Том 2. Глава 45. Господин «Опора Поколений».
Прошло пару месяцев с того дня, как впервые мать навестила Хуа Яньфаня. Музыкант, изначально далекий от изысканной жизни, не мог и представить, что его существование так стремительно сведётся к борьбе за выживание.
Мо Шидун отдал приказ: не кормить своенравного слугу. Тех, кто осмеливался протянуть несчастному хотя бы плошку воды от риса, ожидало суровое наказание.
Жу Сань приносил музыканту объедки раз в три дня. Хуа Яньфань с трудом проглатывал скудную пищу, давился и кашлял. Но заставлял себя есть, чтобы не умереть голодной смертью.
От сострадающих слуг никого не осталось. Каждый провожал музыканта сочувствующим взглядом, когда очередной раз Мо Шидун устраивал пленнику пытку, но никто не решался даже заикнуться. Из-за ежедневных избиений Хуа Яньфань боялся, что подарок Мяо Хаоюя повредится, поэтому спрятал его в сарае, положив его в ямку, которую бережно закопал и прикрыл небольшим камнем.
Госпожу Мо и Фу Дунси он больше не видел. Только загадочная сестричка Ло приходила к нему. Как неожиданно появлялась она, так же внезапно просовывала в щель что-то съестное и тут же исчезала. Молодой человек даже не успевал поблагодарить.
Каждый день был для него испытанием. Он чувствовал себя одиноким и забытым в этом мрачном месте, но не сдавался. Ведь надежда на свободу всё ещё жила в его сердце.
И вот Хуа Яньфань снова оказался в саду. Деревья радовали глаз густой зеленью, птицы заливались звонкими трелями, а вдоль тропинки витал терпкий аромат свежесваренного чая. На плетёном кресле у стола сидел Мо Шидун, погружённый в чтение сборника стихов.
Волосы, уже отросшие до плеч, скрывали лицо Хуа Яньфаня, и он не мог разглядеть даже имени автора стихов, что так равнодушно читал его истязатель. Жу Сань тащил музыканта к господину, но тот едва волочил ноги, оттого постоянно спотыкался и заваливался в стороны.
Когда Жу Сань отпустил его, он рухнул на колени, а затем упал на бок, тяжело дыша.
— Чего ты тут разлёгся? Вставай немедленно! — приказал Мо Шидун, но Хуа Яньфань не шелохнулся. Силы покинули его, и ему было всё равно, что будет дальше.
Он закрыл глаза, погружаясь в забытье.
Господин положил книгу на стол и поднялся. Подойдя к музыканту, он сначала пнул его сапогом, а затем перевернул на спину.
Хуа Яньфань посмотрел на Мо Шидуна сквозь спутанные пряди волос. Молодой господин был словно вихрь эмоций — его лицо постоянно меняло выражения, от гнева до раздражения. Эти гримасы искажали его привлекательность, но порой, когда он погружался в свои мысли, черты его лица смягчались. В такие моменты он выглядел спокойным и умиротворённым, будто застывшим во времени, и от него невозможно было оторвать взгляд.
Мо Шидун был знатным господином, и хотя являлся вторым сыном в семье, он вопреки традициям должен был унаследовать управление всем домом Мо. Но что-то в нём бунтовало против судьбы, что-то грызло его изнутри, заставляя выплескивать эмоции столь бурно. Хуа Яньфань задумался: ведь у него были и власть, и деньги, и внешность, и ум — так откуда же в нём столько злобы? Может быть, это была лишь маска, скрывающая что-то более глубокое и сложное?
Мо Шидун склонился над ним, его лицо выражало презрение и насмешку.
Раньше Хуа Яньфань обязательно плюнул бы в него, но теперь слова Мо Шидуна пролетали мимо сознания, не задевая его и не вызывая гнева. Они были пустыми, словно эхо, теряющееся в пространстве.
В сад ворвался стражник. Хуа Яньфань сразу узнал его — это был тот самый здоровяк, с которым он ранее поцапался у ворот. Звали его Ван Чжуй. Он быстро направился к Мо Шидуну, и тот, нахмурившись, встал, поправляя одежду. Казалось, что присутствие музыканта могло испачкать даже воздух вокруг.
Стражник что-то тихо сказал на ухо господину.
— Ещё там? — переспросил он, его глаза заблестели.
Когда они приблизились к воротам, Хуа Яньфань понял, что добром это не закончится. Его мать была здесь, и её появление не предвещало ничего хорошего. Она стояла, словно тень, прислонившись к дереву поодаль ворот, и что-то бессвязно шептала, будто обращаясь к небесам или к судьбе, что так жестоко обошлась с её семьей.
Слуги собрались вокруг, и господин Мо, казалось, не намеревался их разгонять. Напротив, он точно наслаждался происходящим, привлекая внимание собравшейся публики. Люди, ставшие свидетелями очередного злодеяния, боялись даже вздохнуть в его присутствии.
Ван Чжуй прислонил копьё к стене, а затем решительным жестом схватил Хуа Яньфаня под руку. Жу Сань и Ван Чжуй действовали слаженно и уверенно, крепко держа его, чтобы не допустить даже мысли о побеге или попытке сопротивления, как в прошлый раз. Они стояли, словно две скалы, готовые выдержать любые испытания.
— Так-так, что у нас здесь? — спросил Мо Шидун, выходя за ворота. Тишина в ответ лишь усилила его раздражение.
— Вот кого она ждёт.
— Я слышала, она просила взять её в слуги вместо сына.
— Она приходит сюда каждый день, её не первый раз избивает Ван Чжуй.
Молодой человек ощутил, как внутри всё сжалось. Его так давно не выпускали из сарая, что он не мог подойти к воротам. Мать, наверное, уже думала, что его нет в живых, но продолжала сюда ходить… ежедневно!
Хуа Яньфань закрыл глаза, пытаясь сдержать слёзы.
— Мама, уходи! — крикнул он.
Голос сына вернул женщину к реальности.
— Сынок?
Она подняла голову, предвкушая встречу с Хуа Яньфанем. Но перед ней оказался Мо Шидун. Он с презрением глядел на неё и лениво постукивал веером по ладони.
— Упаси Небеса быть твоим сыном, — произнёс он, указывая на молодого человека. — Вот твой щенок.
Женщина застыла от ужаса. Что могло быть хуже для матери, чем узреть своего ребёнка в таком состоянии: грязного, худого, как скелет, избитого, покрытого синяками и ссадинами? Хуа Яньфаню хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы она не видела его таким.
Женщина продолжала умолять, голос её дрожал, но она не сдавалась. Когда Мо Шидун наконец вырвал свое одеяние из её рук, с жестокой ухмылкой он крикнул Жу Саню:
— Избей его, чтобы видела!
Ван Чжуй мгновенно отпустил музыканта, готовый выполнить приказ. Жу Сань замер, всё ещё удерживая Хуа Яньфаня под руку.
— Но, господин… — начал он, взглянув на женщину, — она же…
— Что? — Мо Шидун нахмурился. — Ты что, хочешь ослушаться?
Хуа Яньфань почувствовал, как руки Жу Саня дрогнули. Музыкант ненавидел обоих, но в этот миг он отчаянно желал, чтобы мужчина его не отпускал.
Но Жу Сань отпустил.
Молодой человек рухнул на землю, ударившись головой о порог. Ван Чжуй с наслаждением начал наносить удары, пиная музыканта, как беззащитное животное.
Жу Сань лишь встал сапогом на его спину, прижимая к земле. Хуа Яньфань не мог подняться даже на колени.
— Прекратите! — в отчаянии закричала женщина, заливаясь слезами. — Вы же его убьёте!
Но её мольбы только раззадорили Ван Чжуя. Он схватил копьё и начал истязать музыканта.
— Не убьём, — ухмыльнулся Мо Шидун, сверкнув глазами. — Помойные крысы, увы, живучи.
Мать Хуа Яньфаня, опираясь на свою бамбуковую трость, с трудом направилась к воротам.
— Не надо, — попросил молодой человек, их взгляды встретились. Вдруг Ван Чжуй ударил его сапогом по носу, и боль обожгла кожу. Кровь потекла по лицу, и мир вокруг потемнел. Он снова посмотрел на приближающуюся женщину — и в этот момент Мо Шидун замахнулся веером.
— Мама, — тихо сказал Хуа Яньфань, но его слова утонули в потоке ругани Ван Чжуя.
Женщина не услышала. Удар веера пришёлся ей по голове, и она рухнула на землю.
— Что вы делаете? — всхлипывая, спросила она, кое-как сев. — Вы звери!
Мо Шидун ногой оттолкнул трость, и она откатилась в сторону, но женщина не смогла дотянуться до неё. Он подошёл к Хуа Яньфаню и наступил ему на голову, молодой человек вскрикнул.
— Я убью его, и мне ничего за это не будет, — холодно сказал господин. — Он такой же бесполезный, как ты, и вся ваша нищета, паразитирующая на наших благах! — Он протянул руку Ван Чжую. — Копьё.
Стражник подчинился.
— Напоследок скажи сыночку, как сильно ты его любишь! — Мо Шидун взмахнул копьём, и в этот миг всё будто остановилось. Хуа Яньфань видел, как исказилось от ужаса лицо матери, как она схватилась за сердце.
Он попытался вырваться, но тело будто приросло к земле. Жизнь проносилась перед глазами, но не яркими картинами прошлого, а лишь воспоминаниями о бесконечных скитаниях. Рождённый зверем, им он и должен был умереть. И всё же горька была мысль о том, что обещание Мяо Хаоюю он так и не сдержал.
И в этот момент, словно из ниоткуда, что-то ударило в копьё, заставив Мо Шидуна ахнуть. От неожиданности он взмахнул оружием, и остриё разорвало одежду Хуа Яньфаня на спине, оставив неглубокий след на коже.
— Саоцзы? Ты должна быть в своих покоях! — изумлённо воскликнул Мо Шидун.
Саоцзы (嫂子, sǎozi) — обращение к супруге старшего брата.
Молодой человек приоткрыл глаза и увидел веер рядом с собой.
Хуа Яньфань напряжённо вслушивался в крики, доносившиеся сверху, словно шум далёкого бушующего моря. Они сливались в неразборчивый гул, который оглушал и пугал. Он перевёл взгляд на мать. Она всё так же сидела на земле, но, слегка наклонившись вперёд, с поникшей головой, словно цветок, который вот-вот завянет.
— Мама… — тихо прошептал молодой человек, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.
— Мама! Мама! Мама-а-а-а-а! — захрипел он. Голос его то срывался на крик, то снова затихал, а слёзы, казалось, смешались с кровью, текущей из носа. Она была густой и мерзкой на вкус, но Хуа Яньфань не обращал на это внимания.
Расстояние в каких-то пять шагов казалось бесконечным. Но молодой человек полз, преодолевая боль, чтобы быть рядом с матерью, чтобы защитить её, чтобы хоть как-то облегчить её страдания.
Наконец, его пальцы коснулись её жилистой руки. Тёплая, но такая мягкая... Хуа Яньфань приподнял её голову.
Открытые глаза смотрели на него с застывшим в них ужасом. В них словно отпечатался момент, когда холодное лезвие копья угрожающе приблизилось к голове молодого человека.
Хуа Яньфань отпрянул от матери так резко, будто его пронзило лезвием. Из груди вырвался крик, полный ужаса и отчаяния. Он попятился назад и рухнул на землю, замерев и силясь осознать происходящее. Его взгляд метался из стороны в сторону: на людей, на дорогу, на безжизненное тело матери и снова на окружающих, словно ожидая, что кто-то подскажет ему, что делать.
Дыхание сбивалось, сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В этот момент мир для Хуа Яньфаня рухнул, и он оказался один на один со своей незначительной для других, но необъятной для него трагедией. Один на один со своим страхом и с непониманием того, что будет дальше.
Фу Дунси подбежал к нему и аккуратно взял за окровавленную руку, но душевная рана была так глубока, что боль физического мира казалась ничтожной для музыканта. Казалось, даже если бы Хуа Яньфаню ломали кость за костью, он не издал бы и звука.
Госпожа Мо встала, словно статуя, слезы струились по её щекам, она схватилась за живот, и в её глазах читалась паника. Оглядевшись по сторонам, она искала своих верных служанок, которые всегда были рядом. Тётки, суетясь возле неё, махали руками и кричали что-то вслед удаляющемуся Мо Шидуну. Их движения были быстры и хаотичны, словно они были частью массовки в этой драматичной сцене, вторым планом, который лишь подчёркивал главную трагедию.
Фу Дунси в покоях госпожи Мо помог музыканту смыть кровь и грязь, обработал и перевязал раны. После он заварил травяной чай. Не так много чаев пробовал Хуа Яньфань, но со вкусом этого ничего не могло сравниться. Некрепкий, но ароматный, своим теплом словно согревающий душу. От чая, а может и от пережитого безумия, молодого человека потянуло в сон, и он уснул прямо на диванчике в гостевых покоях Мо Яньлинь. В этой тишине, казалось, сам воздух был наполнен исцелением.
Когда Хуа Яньфань открыл глаза, напротив него сидел Фу Дунси, погружённый в чтение книги, но он тут же оторвался от неё, чтобы взглянуть на музыканта.
— Как твоё имя? — неожиданно спросил юноша.
— Хуа Яньфань.
Молодой человек вздрогнул. Воспоминания о том, что произошло, нахлынули на него волной.
— Мо Шидун… Он убил мою мать! — воскликнул он, пытаясь подняться, но ноги не слушались его.
Хуа Яньфань опомнился. Госпожа Мо! Она же носит ребёнка! Такой ужас не мог не оставить след в сердце будущей матери!
— Что с ней? — судорожно спросил он.
— Так вот, — продолжил юноша, — госпожа Мо сдержала обещание. Она написала письмо старшему господину Мо с просьбой сделать тебя её слугой. Поначалу он не желал отдавать «игрушку» своего сына, но госпожа была непреклонна. Она написала около четырёх посланий. И вот сегодня пришёл ответ: он дал своё разрешение. Слову отца Мо Шидун не может противиться.
— Я благодарен вам, — произнёс музыкант. — Я сделаю всё, чтобы вернуть этот долг. Ты спас мне жизнь, я этого никогда не забуду. Как только я увижу госпожу, так и отблагодарю её. Только попросите, и я сделаю всё.
Хуа Яньфань задумался, прокручивая произошедшее. Слова юноши заставили его усомниться в собственном рассудке.
— Как он мог выбить копьё? — спросил он с улыбкой, словно задавал риторический вопрос. — Посмотри, он довольно хлипкий.
Музыкант поднял глаза, и в его взгляде отразилась борьба мыслей. После слов юноши ему начало казаться, что он сказал какую-то нелепость. Действительно, как веер мог бы состязаться с копьём? Но разве могло это быть плодом его воображения?
Сделав глоток остывшего чая, Хуа Яньфань сказал:
Хуа Яньфань вздохнул глубоко, будто пытаясь унять бурю в душе. Он не ждал другого ответа, но слова всё равно ранили. Хотелось похоронить мать, отдать ей почести, которые она заслужила, но уйти отсюда было невозможно.
Он откинулся на диван, закрыл глаза, словно пытаясь скрыться от реальности. Говорить не хотелось, перед внутренним взором стояло лицо матери. Что делать?
Молодой человек хотел ответить, но ком в горле не позволил. Когда шаги стихли, он закрыл лицо руками. Одинокая слеза скатилась по щеке, падая на ткань одежды, словно символ тоски и бессилия. Кажется, он выплакал все слёзы.