Том 2. Глава 48. Бяньдун-цзюнь.
День не предвещал ничего особенного. Обычные заботы, привычный уклад. Родители, как всегда, были заняты, и Хуа Яньфаню не оставалось ничего иного, как отправиться на прогулку. Десятилетний мальчик шагал по узким улочкам Наньбао, с любопытством озираясь по сторонам. Каждый дом, каждый мост, каждый прилавок с диковинными товарами манили его.
Его семья только недавно прибыла в этот город. Для мальчика всё здесь было в новинку: и запахи, и звуки, и даже люди, с их неповторимыми манерами и привычками. Но больше всего его поражала суета. Люди спешили, торговались, смеялись, ругались. Хуа Яньфаню казалось, что всё происходящее нереально. Словно параллельный мир, совершенно не похожий на его деревню.
Однако, несмотря на всю эту новизну, сердце мальчика сжималось от тревоги. Он всё не мог выкинуть из головы случай на Яотянь. Отпустить страх, что приступами накатывал даже здесь, далеко от того места. Встреча с демоном оставила на нём свой неизгладимый отпечаток. Хуа Яньфань знал, что отец зол на него. За лечение пришлось отдать немало монет травнице, которая выхаживала мальчика. Однако мужчина сам повёл их через злополучную гору. Хуа Яньфань помнил, как они шли, как вокруг них сгущались тени, и как он чувствовал на себе чей-то взгляд. Тогда он был слишком слаб и напуган, чтобы сопротивляться. Но сейчас он был полон решимости доказать отцу, что он не просто обуза. Если бы не мольбы матери, то мужчина бы без зазрения совести оставил сына на горе. Но, наверное, его остановило, что он его единственный ребенок. Продолжатель рода!
Но какой там род? Нищие бродяги-артисты. Хуа Яньфань знал это, и это знание жгло его изнутри. Он не хотел быть таким, как они. Он хотел большего. Хотел быть сильным, независимым, свободным. И он был готов бороться за свою мечту, хотя совершенно не представлял, как это делать.
Мальчик вышел на шумную торговую площадь. Он медленно шел вдоль рядов, от изысканных ювелирных изделий до простых уличных закусок, источающих ароматные запахи. В животе урчало, но Хуа Яньфань понимал, что без денег ему нечего и думать о еде. Он сглотнул слюну, пытаясь не выдать своего голода, и задумчиво огляделся, выбирая новый путь.
Вдруг его взгляд упал на далекие крыши, сверкающие золотом. Сердце мальчика замерло.
«Императорский дворец!» — подумал он с восхищением.
Никогда прежде он не видел ничего подобного. Хуа Яньфань почувствовал, как внутри него зарождается восторг и любопытство. Он хотел рассмотреть этот величественный дворец поближе, ведь казалось, что до него рукой подать.
Но стоило ему пройти пару улиц, как сомнения начали закрадываться в его душу. Наньбао, с его бесконечными рядами домов, оказался настоящим лабиринтом. Хуа Яньфань все чаще оглядывался, пытаясь вспомнить, откуда он пришел. В деревне он всегда знал, где находится дорога, река или лес, но здесь, среди множества одинаковых зданий и прилавков, он, к собственному удивлению, терялся.
Однако, несмотря на все трудности, Хуа Яньфань решил идти дальше. Других занятий у него все равно не было.
Когда мальчик дошёл до цели, то почувствовал себя маленьким и ничтожным в сравнении с огромным дворцом. Но разве не в этом проявлялось величие императора? Его взгляд скользил по золоченым узорам, по высоким крышам, устремленным ввысь, словно они касались самого неба.
Хуа Яньфань пытался заглянуть внутрь, но забор был слишком высоким, а ворота открывались лишь на короткое время. Каждый раз, когда они приоткрывались, стражники бросали на него недовольные взгляды, словно подозревая, что он пришел сюда не просто так.
Мальчик, охваченный непреодолимым любопытством, решился на отчаянный шаг. Взбираясь на раскидистое дерево, растущее неподалеку от дворца, он чувствовал, как дрожат его руки. Поднявшись на вершину, он замер, потрясенный открывшимся видом. Императорский дворец простирался перед ним, поражая своим грандиозным величием. Двор казался бесконечным, его размеры превосходили даже родную деревню Хуа Яньфаня.
В окнах он увидел мраморные залы, украшенные изысканными узорами, и сияющие, как драгоценные камни на солнце, золотые колонны. Люди, словно муравьи, сновали по дворцу, занятые своими делами. Яркие наряды, дорогие украшения и необычные головные уборы напоминали пестрый лес в осеннюю пору. Вокруг зданий раскинулись великолепные сады, в которых гуляли павлины среди диковинных цветов. На каждой лестнице, на каждой крыше и на каждой дорожке стояли статуи Башэ — символа Наньбао. Лазурные знамёна с изображением этого огромного змея развевались на ветру, создавая ощущение силы и непокорности.
Но, несмотря на все свое восхищение, Хуа Яньфань понимал, что ему здесь не место. Он спустился с дерева и поплелся обратно, чувствуя себя еще более незначительным в масштабах Наньбао.
Впереди возвышалась гора Яотянь, следовательно, там, на южной окраине города, среди убогих хижин и кривых дорожек, затерялось временное пристанище семьи мальчика. Он знал, что если идти прямо, то рано или поздно окажется в знакомых местах.
Вдоль улицы, по которой он шагал, стояли красивые дома с ухоженными дворами. Но взгляд Хуа Яньфаня упал на нечто, что привлекло его внимание сильнее, чем все эти красоты.
У забора одного из домов росла айва. Её ветви, увешанные крупными сочными плодами, свисали прямо на дорогу, словно предлагая свою сладость любому, кто осмелится подойти. При виде этих фруктов у Хуа Яньфаня заурчал живот. Его голод был настолько сильным, что он не мог сопротивляться искушению.
«Ничего, от пары штук не обеднеют», — подумал он, оправдывая себя. — «К тому же сами виноваты! Она вот тут растет у всех на виду!»
Хуа Яньфань осторожно огляделся, убедившись, что поблизости никого нет. Он подошел к каменному забору и, подпрыгнув, ухватился за ветку айвы, с трудом оторвав два плода. Когда он отпустил её, она резко вернулась на место, и с неё свалился небольшой листок. Он поднял его и начал рассматривать, параллельно наслаждаясь вкусом сочной айвы. На листе виднелись странные символы, которые казались ему не более чем каракулями. Видимо, это была страница из книги, но какой? Хуа Яньфань не знал. Он никогда не умел читать.
Доев айву в два быстрых укуса, он поднял голову и заметил ещё несколько таких же листов, разбросанных по земле. Один из них, зацепившись за старый забор, дрожал на ветру. На его поверхности можно было разглядеть очертания тигра, который точно наблюдал за ним, скрываясь за линиями и штрихами.
Хуа Яньфань не мог устоять перед соблазном рассмотреть тигра поближе. Он подбежал к забору, собрав на ходу другие страницы, но стоило ему протянуть руку, как листок сорвался с места и улетел за ограду. Мальчик кинулся за ним и, завернув за угол, чуть не столкнулся с мужчиной, который стоял на носочках и подглядывал за происходящим во дворе.
Мужчина отпрыгнул от забора, словно его застали врасплох. Он быстро прижал сапогом листок к земле, затем, отряхнув его от пыли, поднял его и внимательно посмотрел на изображение. Его лицо стало серьёзным, почти суровым, а в глазах мелькнуло странное выражение, которое Хуа Яньфань не смог понять.
Мальчик замер, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он стоял, не зная, что делать дальше. Мужчина, казалось, не замечал его присутствия, полностью поглощённый разглядыванием иллюстрации. Хуа Яньфань решил воспользоваться моментом и тихонько отступить, чтобы не привлекать к себе внимания. Но прежде чем он успел сделать шаг, мужчина вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него.
— Цзянь Бин, — произнес он с легкой усмешкой, подмигнув мальчику. Его голос был низким и бархатным, но в нем таилась какая-то загадка, которая заставила Хуа Яньфаня остолбенеть. — Владыка запада, слыхал о таком?
Мужчина был среднего роста, худощав, его черты лица были острыми, как лезвие ножа. Его глаза светились хитрым блеском, который мог обмануть кого угодно. Он был одет в простое монашеское одеяние белого цвета, но его волосы, собранные в длинный хвост, придавали ему непривычный вид. Хуа Яньфань не мог отделаться от мысли, что перед ним стоит не просто монах, а кто-то, кто нарушил все правила и устои.
«Монах-отступник?» — пронеслось у него в голове.
Мальчик с опаской подошел к незнакомцу и взял из его рук листок. На бумаге был изображен белый тигр с золотым ожерельем на шее. Его глаза, казалось, смотрели прямо на него, словно предупреждая его о чем-то важном. Хуа Яньфань повторил слова мужчины, пытаясь понять их смысл:
— Владыка запада... — прошептал он, рассматривая изображение.
Затем он протянул незнакомцу остальные страницы и неуверенно спросил:
— Дядюшка, а ты можешь сказать, что здесь написано?
Мужчина, не теряя времени, выхватил стопку страниц из рук мальчика. Его брови сошлись в хмурой линии, а взгляд скользнул по строкам, словно он искал там ответы на вопросы, которые даже не были заданы. Он изобразил увлечённое чтение, но в его движениях сквозила нарочитая небрежность.
— О, таких глупостей я ещё не читал! — сказал он с наигранным возмущением, возвращая страницы. Направившись к дороге, незнакомец добавил: — Не бери в голову. Можешь этим мусором костёр развести.
Хуа Яньфань опустил взгляд на страницы, но они для него не были мусором. Они были головоломкой, которую он жаждал разгадать. Множество линий и символов переплетались в таинственный узор, словно удивительная история ждала, когда кто-то сможет её прочесть.
— Человек с посохом... — начал бормотать мальчик, тоже зашагав к дороге и не отрывая глаз от текста. — Мешок или это корзина? Хм, получается, человек с корзиной...
Он завернул за каменный забор и вышел на улицу, где солнечный свет заливал всё вокруг. Вдруг над ним нависла тень, заслонив собой небо.
— Какая ещё корзина? Это «запад», — прозвучало прямо над головой Хуа Яньфаня.
Мальчик поднял глаза и увидел того самого мужчину. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и с лёгкой усмешкой изучал текст вверх ногами.
— А человек не с посохом, а с ребёнком, — продолжал он, указывая на иероглиф. — Видишь, он его несёт, значит, защищает. Выходит, всё вместе «защищать запад».
Хуа Яньфань посмотрел на незнакомца, его глаза умоляли, а сам он протягивал страницы. Мужчина не смог выдержать этой картины. Он, оглядевшись, настороженно спросил:
— Твои родители не потеряют тебя?
Хуа Яньфань ответил спокойно, как будто говорил о чем-то обыденном, хотя в его глазах светилась скрытая боль:
— Им все равно.
Мужчина указал в конец улицы, где виднелась небольшая чайная:
— Пошли, — сказал он.
Хуа Яньфань радостно закивал, его сердце пело от предвкушения. Он крепко прижал страницы к груди, словно боясь, что они исчезнут, если он отпустит их хотя бы на мгновение.
Вскоре они сидели за небольшим столиком в чайном доме. Незнакомец раскладывал листы по столу, а мальчик, затаив дыхание, наблюдал за ним.
Они прочли всего ничего, но для Хуа Яньфаня это было как открытие нового мира. Слова оживали на страницах, превращаясь в историю о могучем боге, что оберегал запад. Его звали Бяньдун-цзюнь. Он был богом земледелия, но его сила простиралась далеко за пределы полей. Бяньдун-цзюнь мог превращаться в любое животное, что делало его поистине незаменимым помощником для людей. Он принимал облик мощного вола, чтобы взрыхлять землю, и ловкой кошки, чтобы ловить мышей, что угрожали урожаю. Никто не знал, когда он придет к их хозяйству, но каждый искренне молился и оставлял скромное угощение, надеясь, что Бяньдун-цзюнь услышит просьбы и защитит от напастей.
Когда рассказ был окончен, незнакомец откинулся на спинку стула и сделал глоток чая, задумчиво наблюдая за прохожими на оживленной улице.
— Как твое имя, дружок? — внезапно спросил он.
— Хуа Яньфань, — ответил мальчик.
— Интересное имя для такого малыша, — задумчиво произнес мужчина, приподняв бровь.
— Это имя носил знаменитый охотник из моей деревни, — с гордостью объяснил Хуа Яньфань.
— Охотник? — переспросил мужчина, прищурившись. — Ты из рода охотников?
— Нет, — смущенно ответил мальчик, опустив глаза. — А как твоё имя, дядюшка?
Незнакомец на мгновение задумался, глядя куда-то ввысь, словно вспоминая что-то далекое.
— Зови меня дядя Ван, — наконец сказал он, улыбнувшись. — И запомни, мой юный друг: всегда обращайся к незнакомцам на «Вы». Ты ведь не знаешь наверняка, кто перед тобой.
Хуа Яньфань кивнул и с интересом продолжил разглядывать изображение тигра. Посидев немного в тишине, дядя Ван неожиданно предложил:
— Хочешь, я покажу тебе кое-что? Но это далеко отсюда, и нам придется покинуть Наньбао.
Глаза мальчика вспыхнули, как два ярких огонька, и он оживлённо закивал головой.
— Тогда в путь, — решительно сказал дядя Ван, поднимаясь со стула.
Хуа Яньфань готов был идти за этим загадочным человеком хоть на край света. Впервые с ним обращались по-доброму, не прогоняли и не ругали за то, что он просто существует. Он чувствовал, что в этом человеке есть что-то особенное, что-то, что притягивало его.
Дядя Ван вытащил из своего кошелька пару монет и оставил их на столе. Затем он направился к выходу, поманив мальчика за собой.
Они покинули город и вскоре, преодолев несколько ли, оказались в густом бамбуковом лесу, где воздух был напоен свежестью и ароматом зелени. Тропинка, едва заметная среди опавшей листвы, уводила их вглубь. Она была как древний след, оставленный временем: на ней не росла трава, несмотря на годы в небытие.
Высокие стебли бамбука качались в такт ветру, шелестя своими узкими листьями. Шёпот природы сливался с рассказами мужчины, который не переставал делиться легендами Наньбао и другими преданиями, словно оживляя их своими словами.
Он поведал историю о равнине, что простиралась вдоль Безымянных гор, за которыми скрывалось государство Фуюй. В далёкие времена здесь, на плодородных землях, стояла деревушка, где люди трудились от рассвета до заката, взращивая урожай. Но однажды небеса разверзлись, и в бою сошлись два могущественных бога, чьи силы были столь велики, что холмистая местность содрогнулась. Битва была жестокой, и деревня исчезла в хаосе, словно её никогда и не было. Холмы, израненные божественным гневом, превратились в бескрайнюю пустыню, где песок и ветер танцевали в вечном танце забвения.
Однако природа оказалась сильнее разрушения. Время шло, и заброшенные поля начали оживать. Там, где когда-то стояли дома, теперь росли травы и цветы, а в некоторых местах появились топи, словно сама земля пролила немало слёз, оплакивая трагедию. Плодородные земли, некогда дарившие жизнь, превратились в заросшие луга и болота, ставшие домом для журавлей. В народе место прозвали равниной Байхэ, а кровавое сражение, как и имена двух божеств, павших в нём, растворились в тумане веков, как песок, прошедший сквозь пальцы.
— Почему богам пришлось драться? — с удивлением спросил Хуа Яньфань.
Дядя Ван, погружённый в свои мысли, остановился и потрепал мальчика по голове.
— Этого я тебе не могу сказать, — ответил он, — смотри, пришли.
На небольшом холме среди бамбуковых зарослей возвышалось святилище. Четыре колонны гордо держали деревянную крышу, покрытую мхом, словно зелёной шапкой. Двое поднялись по лестнице, едва заметной в траве и земле, и остановились на пороге. Запах сырости ударил в ноздри, несмотря на то, что лес вокруг был сухим.
Хуа Яньфань опустил взгляд и увидел, что пол святилища обрушился. Каменный алтарь, некогда возвышавшийся над землёй, теперь лежал в яме, пробитой его тяжестью. Дождевая вода стекала в эту бездну, и даже в солнечную погоду здесь не пропадала внушительная лужа.
Часть алтаря, торчащая из земли, представляла собой каменный ящик для подношений и статуэтку. Голова её была отбита, так что безголовый бог являл собой печальное и одновременно пугающее зрелище. Всё это место было наполнено грустью, словно сам лес скорбел о забытом прошлом.
— Это святилище Бяньдун-цзюня? — догадался Хуа Яньфань.
Мужчина, стоявший рядом, кивнул. Его глаза, полные воспоминаний, скользнули по алтарю. Он провел рукой по шершавой поверхности колонны и вздохнул.
— Пускай оно и заброшенное, — сказал он, — мне нравится сюда приходить. Здесь очень спокойно.
Дядя Ван опустился на одну из ступеней, утонувших в корнях, и, казалось, слился с этим уголком леса. Хуа Яньфань осторожно присел рядом, чувствуя, как его сердце наполняется чем-то новым и непонятным.
— В Наньбао больше не осталось святилищ Бяньдун-цзюню, — с грустью улыбнулся мужчина. — Их все разрушили. Сюда только не добрались.
Мальчик задумчиво посмотрел на святилище. Ему казалось, что это место разрушено далеко не временем, но он не стал высказывать свои догадки.
— Давайте восстановим его? — неожиданно предложил Хуа Яньфань. — Или новое построим?
Мужчина посмотрел на него с удивлением, а затем рассмеялся. Его смех был мягким, но в нем звучала грусть.
— Скажешь ещё! — ответил он. — Толку-то? Святилище нужно, чтобы молиться и поклоняться. А кто будет молиться богу, которого никто не помнит?
Хуа Яньфань задумался. Он знал, что его мать молилась богине Мэйгуй, а отец — Линлуню. Мальчик сам ходил в храмы, следуя примеру родителей, но никогда не задумывался о других богах. Бяньдун-цзюнь был богом земледелия, а это было последнее, что волновало его семью.
— Я буду молиться! — решительно заявил он.
Мужчина вновь засмеялся, но на этот раз в его смехе была теплота. Он поднялся на ноги, отряхивая свою одежду.
— Брось ты, это пустое, — сказал он.
— Но Вы же верите в Бяньдун-цзюня! — не унимался Хуа Яньфань, следуя за мужчиной вниз по заросшим ступеням.
Мужчина остановился, нахмурился, а затем с грустью ответил:
— Не принимай меня за его последователя. Считай, что я обычный рассказчик.
С этими словами он вышел к тропе, оставив Хуа Яньфаня наедине с его мыслями и новым, пока ещё неясным, чувством. Через мгновение мальчик опомнился и поспешил следом за мужчиной.
На обратном пути дядя Ван предложил Хуа Яньфаню обучить его чтению. Как можно было отказаться от такого предложения? Со следующего дня они приступили к занятиям.
Вместе с умением читать пришло и письмо. Мальчик впитывал знания, словно сухая земля дождевые капли после засухи. Он скрывал свои встречи с дядюшкой Ваном от родителей, убегая каждый день в чайную, где тот его ждал. Родители не волновались, полагая, что сын просто проводит время с друзьями. Лишь мать иногда спрашивала, всё ли в порядке, подозревая, что тот мог влипнуть в передрягу.
Дядюшка Ван приносил разнообразные книги. Они были старыми, потрёпанными, но каждая из них открывала Хуа Яньфаню новые горизонты. В чайной они сидели часами, в тишине или под болтовню других посетителей, попивая горячий и ароматный отвар или воду с уже травянистым привкусом, в которую превращался чай после очередного повторного заваривания. Дядя Ван никогда не говорил о себе, а Хуа Яньфань не задавал вопросов. Может быть, это был богатый господин, странствующий монах или даже сбежавший слуга. Но одно было ясно: дядя Ван знал, как достать всё, что угодно — от денег на чай до древних рукописей и ценных фолиантов.
С приходом грамотности в Хуа Яньфане расцвёл его врождённый талант к поэзии. Он писал стихи, которые звучали как музыка, словно песни о былых временах. Дядя Ван говорил, что пять-десять лет, и его творения могли бы соперничать с самыми великими поэтами. Но Хуа Яньфань не стремился к славе. Он просто хотел выразить свои чувства, свои мысли, свои мечты. И каждое новое стихотворение становилось для него маленьким шагом в мир, где всё было возможно.
Новые умения мальчика не остались незамеченными. Его отец, человек торгашевский и дальновидный, сразу понял, что дар может приносить доход. Он начал невесть откуда приносить сборники песен, легенд и даже целых театральных пьес, которые сын зачитывал ему вслух.
Они стали устраивать представления на торговой площади, где привлекали толпы зрителей. Люди щедро платили за возможность насладиться свежими историями. Семья Хуа Яньфаня становилась всё более известной, а их выступления собирали всё больше и больше людей, отбирая публику у местных артистов.
Не все были довольны таким успехом. Некоторые уличные артисты начали плести интриги, пытаясь подкупить или запугать Хуа Яньфаня. Однако его отец, заметив недобрые взгляды, не стал медлить. Он вышел на площадь и, с присущей ему решимостью, отстоял право их семьи выступать на самом лучшем месте. Его сквернословие и крепкие кулаки помогли ему отвоевать участок, где спустя годы вырастет сцена.
В очередной день Хуа Яньфань стоял на пороге чайного дома, в этот раз он хотел выразить благодарность дяде Вану, посвятив ему стихотворение. Но когда он вошел внутрь, его встретило пустое место за их столиком.
На следующий день, затем через два и даже неделю, дядя Ван так и не дал о себе знать. Владелец чайной, помнивший обоих, лишь развел руками, сказав, что больше не видел этого человека с их последней встречи. Хуа Яньфань был в отчаянии. Он так мечтал позвать мужчину на выступление их семьи, где наконец-то разрешили выступать и ему. Теперь же всё казалось напрасным.
Хуа Яньфань потратил целый день, обходя улицы города, но нигде не встретил своего друга. В конце концов, он понял, что дядя Ван, возможно, покинул город. Мальчик догадался, что тот может быть в святилище, ведь когда-то мужчина обмолвился, что ему нравится туда приходить.
Мальчик медленно пробирался через бамбуковые заросли, тревожно озираясь по сторонам. Он плохо запомнил дорогу, отчего боялся заплутать, к тому же в памяти всплывала встреча с демоном. Вдруг и здесь обитает кто-то из потустороннего мира? Из-за высоких стеблей было видно лишь верхушку Яотянь, так что Хуа Яньфань старался не сводить с нее глаз, чтобы не потерять единственный ориентир.
Но вот, наконец, он нашел нужную тропинку и, словно освободившись из плена, побежал к святилищу. Его сердце билось быстрее, а взгляд был прикован к чему-то белому, что маячило вдали. Это был дядя Ван, который, как надеялся мальчик, медитировал на этом холме. Хуа Яньфань ускорил шаг, почти перешел на бег, но когда он выскочил из зарослей, его сердце сжалось от разочарования.
В небо взмыл журавль, унося с собой последнюю надежду о встрече с мужчиной. Мальчик остановился, тяжело дыша, и его взгляд упал на святилище. Он медленно поднялся по каменным ступеням, гадая, приходит ли дядюшка Ван сюда в самом деле.
У одной из колонн он заметил трещину. Его глаза загорелись, и он, не раздумывая, вытащил из-за пояса стянутые вместе бамбуковые дощечки. Он осторожно вложил их в трещину, надеясь, что когда-нибудь дядя Ван найдет это послание. Хуа Яньфань не знал, когда это произойдет — сегодня, через неделю, через год, но верил, что однажды эти строки найдут отклик в сердце человека, который так много для него значил.
***
— Вот так я и научился читать, — тихо сказал Хуа Яньфань. Он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь вновь погрузиться в те мгновения.
Музыкант перевернул страницу сборника, едва касаясь её. Он боялся порвать и без того хлипкую бумагу. Его взгляд скользнул по строкам, и он тихо добавил, улыбнувшись:
— Я не помню то стихотворение, но уверен, что сейчас мне было бы стыдно за него.
Фу Дунси замер, оставив на бумаге незаконченный штрих, отложил кисть в сторону. Он вытащил из рукава веер и раскрыл его, как будто надеялся, что белый тигр подскажет ему ответ. Дыхание юноши стало прерывистым, он прикусил губу, словно пытаясь сдержать что-то, рвущееся наружу.
— Фу Дунси, — голос Хуа Яньфаня был мягким, но в нем звучала настойчивость, — тебя ведь что-то связывает с Бяньдун-цзюнем?
Юноша вздрогнул, как будто невидимая рука коснулась его души. Его взгляд метался между Хуа Яньфанем и величественным тигром, который, казалось, наблюдал за этой сценой с холодным безразличием. Он сжал веер так крепко, что костяшки его пальцев побелели, словно он пытался удержать в себе бурю эмоций, готовую вырваться наружу. В этот момент он стоял на краю пропасти, выбирая между правдой и молчанием, между тем, чтобы раскрыть свои тайны, и тем, чтобы снова попытаться скрыть их под маской равнодушия.
Фу Дунси глубоко вздохнул. Его пальцы дрожали, когда он вновь взял кисть и дописал иероглиф.
— Ты прав, — произнёс он, обмакнув ворсовый кончик в тушь. — Есть то, что меня с ним связывает. Глупо продолжать пытаться утаить это. Однажды я тебе всё расскажу, но не сегодня...
Хуа Яньфань кивнул, как будто ожидал этого ответа. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубокая задумчивость, словно он пытался проникнуть в самую суть слов Фу Дунси. Он протянул руку, взял одну из страниц сборника и начал диктовать размытые строки, словно неоднозначного разговора только что не было.
Ночь окутала резиденцию тёмным покрывалом, когда Фу Дунси и Хуа Яньфань завершили работу над книгой. После суток без сна музыкант едва держался на ногах от усталости. Вернувшись в комнату, он рухнул на диван и мгновенно погрузился в сон. Фу Дунси, не раздеваясь, лежал в полной темноте, уставившись в потолок, где тьма казалась живой и дышащей. Его мысли, как беспокойные призраки, метались в голове, преследуя его опасения. Особенно его тревожило послание, оставленное Хуа Яньфанем в святилище.
Было ли разумным отправляться в бамбуковую рощу в этот час? Разве не лучше дождаться рассвета? Но что-то внутри него, словно невидимая сила, толкало его вперёд. Он не мог оставаться здесь.
Тихо, как вор, Фу Дунси покинул двор.
Бамбуковая роща в ночи преобразилась до неузнаваемости, став пугающей и таинственной. Сквозь густую листву пробивался лунный свет, превращая бамбуковые стебли в пугающие силуэты. Они раскачивались, издавая зловещий скрип, словно по дороге мчалась старая телега. Листья шелестели, как тихий плач неведомых существ или отдаленный шум дождя.
Фу Дунси осторожно пробирался через чащу, ступая по влажной, скользкой земле. Его шаги были бесшумны, но он чувствовал, как каждый звук, словно раскат грома, эхом разносится по темноте, нарушая покой этого места. Ему казалось, что сам лес прислушивается к его движениям, затаив дыхание в ожидании угрозы.
Собрав духовную энергию в ладони, Фу Дунси сосредоточился и создал маленький огонек на ней, осветив путь в кромешной тьме. Будь его воля, он бы помчался вперед, но понимал, что рощу давно никто не тревожил. Тропа заросла настолько, что легко можно было сойти с нее и затеряться в сплошной стене бамбука.
Наконец Фу Дунси вышел к святилищу. Его сердце пропустило удар. Он не был здесь много лет. Время, казалось, начало течь иначе, как и мысли в его голове. Он пытался вспомнить, но прошлое ускользало, оставляя лишь обрывки воспоминаний.
Крыша окончательно прогнила и обвалилась, оставив лишь балки, напоминающие о её былом величии. Каменная лестница, когда-то ведущая к алтарю, исчезла, поглощённая землёй. Холм, на котором стояло святилище, утонул в бамбуке, и теперь к нему было невозможно подобраться. Стебли в чжан высотой преграждали путь, словно стражи, охраняющие древнюю тайну.
Фу Дунси вытянул руку, и в ладони появился меч. Простой, ничем не примечательный клинок, без резных рукоятей и украшений. Но в этом мече таилась сила, способная пронзить тело дракона. Впрочем, вспоминать об этом не хотелось.
Вырубив себе путь сквозь бамбуковые заросли, юноша наконец добрался до святилища. Он осторожно перешагивал через гнилые доски и ветки, стараясь не провалиться к алтарю, похороненному под обвалившейся крышей.
Внезапно он заметил щель в одной из колонн. Она была скрыта за слоем паутины, но выглядела достаточно большой, чтобы в неё можно было заглянуть. Фу Дунси протянул руку и почувствовал, как его пальцы скользнули по бамбуковым дощечкам. Он вытащил их и внимательно осмотрел.
Время не пощадило их: трещины, разломы, сгнившие нити превратили их в хрупкую стопку палочек, на которых едва можно было различить следы иероглифов. Но для Фу Дунси это было сокровищем.
Дорога домой казалась мгновением. Юноша мчался, не оглядываясь, его шаги были стремительными, как ветер.
Влетев в покои, он сразу же направился в свою комнату. Хуа Яньфань так и лежал на диване. Его дыхание было ровным, но иногда казалось, что он беспокойно ворочается во сне.
Фу Дунси подошел к столу, зажег свечу и аккуратно разложил дощечки с иероглифами. Его пальцы нежно касались шершавой поверхности дерева, пытаясь на ощупь понять написанное.
Он долго сидел, пытаясь сложить перепутавшиеся строки в стихотворение. Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь щели в занавешенных окнах, он собрал все воедино и прочитал то, что должен был прочесть ещё десять лет назад.
Теперь он был готов. Готов доверить Хуа Яньфаню свою тайну. Тайну, рожденную из дружбы, уважения, веры и бесконечной благодарности. Тайну, которую он хранил в себе все эти годы, не подозревая, что в этих землях есть человек, который еще помнит о Бяньдун-цзюне.
«Богатые земли раскинулись всюду,
Снизошло благословение на край
Для уставшего, бедного люда.
Кто же причиной тому, угадай?
Сын необъятных полей и лесов,
Постигший тайну небес и цигун.
Птица летит, бежит кот-крысолов,
В каждом звере таится Бяньдун.
Не слыхал ты легенд и историй?
Я поведаю, поверишь как в быль.
Неси веру средь рек и предгорий,
Пока из тела не выйдет ковыль».