

В Наньбао наступил праздник Двойной Пятёрки. Воздух был насыщен ароматом цветущих лотосов и пряностей, а улицы утопали в радужных фонарях и гирляндах. В этот день даже тихий приток Чуньцуй оживился: его гладь пестрела лодками-драконами, украшенными яркими лентами и амулетами.
Мо Чжицзян, прославленный военачальник императорской армии, отложил все дела и повёл своих детей на прогулку. Его старший сын, Мо Жаою, уже в шестнадцать лет привлекал внимание прохожих. Высокий, широкоплечий, с острыми скулами, он походил на своего отца-генерала. Однако, в отличие от суровой внешности Мо Чжицзяна, в глазах юноши светились теплота и дружелюбие. Девушки, проходя мимо, украдкой бросали на него восхищённые взгляды, словно на спустившегося с небес бога.
Рядом с Мо Жаою бежал сяо-Гао. В отличие от старшего брата, восьмилетний мальчишка не был высоким и крепким, но его красота пленяла. Его кожа была гладкой, как шёлк, а щёки румяными, как лепестки сливы. Тонкие брови придавали лицу утончённость, а взгляд — загадочность. Во дворце и на улицах часто шептали: «Красивый, как Пань Янь».

Красивый, как Пань Янь, или Внешность как у Пань Яня (貌若潘安) — выражение, описывающее выдающихся по красоте людей. Пань Янь был поэтом, чья внешность стала символом мужской красоты и до сих пор считается эталонной в Китае.

Несмотря на свою хрупкость, Мо Гао был полон задора. Он носился от одного прилавка к другому, его глаза светились любопытством, а звонкий смех, напоминающий колокольчик, разносился по всей улице. Мо Жаою наблюдал за братом с лёгкой улыбкой, иногда добродушно подшучивая над его детской непосредственностью.
У лавки с оберегами сяо-Гао замер, словно зачарованный. Разноцветные мешочки переливались узорами, источая аромат трав, который мягко, но настойчиво перебивал запахи из соседних лотков с едой. Женщина за прилавком, внимательно глядя на мальчика, улыбнулась.
— Что желает приобрести юный господин?
Он взял один из мешочков, его пальцы нежно коснулись шёлковой ткани. Он начал внимательно разглядывать узор, словно искал в нём что-то особенное. Затем его взгляд метнулся к другому мешочку, затем к третьему, четвёртому... Мо Гао не мог остановиться.
К мальчику подошли отец и брат. Мо Жаою, улыбаясь, потрепал его по макушке.
— Братец, одного хватит, чтобы тебя не утащили демоны, — сказал он, беря мешочки и раскладывая их по местам. — Не бусы же делать?
Мо Гао с ехидной улыбкой посмотрел на отца.
— А тётушка сделает мне бусы? — спросил он, а его глаза засверкали озорством.
Мо Чжицзян протянул деньги торговке и сказал:
— Всё беру.
Женщина быстро пересчитала монеты, её руки дрожали. Она поспешно начала собирать товар, укладывая его в корзину, словно боялась, что мужчина передумает.
— Старший господин Мо, — вдруг раздался тихий голос позади. — Не сжалитесь над сыном своего подчинённого и не позволите купить хотя бы один мешочек с полынью?
Мо Чжицзян обернулся. Перед ним стоял Мяо Юйлун, облачённый в красные одеяния с чёрными вставками, изрядно потрёпанные временем. На его устах застыла робкая улыбка, а в глазах читалась тень многолетней усталости. Рядом с ним стоял мальчик, который с любопытством рассматривал прилавок, держа отца за руку.
— Приветствую, — господин Мо подмигнул сыну Мяо Юйлуна. Затем перевёл взгляд на Мо Гао и добавил: — Поделишься с Юн-эром?
Лицо Мо Гао озарила радость, он быстро подбежал с корзинкой к мальчику. Он выбрал самый красивый, на его взгляд, мешочек с полынью. Тот был ослепительно белым, украшенным разноцветной вышивкой и блестящими бусинами, которые переливались в лучах утреннего солнца, словно драгоценные камни. Мо Гао повесил его на шею восторженному Юн-эру.
Ещё по весне к их двору Мо Жаою привёл Мяо Юна, сына подчинённого отца, и с тех пор они стали неразлучными. Несмотря на то что Мо Гао, окружённый няньками, никогда не скучал, появление нового друга привнесло яркие краски в его жизнь.
Мяо Юйлун потянулся за деньгами, но Мо Чжицзян мягко остановил его жестом, его улыбка была тёплой и искренней.
— Бросьте, — сказал он. — Считайте, подарок.
Семьи Мо и Мяо провели остаток дня Двойной Пятерки вместе. Площадь звенела смехом и музыкой, а выступления актёров дворцового театра приковывали взгляды даже самых искушённых зрителей. Вдруг Мо Гао, с глазами, полными мечтательного блеска, обратился к отцу с просьбой:
— Можно я ненадолго прогуляюсь с Юн-эром?
Мо Чжицзян, хоть и с неохотой, кивнул, но с одним условием:
— Возвратись до захода солнца.
Мальчики, ведомые Мяо Юйлуном, отправились по улице. Они болтали, смеялись, делились секретами, как будто время для них остановилось.
Мо Гао, с завистью заглядывая в глаза другу, тихо спросил:
— Как тебе удалось оставить котенка?
— При дворе некому играть со мной, так что мама поговорила с отцом, и он разрешил Персику жить с нами, — с гордостью в голосе ответил Мяо Юн.
— Мой отец не разрешает никаких животных. Он говорит, что от них одни проблемы.
Лицо Мяо Юна омрачилось. Он задумался над словами друга, а затем предложил:
— Если хочешь, можешь приходить ко мне играть с Персиком!
Мо Гао улыбнулся, но его радость быстро угасла.
— Не получится, — вздохнул он. — Меня обычно не пускают никуда.
Мяо Юн обернулся к отцу, идущему позади них, и снова предложил:
— Хочешь, пошли ко мне?

***

Мальчишки, охваченные безудержной радостью, носились по двору, гоняясь друг за другом. Их звонкий смех сливался с веселым писком котенка, который кружил вокруг них, путаясь в ногах. В тени цветущих яблонь, на террасе, сидела госпожа Мяо и изящно перебирала струны циня, мелодичные звуки которого, словно нежные ручьи, струились в воздухе.
Мо Гао, оторвавшись от игры, встал на носочки и уставился на каменную ограду, за которой качался на ветру бамбук.
— Кто там живет? — спросил он.
Мяо Юн ответил, не отрываясь от игры с котенком:
— Никто. Там лес. — Он взмахнул ленточкой, и Персик, увлеченный погоней, прыгнул вперед, улетев в кусты. — Я там как-то косулю видел.
Мо Гао, не в силах сдержать свое любопытство, присел рядом с другом и посмотрел на него с удивлением.
— Ты был там? Но как? Как тебя пустили?
Мяо Юн, заговорщически прищурившись, прошептал:
— Тихо-тихо, об этом никто не знает. Я могу показать, только никому не говори.
Они подошли к каменной ограде, спрятанной в изумрудной зелени. На стене, обвитой плющом, виднелась нижняя часть старенькой двери, запертой на массивный засов и замок. Казалось, время оставило на них свой след, и никто не касался их уже десятилетие.
— У тебя есть ключи? — спросил Мо Гао, его голос дрожал от волнения.
Мяо Юн, присев на корточки, убрал паутину плюща. За ней обнаружилась сломанная доска, которую он осторожно отогнул. Между дверью и оградой образовалась щель.
— Ясное дело, что нет. Вот здесь можно пролезть. Идём?
Мо Гао, нахмурившись, посмотрел на дверь, затем на друга.
— После тебя, — сказал он, пытаясь скрыть свое беспокойство.
Мяо Юн наклонился и проскользнул в щель, вытягивая тело вперед. Вскоре его силуэт растворился в тени бамбуковой рощи, оставив за собой лишь слабый свет.
Мо Гао, не теряя времени, последовал за другом. Он опустился на колени и, стараясь не испачкать свое белоснежное одеяние, начал пробираться через узкий проход. Каждое движение давалось ему с трудом, но он не сдавался.
Когда Мо Гао полностью выбрался наружу, его окутала тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далеким пением птиц. Бамбуковые стебли тянулись к небесам, их острые вершины растворялись в бескрайней синеве. Воздух был прохладным, свежим, как первый глоток родниковой воды после долгого пути. Он наполнял легкие Мо Гао незнакомыми, но удивительно приятными ароматами, которых он никогда не встречал в городе. Под ногами мягко пружинила подстилка из травы и опавших листьев, точно мягкий ковер, щекочущий ноги.
Мо Гао не смог удержаться и, сев на землю, начал снимать свои сапожки. Он чувствовал, как земля под его пальцами становится все приятнее. Но вдруг его прервал голос Мяо Юна:
— Тут могут быть змеи.
Мальчик насторожился. Желание пробежаться босиком тут же улетучилось. Он быстро надел сапожки и поднялся на ноги, осматриваясь в поисках опасности.
Мяо Юн наклонился, чтобы поднять с земли палку, и его взгляд невольно упал на дверь. На сломанной доске были различимы следы когтей. Кто-то пытался проникнуть во двор. По спине мальчика пробежал холодок, но отступать было поздно. Ведь он сам предложил другу показать рощу.
Дети двинулись по тропинке, петляющей среди бамбука. Мяо Юн шагал впереди и внимательно проверял каждый куст и каждую яму длинной палкой. Сяо-Гао же крутил головой, останавливаясь то у дерева, то у ручейка, то у муравейника.
По дороге они не встретили ни оленей, ни косуль. Лесные тропы, утопающие в мягком мху, казались бесконечными. Жучки, как крошечные искры, мелькали перед глазами, а бабочки, расправив крылья, танцевали в солнечных лучах. Но чувство тревоги не покидало Мяо Юна.
Спустя некоторое время солнце село так низко, что роща погрузилась в полумрак.
— Возвращаемся, уже поздно, — сказал Мяо Юн и развернулся.
Но Мо Гао, ранее не покидающий резиденцию, не желал уходить. Он внезапно побежал вглубь рощи, а Юн-эр, не желая оставлять друга, бросился за ним.
У небольшого оврага мальчик нагнал товарища. Тот, с сосредоточенным выражением лица, наблюдал за лягушкой. Мяо Юн, подойдя ближе, мягко коснулся плеча Мо Гао.
— Пошли, моя мама нас, наверное, ищет, — сказал он, стараясь не нарушить хрупкую тишину.
Мо Гао поднял голову и тихо ответил:
— Еще немного. Я сюда не скоро вернусь.
Мяо Юн представил, как отец будет ругаться. Они давно должны были вернуться, но его слова, казалось, потеряли власть над другом.
— Пошли, — повторил он, стараясь придать своему голосу уверенность.
Мо Гао вырвал руку.
— Тебе надо, ты и иди. Не мешай, — с ноткой раздражения ответил мальчик.
— Здесь могут быть тигры.
— Не ври, нам даже змея не встретилась!
Мяо Юн растерялся. Он никогда прежде не заходил так глубоко в рощу, из-за чего боялся заблудиться. К тому же уже начало смеркаться.
Мальчик снова попытался уговорить Мо Гао вернуться, но тот лишь отмахнулся и пошел за успевшей ускакать лягушкой.
— Пошли, — настаивал Мяо Юн, сжав руку друга с такой силой, что костяшки побелели.
Мо Гао дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка Мяо Юна была железной. Бросив палку, он за обе руки начал тащить друга к поместью, но тот нарочно тормозил его.
Ещё немного, и завязалась бы драка, но вдруг из ниоткуда раздался низкий, леденящий душу лай. Мальчики замерли. Среди густых зарослей появились четыре собаки.
— Они же нас не съедят? — прошептал Мо Гао с дрожью в голосе.
— Не знаю, — нервно сглотнул Мяо Юн и схватил свою палку. Он старался не смотреть в глаза животным, чувствуя, как страх сковывает его изнутри.
Псы выглядели истощёнными, их шкуры обтягивали кости, что рёбра можно было пересчитать. Они скалились, обнажая острые зубы, и злобно рычали, наверняка готовясь к нападению. На расстоянии меньше чжана стоял чёрный пёс, вожак стаи. Его глаза полыхали огнём, одно ухо было оторвано, а из раскрытой пасти капала тягучая слюна.
Вожак начал приближаться к ним, и Мо Гао неосознанно отступил, его ноги подкосились, как у тряпичной куклы. Пёс гавкнул, и мальчик вскрикнул, его сердце неистово забилось.
Лай! Прыжок! Укус!
Всё произошло так внезапно, что Мяо Юн не успел даже осознать, когда чёрный пёс повалил его друга на землю. Стоило мальчику кинуться на помощь, как другие собаки тут же набросились на него. Мо Гао истошно кричал. Он схватил камень, оказавшийся рядом, и изо всех сил ударил им по носу вожака. Пёс взвизгнул, но этот удар только разозлил его.
Мяо Юн во всю отбивался от трёх собак. Их острые зубы клацали у самых ног, а безумные глаза сверкали в полумраке. Мальчик не знал, сколько ещё продержится. Его палка, хрупкий щит против силы и ярости животных, гнулась и трещала под натиском мощных челюстей.
В отчаянии он пнул собаку, и та вцепилась в его лодыжку. От острой боли Мяо Юн рухнул на землю, словно подкошенный. Его взгляд был прикован к оскаленной пасти, которая приближалась к нему. Казалось, что весь мир сузился до этой чудовищной угрозы. Палка, которую Мяо Юн успел выставить перед собой, разлетелась на две половинки. Он закрыл лицо руками и почувствовал, как острые клыки вонзаются в его плоть.
Вдруг раздался пронзительный скулёж, и тяжесть собачьего тела исчезла. Мяо Юн открыл глаза. Над ним стоял Мо Жаою с обнажённым клинком в руке. Животные, почувствовав смертельную угрозу, бросились наутёк. За ними, хромая, ковылял вожак стаи, его глаза горели яростью, а зубы клацали в безмолвном предупреждении.
Мяо Юн лежал неподвижно, ощущая, как его одежда и кожа пропитались кровью. Он не мог найти в себе сил даже пошевелиться. Его взгляд был прикован к Мо Гао, который сидел на земле, рыдая во весь голос. Белые одежды того были испачканы грязью, руки покрыты глубокими царапинами, а на щеке зияла кровоточащая рана, оставленная клыками разъярённого пса.
Мяо Юн почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Его сердце колотилось, как бешеное, а руки дрожали. Он хотел скорее вернуться домой, к родителям, где его ждут тепло и уют. Но перед глазами всё ещё стояла эта страшная картина.
— Живой? — спросил Мо Жаою и помог подняться.
Мальчик не ответил. Он просто уткнулся лицом в плечо молодого человека и зарыдал.
Когда дети в сопровождении Мо Жаою приблизились к воротам поместья семьи Мяо, из них внезапно выбежала женщина. Она бросилась к Мяо Юну, её руки дрожали, а дыхание было прерывистым. Опустившись на колени, она прижала сына к груди, словно пыталась защитить его от всего мира.
— Зачем ты так пугаешь маму? Если бы никто не заметил, что вы ушли... — госпожа не успела договорить и сорвалась на хриплый кашель.
— Извини, — прошептал Мяо Юн, его голос был едва слышен. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от стыда и вины.
Госпожа Мяо, с трудом поднявшись на ноги, отправила детей в дом. Мяо Юн шёл и оглядывался на своего спасителя, он так и не успел сказать ему «спасибо». Молодой человек тем временем успокаивал госпожу, но она продолжала что-то бормотать сквозь слезы и кланяться.
Мяо Юну казалось, что весь мир рушится вокруг него. По его вине они оказались в опасности, и теперь его больная мать стояла на улице, на глазах у всех рыдала и просила прощенья. Что будет, когда родители сяо-Гао узнают о случившемся? Вдруг мальчикам запретят общаться? Вдруг их дружбе придёт конец?
Но Мяо Юн даже представить себе не мог, чем обернётся детская шалость.
Пускай отправиться в лес было его идеей, однако Мо Гао сказал своим родителям, что это он просил вернуться друга в поместье, но тот продолжал вести их в чащу. Возможно, мальчик соврал, надеясь, что его отец не будет слишком строг, однако ложь не уберегла его от сурового наказания.
Вскоре разгневанный Мо Чжицзян вызвал отца Мяо Юна и потребовал объяснений. Мужчина рассказал, что знал, но тем самым сделал только хуже. Господин Мо не собирался признавать, что его собственный сын наврал ему, отчего обвинил Мяо Юйлуна в клевете. Даже чуть не лишил его должности, но учел выслугу лет и опыт и лишь понизил его.
Мяо Юн стал избегать отца. Он не мог смотреть ему в глаза, зная, что из-за его проступка пострадала вся семья. Несмотря на то, что отец поверил ему и наругал только за побег, мальчик не мог избавиться от чувства стыда.
Дружба с Мо Гао закончилась так же внезапно, как и началась. Мо Чжицзян запретил сыну общаться с Юн-эром, считая, что тот дурно влияет на него. Вскоре в Наньбао на семью Мяо начали косо посматривать, шепча за их спинами. Мяо Юна оклеймили непослушным ребёнком, чуть не погубившим юного господина Мо. Но в глубине души он знал, что правда была иной. Он знал, что сяо-Гао предал его, и это знание терзало сердце, словно острый клинок. Он хотел рассказать всему городу настоящую историю, но как бы громко он ни закричал, его бы все равно никто не услышал.
Маленькая ложь, как ржавчина, разъедала отношения между двумя семьями, оставляя за собой горький привкус разочарования. Для родителей Мяо Юна наступили черные дни. Отец потерял хороший заработок, а с ним продвижение по службе. Мать все больше погружалась в болезнь, коря себя за то, что не смогла уберечь детей от беды. Её последние дни были омрачены мучительными размышлениями, и она ушла из жизни с тяжелым грузом на душе.
Лишь Мо Жаою сохранял в себе искру доброты, которая дарила Мяо Юну веру в людей. Молодой человек тайком навещал маленького друга, несмотря на строгие запреты родителей. Мо Гао же узнавал о каждом шаге старшего брата и тут же докладывал отцу, надеясь получить хоть каплю одобрения. Возможно, Мо Гао страшился, что бывший друг раскроет истинную правду, но со временем мальчик точно сам уверовал в свои слова, обвиняя во всем Мяо Юна.
Годы шли, и Мяо Хаоюй отпустил старую обиду. Он не стремился к дружбе с тем, кто однажды предал его. В сердце молодого человека навсегда осталась тень недоверия и презрения. Однако трагедия прошлого не только не рассорила, но и сблизила Мяо Хаоюя и Мо Жаою. Молодой господин Мяо, тронутый преданностью друга, начал проникаться к нему все сильнее. Когда Мо Жаою ушел на службу в императорскую армию, Мяо Хаоюй писал ему письма, которые, словно невидимые нити, связывали их в разлуке. А по возвращении с военных походов он был одним из первых, кто встречал чжунвэя Мо с горящими глазами и широкой улыбкой. Их дружба, прошедшая через испытания, стала еще крепче, как древний дуб, корни которого уходят в самую глубь земли.
Сквозь долгие годы об отношениях Мяо Хаоюя и братьев Мо в знатных кругах шептали: «Дружба стойка, как скала, глубока вражда, как море».