Том 2. Глава 47. Сизая дымка приходит с востока.
В названии используется идиома 紫气东来 (zǐ qì dōng lái), что означает благоприятное предзнаменование, перемены к лучшему или наступление светлой полосы.
Фу Дунси пообещал найти для Хуа Яньфаня более пригодное место ночлега, но пока молодому человеку пришлось довольствоваться диваном в гостевой комнате. Тяжело не согласиться, что это было куда лучше, чем спать на соломе в сыром сарае, где холод пробирал до костей. Однако сон совсем не шёл. Голова гудела от мыслей. Молодой человек всё ворочался в постели, но больной разум не пускал его в мир грёз.
Под утро, когда небо посветлело, пускай солнце еще не показывалось, Хуа Яньфань оставил попытки уснуть. Он поднялся и, одевшись, вышел в прихожую. Сапог или хотя бы тростниковых башмаков для него не нашлось, так что он босиком тихо скользнул к тяжёлым дверям. Приоткрыв их, он замер, прислушиваясь к тишине покоев госпожи. Затем, стараясь не издавать ни звука, вышел на крыльцо. Утренний воздух был прохладным и свежим, отчего придавал заряд бодрости.
Покои госпожи располагались неподалёку от сада, который, несомненно, манил к себе своим очарованием. Здесь деревья сменяли друг друга в период цветения, создавая живописную картину, которая радовала глаз пёстрыми оттенками круглый год. Орхидеи, пионы и ирисы напоминали искусную мозаику. А где-то, прячась среди миниатюрных сосен, возвышались ростки бамбука, добавляя травянистые нотки в аромат душистой смолы.
Сад и двор разделяла изящная резная ограда. Казалось бы, ничего не стоило перепрыгнуть через неё, и Хуа Яньфань так и поступил. Он не хотел идти до входа, опасаясь встретить кого-то, кто мог помешать его планам. Утро только набирало силу, но мало ли кто уже не спал.
Музыкант огляделся, его взгляд скользил по низкой траве, усыпанной росой, и цветущим кустарникам. Надо было заранее узнать у госпожи, где именно она отдыхала, когда потеряла книгу.
Вдали Хуа Яньфань заметил крытый павильон с двухъярусной крышей, украшенной деревянными статуями фениксов. Этот павильон, рассчитанный на десять или даже больше человек, своим утонченным видом, резными перилами и обитыми скамьями наверняка был местом для приема гостей и праздных бесед.
Но молодой человек помнил, что было ещё одно место. Некая медитативная беседка, больше напоминающая тайный уголок для размышлений и созерцания. Разве что побывал он там в момент, когда Мо Шидун заставил его сквозь боль играть на баньху. Он не помнил её точного расположения, но сад, хоть и был большим, не казался бесконечным. Пройти его насквозь было не такой уж непосильной задачей.
Молодой человек углубился в сад, следуя узкой дорожкой, которая терялась в густой тени деревьев. Вдали от людских глаз не было нужды красться, как кошка, так что можно было полюбоваться окружающей красотой.
Деревья хранили дыхание ночи, их прохладный воздух обволакивал, словно шелк, и молодой человек, наслаждаясь каждым вдохом, чувствовал, как утренний свет пробуждает его душу. Трава, растущая по краям тропинки, мягко касалась его ног, и он не мог удержаться от непреодолимого желания улечься в неё.
Хуа Яньфань сошел с тропинки и направился к островку сливовых деревьев. Их ветви, покрытые росой, сверкали, словно хрустальные. Молодой человек ступал осторожно, но все же чуть не угодил в канаву, скрытую среди кустов.
Добравшись до подходящего места, он опустился на траву и взглянул на небо. Оно казалось бесконечно высоким, словно огромный купол, сотканный из звездной пыли. В ветвях неожиданно запела птичка, как будто, заметив невольного слушателя, решила выступить с тоскливой балладой. Аромат спелой сливы витал в воздухе, ветер трепал волосы Хуа Яньфаня, но он не мог вдоволь насладиться единением с природой. Внутри него бушевала буря, которую ничего не унимало. Горечь утраты поедала изнутри, а он не мог её даже разделить с единственным оставшимся близким человеком. Музыкант посмотрел в небо, что уже погрузилось в багровые оттенки. А ведь где-то под ним был Мяо Хаоюй.
«Интересно, он думает обо мне?»
Прошло столько времени, а он так и не смог смириться с болью, терзающей его сердце. Он не позволял себе думать о господине, но это было бесполезно. Каждый раз, когда его мысли возвращались к нему, сердце сжималось от тревоги. Он боялся, что Мяо Хаоюй погиб, что его больше нет.
Господин был талантливым мечником, но даже самый искусный воин не сможет выжить в толпе врагов и исцелить тысячи ран. Хуа Яньфань боялся за него, за его жизнь, за его будущее. Он боялся, что никогда больше не увидит его янтарные глаза, не почувствует тепло его рук, не вдохнёт аромат трав и масел, который всегда сопровождал господина.
Музыкант облизнул губы, пытаясь успокоиться, но это не помогало. «Не думай, не думай, не думай», — повторял он про себя, но слова не могли избавить от пугающих образов разума.
Каждый день он жил со страхом, что та встреча была последней. Глупо было надеяться на совместное будущее, но он не мог избавиться от мысли, что хочет быть рядом с господином. Видеть его, слышать, чувствовать присутствие.
Он скучал по нему так сильно, что это было почти невыносимо. Но молодой человек знал, что ничего не может изменить. Он мог только ждать и надеяться, что однажды они встретятся вновь.
Вдруг дорожка ожила. Приглушенные шаги эхом разнеслись по тенистому саду, а едва слышимый голос становился все отчетливее.
Хуа Яньфань замер, прижавшись к земле. Его сердце билось в такт с шелестом травы. Он укрылся за густой ширмой из зелени, прячась в двух чжанах от тропинки. Но этого было достаточно, чтобы различить силуэты и уловить обрывки разговора.
Старые знакомые. Это осознание пронзило, как ледяной клинок.
Впереди шел Мо Шидун. Его одежда была все той же, как и в ночную встречу, но теперь выдавала, что господин провел бессонную ночь. Волосы его растрепались, лицо было бледным, а глаза — беспокойными. Он нервно обмахивался веером, несмотря на прохладный ветерок, гуляющий по саду.
За ним следовал Жу Сань. Его присутствие всегда ощущалось, как скала в бушующем море. Он шел с таким видом, будто весь мир ему безразличен. Огромный, угрюмый, с тяжелым взглядом. Но сегодня в его облике была какая-то особая усталость, которая не бросалась в глаза, но все же была заметна.
Хуа Яньфань затаил дыхание, вслушиваясь в чужой разговор и жадно впитывая каждое слово.
— Господин, Вы всегда можете извиниться, — устало сказал Жу Сань.
— Извиниться?! — вскрикнул Мо Шидун, в мгновение перейдя на злой шёпот: — Ты в своем уме? Чтобы я извинялся перед этим... отбросом?!
На последнем слове его голос сорвался, как сухая ветка, треснувшая под натиском ветра. Он огляделся, словно ища нежелательных свидетелей. Хуа Яньфань закрыл глаза, будто это могло скрыть его присутствие, а его сердце от напряжения застучало, как барабан.
— Господин, — Жу Сань остановился, как будто наткнулся на невидимую стену. — Я знаю Вас с самого детства. Вижу, что Вас мучает совесть. Вы не вернёте прошлое, но, признав вину, Вам станет легче.
Мо Шидун фыркнул и развернулся к своему собеседнику. Его глаза горели, как два раскалённых угля, готовые испепелить любого, кто осмелится встать у него на пути.
— Ничего меня не мучает, — процедил он сквозь зубы. — Это был несчастный случай. Я не при делах.
Хуа Яньфань не верил своим ушам. Его сердце, только что бившееся в бешеном ритме, замерло, как будто остановилось. Неужели они говорят о нём? Этот холодный, безжалостный человек, которого все боялись, сожалеет о случившемся?
Жу Сань понизил голос:
— Если бы это было так, Вы бы давно были в своих покоях, а не бродили по резиденции ночь напролёт.
Мо Шидун замер, как будто его ударили. Его лицо исказилось в негодовании. Но он быстро взял себя в руки и, бросив недовольный взгляд на Жу Саня, направился дальше по дорожке.
— Хотел хоть отвлечься за чтением, — с горечью сказал он и вскинул руками, — а это оказались стихи моего нерадивого братца, который, поди, уже давно сгинул где-то в горах.
Жу Сань, казалось, не ожидал такой реакции. Его уверенность, которая только что была столь велика, внезапно уступила место растерянности.
— Господин Мо Жаою — талантливый военный, — тихо, но твердо произнес мужчина. — Вам стоило вернуть книгу госпоже Мо хотя бы из уважения к своему старшему брату.
Хуа Яньфань вновь ощутил странную смесь эмоций. Если бы не безумные приказы Мо Шидуна, Жу Сань мог бы показаться ему достойным человеком. В его поведении явно прослеживалась не только грубая сила, но и искра разума. Однако сейчас Хуа Яньфаня удивляли не столько слова Жу Саня, сколько поведение Мо Шидуна.
Он всегда представлял господина как бессердечного негодяя, лишенного уважения к людям. Но теперь, услышав его признание, хоть и завуалированное, Хуа Яньфань начал сомневаться. Вина? В этом жестоком человеке? Это казалось немыслимым.
Но даже если бы Мо Шидун извинился, это не вернуло бы ему мать. Молодой человек почувствовал странное облегчение от того, что господин не станет унижаться перед ним, прося прощения.
«Хорошая попытка, Мо Шидун», — подумал музыкант. — «Но для меня ты навсегда останешься животным».
Господин недовольно цокнул языком и взмахнул веером с такой силой, что тот едва не вырвался из его рук.
— Когда это ты в проповедники заделался? — огрызнулся он, сверкая глазами. — Сама оставила, сама и заберет. Мне и без того есть чем заняться, нежели бегать за дурой на сносях!
Господин ускорил шаг, направляясь к выходу из сада. Жу Сань поспешил следом. Всю ночь он не сомкнул глаз, терзаемый беспокойством за Мо Шидуна. Его глаза пылали гневом, а кулаки были сжаты, словно он готовился к схватке. Казалось, господин чувствовал это напряжение, и его слова, обычно острые и едкие, звучали более сдержанно.
Создавалось впечатление, что Мо Шидун, несмотря на свою дерзость и непокорность, вызывал у мужчины странную, почти отеческую привязанность. Он был всего лишь слугой, но для господина стал чем-то большим — словно дядей или даже близким другом.
Хуа Яньфань наблюдал за ними из своего убежища, пока они не скрылись из виду. Теперь он убедился, что книгу действительно забрал Мо Шидун. «Вот же стервец, даже не подумал вернуть её госпоже», — подумал он с негодованием. Но в глубине души молодой человек понимал, что это ему только на руку.
Теперь у него появился шанс отблагодарить Мо Яньлинь. Конечно, он не собирался использовать это как средство для завоевания её расположения, но доставить ей радость было бы приятно. Он тихо усмехнулся, представляя, как она будет счастлива, получив книгу обратно.
Молодой человек подорвался с места и устремился туда, откуда возвращались Мо Шидун и Жу Сань. Впереди, среди листвы, мелькнула шестигранная крыша с изящно загнутыми краями. Это была небольшая беседка с узкими лавочками, укрытая тенью раскидистых деревьев. Вокруг неё были высажены миниатюрные сосны, а вьюнки, обвивающие колонны, добавляли уюта.
Хуа Яньфань на мгновение остановился, представляя, как мог бы сесть здесь с баньху и создать что-то особенное. Возможно, не великое, но трогательное и душевное. Он вытянул руки, словно подбирая невидимые ноты, и вдруг заметил на одной из лавочек забытый сборник. Книга выглядела потрёпанной и печальной, её страницы, влажные от росы, словно оплакивали свою несправедливую судьбу.
Молодой человек осторожно взял сборник в руки и почувствовал, как его сердце сжалось от жалости. Страницы были помяты, некоторые из них порваны, а текст расплывался, будто пытался скрыться от глаз. Хуа Яньфань бережно отряхнул книгу и, не удержавшись, провёл пальцем по одной из строк, словно пытаясь вернуть ей ясность. Он аккуратно убрал книгу за пазуху и пошел прочь.
Солнце уже поднялось из-за горизонта, а со стороны двора раздавались отдаленные голоса, лай собак и звуки инструментов. Резиденция Мо встречала новый день, ничем не отличающийся от предыдущего.
Когда музыкант вернулся к покоям Мо Яньлинь, его встретил Фу Дунси. Юноша стоял на крыльце, как герой легенд: белоснежные одеяния сияли, как утренний снег, прическа была безупречна, а осанка — идеальна. Его лицо было хмурым, взгляд скользил по сторонам, словно он искал что-то важное. Но стоило ему заметить Хуа Яньфаня, как черты лица Фу Дунси смягчились, а в глазах мелькнула тень нежности, напоминающая о детской беззаботности.
— Где ты был, Волк? — с живостью спросил он, подмигнув музыканту.
Хуа Яньфань вздрогнул. Волк... Кто-то уже называл его так... Но мысль ускользнула, как песок сквозь пальцы, и он, улыбнувшись, ответил:
— Я нашел кое-что! — с этими словами он достал из-за пазухи потрепанную книжицу.
Фу Дунси взглянул на сборник, и его лицо омрачилось.
— Да... — протянул он, — дело плохо.
Музыкант кивнул, но в его голове уже созревал план.
— Может, переписать? — предложил он.
Юноша лишь пожал плечами, а в его глазах мелькнула искра сомнения.
— Надо спросить у госпожи Мо. Все-таки этот сборник сделан лично её супругом.
Хуа Яньфань спрятал книжицу обратно. Фу Дунси был прав, но в словах капитана было нечто большее, чем просто строки на пергаменте. Это была история, что хранила самое сокровенное. А сейчас был велик риск, что тушь могла размазаться, и страницы превратились бы в бессмысленные пятна.
— Госпожа уже проснулась? — спросил музыкант.
— Да, — ответил Фу Дунси, его голос звучал торжественно. — Скоро ты ее увидишь. Но прежде у меня для тебя есть небольшой подарок.
Хуа Яньфань удивленно поднял брови.
— Пойдем, — юноша пригласил его внутрь, а сам в одно мгновение исчез из прихожой в соседней комнате.
Не успел музыкант переступить порог, как Фу Дунси уже выскочил к нему, держа в руках баньху. Инструмент, казалось, ожил, его струны вибрировали в предвкушении, а корпус излучал мягкий свет, словно радовался воссоединению с хозяином.
У Хуа Яньфаня замерло сердце. Вот он! Целый! Конечно, не учитывая сломанного крыла птицы на колке.
— Откуда? — спросил он, расплывшись в улыбке.
Фу Дунси прищурился, как довольный кот.
— Не поверишь, — начал он, словно сам удивляясь своим словам, — Жу Сань только что принес. Я поэтому и искал тебя. Не знаю, то ли господин Мо решил избавиться от ненужной вещи, то ли совесть проснулась. Какая бы ни была причина, тебе надо быть благодарным, что он его не выкинул.
Баньху будто сам прыгнул в объятия Хуа Яньфаня, как верный друг после долгой разлуки. Хотя таковым он и являлся. Инструмент был утешением, спасением и зеркалом души. С ним можно было убежать от боли, поделиться радостью и заново прожить мгновения, которые остались лишь в памяти.
Хуа Яньфань прижал баньху к груди, ощущая, как его струны шепчут о том, что всё будет хорошо. Фу Дунси был прав: неважно, какая была причина, главное, что музыкальный инструмент снова у своего хозяина. Но в глубине души молодого человека закрадывалась мысль, что в этом жесте могло быть что-то большее. Может, это было извинение от Мо Шидуна? А если и не так, эта мысль грела сердце, придавая веры в то, что даже у самых отъявленных мерзавцев есть свои слабости.
После Фу Дунси позвал Хуа Яньфаня в комнату, в которой он вчера готовил лекарство. На первый взгляд, здесь было всего лишь одно помещение, но, приглядевшись, можно было заметить, что в углу скрывался проход в небольшую спальню.
— Тетушки предложили освободить чулан на первом этаже, — начал Фу Дунси, глядя на молодого человека с легким любопытством. — Но я подумал, что ты не будешь против моей компании?
Хуа Яньфань замер на мгновение, не ожидая такого вопроса.
— Что ты, я даже рад, — ответил он искренне, — хотя мог бы спросить, не стесню ли я тебя? Ведь ты жертвуешь своим уединением ради меня...
В глазах Фу Дунси промелькнула тень грусти, но он тут же улыбнулся.
— Наоборот, мне... — юноша замолчал, подбирая слова, — даже одиноко, наверное?
Молодой человек прошел в комнату и присел на старенький диван, положив рядом баньху.
— Я бы сказал «располагайся», но, — усмехнулся Фу Дунси, — располагать тебе нечего, кроме себя.
Повисла неловкая пауза.
Хуа Яньфань изогнул брови и многозначительно посмотрел на юношу, тот в свою очередь стушевался и предложил:
— Посиди тут, я зайду пока к госпоже, — после чего исчез в проходе.
Молодой человек обвел взглядом помещение. От комнаты со столом, которую Хуа Яньфань мысленно прозвал кабинетом, спальню отделяла плотная ткань. Даже аромат сухоцвета не мог просочиться сквозь нее.
Здесь царил запах затхлости, тяжелый и удушливый. На узком подоконнике лежал внушительный слой пыли, который в свете утреннего солнца напоминал махровое покрывало. Такая же участь постигла и бамбуковую тумбу в углу комнаты, где стояла пустая глиняная ваза, покрытая паутиной.
Диван у одной стены, на котором и сидел музыкант, был обит потертой тканью, а на ней лежали несколько книг, явно давно не открывавшихся. Вдоль другой стены тянулся топчан с соломенным тюфяком, небрежно прикрытым тонким одеялом. На нем торчала подушка, которая, казалось, не знала, что такое свежесть.
Хуа Яньфань видел такие постели в домах жителей, как здесь говорили, «неблагополучной» части города. Но Фу Дунси пользовался уважением среди слуг, и госпожа ценила его. Так почему же его спальня выглядела так, словно здесь жил деревенский старик? Хоть кур запускай!
Молодой человек хотел задать вопрос насчет этого беспорядка, но передумал. Возможно, у Фу Дунси были свои причины для такого образа жизни. Кто знает, какие тайны скрывались за этой небрежностью?
Снаружи раздались тихие шаги. Через мгновение в комнату вернулся юноша, неся в руках миску с какой-то темной жидкостью.
— Госпожа позавтракает и примет тебя, — произнес он, не поднимая глаз. — А пока, — он что-то помешивал деревянной палочкой, — я займусь твоими ранами. Как твоё самочувствие?
Хуа Яньфань настолько привык к постоянному чувству боли, что уже не обращал на него внимания. К тому же вчерашние побои казались незначительными на фоне проблем с руками.
— Не жалуюсь, — пробормотал он, натянув улыбку.
Юноша кивнул и начал снимать повязки. Его движения были быстрыми, но аккуратными. Гематомы, которые покрывали все тело Хуа Яньфаня, по-прежнему были заметны, но после вчерашней мази они значительно уменьшились.
— Как ты умудрился попасть под ритуал демонического перерождения? — с недоумением спросил Фу Дунси, осматривая руки музыканта.
Хуа Яньфань вздрогнул. Он не мог поверить своим ушам.
— Демонического перерождения? — повторил он, его голос был едва слышен, словно он боялся, что если произнесёт это вслух, то произойдет что-то плохое.
Мяо Хаоюй ранее предположил, что это проклятье, но теперь, когда Фу Дунси говорил с такой уверенностью, Хуа Яньфань начал задумываться. Получается, они угодили в нечто большее, чем просто лес, наполненный духами?
Фу Дунси хмыкнул, поставив миску с лекарством на подлокотник дивана, и начал распределять из неё кашицу палочкой по ранам музыканта.
— Чтобы неупокоенной душе достичь конечной демонической формы, нужно провести ритуал, — начал он. — У трех жертв будущий демон забирает зрение, слух и голос посредством нитей, сотканных из чистой тёмной энергии. Место проведения обряда становится гранью между мирами, изобилующей инь. Если его, конечно, подпитывать.
Хуа Яньфань слушал, не отрывая глаз от Фу Дунси. Его сердце колотилось, как бешеное, а в голове крутились мысли. Он не мог поверить, что действительно мог оказаться в центре чего-то столь древнего и страшного.
Фу Дунси замолчал, оценивая проделанную работу, а после бережно начал накладывать повязки на раны.
— Ты угодил в такое, — продолжил он, — и чуть не стал очередной жертвой. Если бы ты позволил нитям тебя связать, то стал бы его частью и новым источником жизненной энергии. Так что, чем бы ты там ни занимался, тебе невероятно повезло вырваться оттуда.
Хуа Яньфань молчал, его взгляд был полон недоумения и тревоги. Как Фу Дунси понял всё это лишь по его ранам? Он не знал, как реагировать на услышанные слова. Но одно музыкант понимал отчетливо: он больше никогда не вернется в тот лес.
В его сознании, как мозаика, начали складываться фрагменты. Три девушки, исчезнувшие без следа, стали жертвами демонического ритуала! Он же с Мяо Хаоюем пересекли невидимую грань и оказались в ловушке. Хуа Яньфань почувствовал, как по спине пробежали мурашки, словно ледяные пальцы коснулись его кожи.
— Судя по всему, ты оказался на территории высшего демона, — заметил Фу Дунси. — Он наверняка живет уже пару веков, если не больше.
— Откуда ты это знаешь? — Хуа Яньфань задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.
Фу Дунси вздохнул, его глаза на мгновение затуманились, словно он погрузился в свои мысли.
— Какая разница? Важно то, что делать дальше, — он попытался сменить тему. — Но, к сожалению, возможностей у нас немного.
— Признайся, — Хуа Яньфань задал ещё вопрос. — Ты совершенствующийся? Может, даже бывший монах?
Фу Дунси вздрогнул, словно его застали врасплох. Его дыхание стало едва заметным, словно он боялся, что его слова могут разлететься по воздуху и достичь чужих ушей.
— Можно сказать и так, — произнес он тихо, почти шепотом. — Но... прошу, никому об этом не говори.
Хуа Яньфань кивнул, хотя его мысли метались, словно беспокойные птицы в клетке. Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то гораздо большему, чем просто тайна, скрытая за прошлым юноши.
Вчерашние события оставили между ними нить доверия, тонкую, как паутина, но прочную, как сталь. Фу Дунси был добр и любезен, при этом не требуя ничего взамен. По этой причине Хуа Яньфань готов был унести любую тайну юноши в могилу, даже если она окажется не самой безобидной.
Когда Фу Дунси закончил с повязкой, он осторожно коснулся рук Хуа Яньфаня. В этот момент молодой человек почувствовал, как по его венам разливается тепло, словно жидкое солнце. Боль, терзающая его руки, начала утихать, уступая место странному, но приятному ощущению покоя.
— Считай, раны на всю жизнь, — сказал Фу Дунси и взял пустую мисочку. — Не снимай эти повязки на долгое время. Позже я наложу заклинание, вот только мне нужно будет подготовиться к его исполнению. — Он перевел взгляд на музыканта и добавил: — Развеять технику невозможно, как ни старайся.
Хуа Яньфань поклонился. Он был поражен тем, что Фу Дунси оказался не просто знатоком лекарственных трав, а настоящим целителем!
— Благодарю тебя, — сказал он искренне. — Я, честно говоря, думал, что в скором времени потеряю обе руки, как минимум левую.
Фу Дунси игриво улыбнулся, его лицо озарилось светом, который, казалось, исходил изнутри.
— Я не позволю этому случиться, — заявил он с важным видом. — Госпоже нравится твоя музыка, а моя прямая обязанность — радовать госпожу!
***
Мо Яньлинь сидела в уютной гостевой комнате, залитой мягким утренним светом. Её изящные пальцы бережно касались поверхности дорогой шкатулки, принесённой одной из тётушек. Шкатулка сияла, словно маленькая сокровищница, но мысли Мо Яньлинь были где-то далеко от её блеска.
Хуа Яньфань, с неловкой улыбкой на лице, осторожно переступил порог комнаты. Он поклонился, а затем протянул ей сборник стихов, который держал в руках.
— Доброе утро, госпожа Мо, — тихо произнёс он, стараясь не нарушать её задумчивость.
Мо Яньлинь подняла глаза и увидела знакомые страницы. Её лицо озарила тёплая улыбка.
— Какое счастье! Где ты его нашёл? — спросила она, её голос дрожал от волнения.
Она взяла сборник и начала бережно перелистывать страницы. С каждым мгновением огонь, появившийся в её глазах, угасал. Хуа Яньфань замер, не зная, как начать разговор о том, что книгу утащил Мо Шидун, но в последний момент всё же решил промолчать.
— В беседке, — наконец сказал он, стараясь говорить непринужденно. — Наверное, его унесло ветром, а кто-то нашёл и вернул обратно. Он сильно отсырел, и я думаю, что его стоит переписать, чтобы сохранить слова Вашего супруга.
Мо Яньлинь вновь подняла на него глаза, вот только теперь они были полные слёз.
— Переписать? Но он так старался... — прошептала она, проводя пальцем по странице со смазанным текстом. — Видно, придётся, — вздохнула она, задержав взгляд на почерневшей коже на кончике пальца. — Если все стихи превратятся в кляксы, я себе этого не прощу.
Госпожа прищурилась, пытаясь разобрать строки.
— Ох, будет нелегко, — сказала она и прикусила нижнюю губу. — Не могу понять, это «безмятежный» или «играть»?
Хуа Яньфань подошёл ближе и внимательно вгляделся в текст. Через некоторое время он уверенно ответил:
— «Безмятежный». Здесь по звукописи подходит.
Лицо Мо Яньлинь озарилось радостью. Она схватила молодого человека за руки и затрясла их, словно изображая танец.
— Точно! Если ты музыкант, то и в стихах понимаешь. Ты сможешь восстановить их? — спросила она с надеждой в голосе.
Хуа Яньфань опешил, но такая перспектива показалась ему даже волнительной.
— Смогу, — твёрдо ответил он.
Мо Яньлинь захлопала в ладоши и воскликнула:
— Прекрасно, прекрасно! Я попрошу выделить тебе рабочее место! Фу Дунси поможет, он силён в каллиграфии!
— Могу сегодня же приступить, — Хуа Яньфань улыбнулся, подхватывая её энтузиазм.
Госпожа даже не подозревала, кто когда-то учил её супруга писать стихи. Какой из Хуа Яньфаня учитель, если он не разберётся в поэзии собственного ученика?