Том 2. Глава 40. Собака.
Хуа Яньфань со смущённой улыбкой посмотрел на Фу Дунси, а затем перевёл взгляд на девушку. Если юноша был её слугой, то, без сомнения, перед ним стояла сама Мо Яньлинь.
— Этот слуга приветствует юную госпожу Мо, — с почтительным поклоном произнёс музыкант. Для такой очаровательной и утончённой девушки было бы честью преклонить колени, в отличие от Мо Шидуна, одна мысль о котором вызывала отвращение.
Мо Яньлинь едва заметно кивнула, её глаза, полные лёгкой грусти, вопросительно скользнули по лицу Фу Дунси.
— До моей госпожи дошли слухи, что ты великолепно играешь на музыкальных инструментах, — начал юноша, стараясь говорить как можно мягче. — Капитан Мо Жаою отправился на войну, и госпожа желает насладиться музыкой, чтобы унять тревогу в сердце за своего супруга.
«Супруга?» — удивился Хуа Яньфань. «Эта юная красавица, которая ещё недавно была жемчужиной на ладони, — жена Мо Жаою?» Данная мысль вызвала в его душе странную смесь восхищения и недоумения.
Жемчужина на ладони — устойчивое выражение, применяемое по отношение к горячо любимому ребёнку, чаще всего к дочери.
— С радостью сыграю, — молодой человек слегка поклонился, а затем по привычке осторожно подвигал пальцами, словно проверяя их гибкость и готовность к игре. — Вот только мой баньху находится у господина Мо.
Фу Дунси, не теряя ни мгновения, обошёл диван, на котором с лёгкой грацией расположилась Мо Яньлинь, и достал инструмент.
— Я уже позаботился об этом заранее, — произнёс он, протягивая Хуа Яньфаню баньху. — Госпожа, надеюсь, Вам понравится.
Жу Сань, видимо, не слишком бережно обращался с инструментом, потому что на колке виднелся свежий надлом, а вырезанная на ней птица утратила одно крыло. Музыкант тяжело вздохнул и провёл пальцем по этому месту, словно прощаясь с чем-то дорогим.
Сделав пару шагов к госпоже, он опустился на ковёр. Его пальцы, казалось, сами нашли нужную мелодию, точно он был одним из тех мастеров, чьи руки танцуют в такт музыке.
— Если Вам не понравится выбранная мною песнь, то я знаю ещё с три десятка, — произнёс он, его голос звучал нежно и успокаивающе. И тут же, без лишних слов, начал играть.
Мелодия, которую он извлёк из своего инструмента, была из его собственного репертуара. Она была нежной и тягучей, словно шёлк, но в то же время лёгкой и безмятежной, как весенний ветерок. Музыка, казалось, обволакивала, даря ощущение покоя и умиротворения.
Мо Яньлинь, слушая чудесную игру, едва заметно улыбнулась. Её лицо озарилось мягким светом, а в глазах промелькнула тень грусти, которая тут же скрылась за завесой мелодии.
— Прошу, спой что-нибудь, — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала искренняя просьба.
Хуа Яньфань на мгновение замер, словно поражённый её словами. Что же она хотела услышать? Он знал, что весёлая музыка не сможет утешить её в таком состоянии. Здесь требовалось что-то более глубокое, что-то, что могло бы передать её боль, но в то же время даровать надежду. Но как найти нужные слова и звуки, если он не знал чувств девушки?
Молодой человек вздохнул, стараясь собраться с мыслями. Пусть музыка сама подскажет ему, что нужно сыграть. И в этот момент он почувствовал, как тончайший конский волос начал двигаться по струнам, словно ведомый неким невидимым духом.
«Возможно, это наша последняя встреча», — прозвучали слова где-то в глубине его души. Хотя Хуа Яньфань не похож на изящный белый лотос под стать Мо Яньлинь, но их объединяет общая жестокая судьба, разлучившая их с любимыми.
Он начал напевать протяжное «а», пока подбирал слова, погружаясь в вихрь собственных чувств.
«Не ведал Гуань-ди, чем славилась Отчизна,
Но тот, кто видел зло, не станет суеверным.
Страна моя горда, двулика и капризна,
И отдан был приказ закономерный.
И если Небеса услышат мой заветный зов,
Пусть знают: я пойду наперекор течению.
Пускай нас разделяют реки, горы, кровь,
Но если Вы уйдете — верну Вас ко спасенью.
Ваш облик вижу лишь во сне и впредь,
Ваш взгляд храню, как пламя в сердце жар.
Но струны вольности дадут душе как снедь,
Чтоб музыкой развеять горести кошмар.
И если Небеса услышат мой мольбы напев,
Пусть знают: любви есть место на войне.
И в Вашу честь раздастся голос сотни дев,
Но верю, ко двору вернетесь Вы ко мне».
Госпожа, прижав к себе подушку, повернулась к Хуа Яньфаню спиной и тихо заплакала. Её плечи сотрясались от безмолвных рыданий, а слёзы, словно капли дождя, стекали по щекам. Он не стремился развеселить Мо Яньлинь, но и не хотел погружать её в пучину отчаяния. Его взгляд упал на Фу Дунси, который с почтительной осторожностью сидел на корточках у дивана, нежно поглаживая девушку по спине.
— Этот слуга не хотел расстраивать госпожу, — тихо произнёс Хуа Яньфань, чувствуя свою вину.
Мо Яньлинь внезапно подняла голову, её глаза блестели от слёз, но в них читалась благодарность. Она вытерла щёки широким рукавом и слабо улыбнулась.
— Не стоит извиняться, — прошептала она, её голос был хриплым от недавних рыданий. — Я благодарна тебе за то, что на этом дворе есть человек, готовый разделить со мной горе! Они словно не понимают, что Мо Жаою может не вернуться!
Фу Дунси прищурился и искоса посмотрел на девушку, его выражение лица говорило без слов: «Но я же буквально всё делаю для Вас, госпожа!»
Хуа Яньфань продолжил играть, смычок ловко скользил по струнам, создавая мелодии, которые словно обволакивали покои. Мо Яньлинь закрыла глаза, её дыхание стало ровным, а плечи расслабились. Казалось, в её душе зародилось что-то новое, что-то светлое и тёплое. Она почувствовала, как её сердце наполняется надеждой.
Когда Хуа Яньфань закончил играть, он осторожно отложил баньху в сторону. Мо Яньлинь присела на диване и, достав из рукава пудреницу, принялась поправлять макияж.
— Благодарю, — произнесла она и слегка кивнула. — Твоя песня придала мне сил.
***
После Фу Дунси отнёс баньху обратно Мо Шидуну, однако госпожа заверила музыканта, что постарается договориться с фуди о возвращении инструмента владельцу.
Молодой человек вернулся к работе в мастерской. Встреча с госпожой Мо Яньлинь стала для него лучиком света в его нынешнем положении. Было бы неплохо набиться к ней в слуги. От беременной девицы можно ожидать всего, но она явно не станет колотить человека почём зря, в отличие от Мо Шидуна.
Фуди — 夫弟 (fūdì) обращение к младшему брату супруга.
В мастерскую ворвался привратник — невысокий, щуплый, в полувоенных одеяниях, что выглядели на нём нелепо, как наряд на праздник. В руках он держал копьё, с которым управлялся так неуклюже, словно впервые взял его в руки. Его движения были неловкими, а взгляд — растерянным.
Привратник оглядел работников, словно искал кого-то конкретного. Наконец его взгляд остановился на Хуа Яньфане. Он ткнул в молодого человека остриём копья и сказал:
— Ты! Пойдём за мной!
Хуа Яньфань поставил на пол два ведра, которые держал в руках, и тихо выругался. Что ж он сегодня нарасхват? Прялки снова зашептались, обсуждая его судьбу, но он не обращал на них внимания.
Они прошли по дороге, делящей весь внешний двор на две части, и направились к воротам, через которые несколько дней назад Хуа Яньфаня приволокли в это злосчастное место. Молодой человек мысленно готовился к худшему, но в глубине души надеялся, что его опасения не оправдаются.
Когда они подошли к воротам, другой стражник с кем-то ругался. Точнее, ругался он на кого-то, а в ответ ему звучал едва слышный женский голос. Это был широкоплечий мужчина, чем-то напоминающий комплекцией Жу Саня, который, как стена, загородил проход, не позволяя увидеть, что происходит снаружи.
Сердце Хуа Яньфаня тревожно сжалось в груди.
— Я привёл его, — обратился привратник к своему товарищу.
— А, — обернулся тот на музыканта и ехидно сказал: — Я так и думал, что она по душу этой блохастой псины.
Хуа Яньфань выглянул из-за плеча здоровяка и увидел пожилую женщину в потрепанном платье. Её жидкие волосы были собраны в неряшливый хвост, а заплаканные глаза придавали ей жалкий вид. В руках она держала небольшой свёрток, который прижимала к груди.
— Мама, что ты здесь делаешь? — дрожащим голосом спросил молодой человек.
Незваная гостья попыталась сделать шаг вперёд, но стражники преградили ей путь.
— Фань-эр, как ты там? Отец мне рассказал, что тебя задержали, но он не знал, в какой двор тебя продали эти дворцовые змеи! Прости, что мама так долго искала тебя, — прохрипела она, её голос дрожал от слёз.
«Меня задержали? Вот как отец преподнёс спасение своей шкуры», — с горечью подумал Хуа Яньфань, но не стал расстраивать мать ещё больше. Этот трус даже не пришёл хотя бы повидать его, не то что извиниться!
— Мама, иди домой, — сказал музыкант, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё кипело. — Со мной всё в порядке.
Широкоплечий мужчина с пренебрежением посмотрел на женщину и крикнул Хуа Яньфаню:
— Скажи своей старухе, чтобы шла прочь!
— Со мной всё в порядке, прошу, иди домой, — повторил он и выдавил из себя улыбку.
Женщина убрала свёрток и, упав на колени перед стражей, стала умолять:
— Пожалуйста, передайте своему господину, что я готова служить ему вместо своего сына, — слёзы катились по её лицу, — Фань-эр ещё мальчик, ему жить да жить!
Музыканту стало не по себе. Он испытывал одновременно и жалость к матери, и желание избить отца. Именно из-за него она так унизительно себя вела.
— Да кому ты старая нужна? — усмехнулся щуплый стражник и переглянулся с другим.
— Помрёшь ещё на следующий день, — подхватил тот и ткнул женщину рукоятью копья в плечо.
Она покачнулась, но так и осталась стоять на коленях.
— Прошу тебя, уходи, я что-нибудь придумаю, — повторял Хуа Яньфань, — со мной всё будет хорошо.
— Возьми, сынок, — сказала женщина и поднялась на ноги. Она достала свёрток и снова приблизилась к воротам, чем вызвала гнев двоих.
Молодой человек только потянулся к свёртку, но стражник, заметив это движение, резко ударил копьём по его ладони, и, вскрикнув, музыкант отдёрнул руку.
Здоровяк с насмешливой ухмылкой на лице схватил передачку, завёрнутую в ткань, и высоко поднял её над головой, словно это был трофей, добытый в трудной битве. Хуа Яньфань, стиснув зубы, наблюдал за тем, как его мать, дрожа всем телом, пытается ухватиться за рукав привратника. Ему ничего не стоило бы вырвать то, что предназначалось для него, но он не хотел начинать драку.
— Хочешь подарок от мамочки? — прокричал привратник, размахивая свёртком перед глазами музыканта. — Если хочешь получить, то умоляй на коленях!
Стражник расхохотался, его смех был грубым и жестоким. Он развернул ткань, и внутри оказались тонкие, как бумага, кусочки тушёного мяса невесть какого животного.
— Ты своему сыну принесла кормежку для собаки? — скривив лицо от отвращения, спросил он, показывая угощение своему товарищу. — Всё-таки он блохастая псина!
Оба стражника разразились громким, издевательским смехом. Хуа Яньфань почувствовал, как внутри него закипает ярость. Он огляделся и заметил, что вокруг них собралась толпа слуг. Они делали вид, что заняты работой, но их любопытные глаза следили за происходящим с жадным интересом.
— Наша семья бедна, прошу, верните мясо Фань-эру, — прошептала женщина и попыталась дотянуться до рук привратника, но тот лишь выше поднял угощение. — Это всё, на что у меня хватило денег!
Хуа Яньфань жалобно посмотрел на мать. Из-за запрета на уличные выступления им с отцом было нечем зарабатывать на жизнь, и, скорее всего, она потратила припасённые монеты, чтобы накормить сына-пленника. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Молодой человек не мог позволить матери унижаться перед этими людьми. Он медленно опустился на колени, стараясь не показывать своей слабости.
— Прошу, отдайте мне мясо, — тихо, но твёрдо произнёс Хуа Яньфань, глядя прямо в глаза здоровяку.
Привратник, заметив его взгляд, самодовольно улыбнулся.
— Что-что? Повтори, я не расслышал.
Музыкант сжал кулаки, пытаясь справиться с эмоциями. Он снова поднял взгляд на мужчину и, проглотив свою гордость, процедил:
— Прошу, отдайте мне мясо!
Картина была поистине зрелищной: со стороны дороги пожилая женщина, не переставая, прыгала вокруг двух стражников, стараясь вырвать что-то из рук одного из них. Она цеплялась за его одежду, но все было бесполезно. В то же время со стороны двора в коленопреклоненной позе стоял молодой человек, способный одним движением забрать это «что-то».
Привратник, который держал сверток, нарочно раскрыл ладонь, и содержимое упало на землю прямо перед лицом Хуа Яньфаня. Мужчина начал изображать огорчение:
— Ой-ой, как же я так? Ну ничего, пожри с земли, тебе ж не привыкать, животное, — сказал он, втаптывая куски мяса сапогом.
Музыкант тяжело вздохнул. Его переполняли злость к этим двоим и жалость к собственной матери.
— Он же такой же человек, как и вы! — в сердцах крикнула женщина и ударила здоровяка.
— Не сравнивай нас со своим вшивым щенком! — резко ответил он и с силой толкнул её в грудь. Она пошатнулась и упала на землю.
Хуа Яньфань подскочил и бросился сразу на двоих.
— Ублюдки! — крикнул он и схватился за рукоять копья, которое тут же направили в его сторону.
— Ты ничего не перепутал? — взвизгнул худощавый, собираясь ударить взбунтовавшегося пленника по рукам. Но музыкант ловко поймал в полёте и второе копье.
Теперь он держал в каждой руке по древку, не позволяя направленным на него остриям двинуться и на половину чи. Пусть он не так много практиковался в бою, но, как выяснилось, эти сторожевые псы горазды лишь чесать языками, не в силах противостоять банальному приёму.
Привратники переглянулись и синхронно сделали шаг вперёд, однако в этот момент Хуа Яньфань развел руки и отпустил рукояти. Двое от собственного толчка свалились на песок, подняв клубы пыли.
Вокруг раздались смешки тайком наблюдавших за ними слуг.
— Ах ты! — тут же вскочил здоровяк и бросился на музыканта.
Молодой человек уже понял, что воины из них так себе, и если с двумя тяжело справиться только из-за разницы в силе, то один на один победу одержать ничего не стоило.
Мужчина вновь направил копьё, и Хуа Яньфань, схватившись за него, потянул на себя, прокрутив рукоять, которая болью обожгла руки привратника. Здоровяк слегка ослабил хватку, и музыкант в тот же миг вновь потянул оружие на себя. Стражник не заставил себя долго ждать и сделал то же самое. Тогда молодой человек отпустил древко, в мгновение снова схватив его, но этого хватило, чтобы противник потерял равновесие и уступил оружие Хуа Яньфаню.
И вот уже музыкант направил остриё на привратников. Если с мечом он умел управляться, то с копьём — нет, разве что махать как палкой, подобно стилю боя этих двоих. Однако в качестве устрашения оружие действовало более чем, пускай у тощего до сих пор оставалось второе копьё, он не рисковал кидаться на молодого человека.
Вот только триумф его был недолгий. Вероятно, кто-то уже успел сообщить о случившемся Жу Саню, и тот поспешил на помощь с подмогой. В мгновение ока он выбил ногой копье из рук Хуа Яньфаня, и оно с треском переломилось. На молодого человека сразу же налетела толпа, яростно избивая его. Позади раздавались жалобные крики матери, на которые привратник отвечал грубой бранью. Молодой человек упал на колени и крепко прижал руку к груди, принимая удары от пяти человек одновременно.
Внезапно музыканта оглушили чем-то тяжёлым. Перед глазами всё поплыло, и, погружаясь в темноту, он потерял сознание.
Очнулся Хуа Яньфань в своей теперь уже личной тюрьме — запертом сарае. Голова гудела, а во рту чувствовался металлический привкус крови. Судя по багровому закату, пробивающемуся сквозь щели в стенах, молодой человек провёл без сознания много времени.
С трудом нащупав глиняную бутылочку под своей одеждой, Хуа Яньфань облегчённо выдохнул. Подарок господина Мяо оставался цел и невредим.
Молодой человек прислушался, не собирается ли кто-то нарушить его покой? Сарай находился рядом с оградой, вдали от мастерских и складов. Если сюда и заходили, то лишь за каким-то инструментом в соседнюю пристройку.
Хуа Яньфань провёл пальцем по резной крышке бутылочки. На душе было так тошно и одиноко, что ему отчаянно хотелось хоть на мгновение почувствовать близость Мяо Хаоюя. Каким бы ни был его подарок, пришло время его использовать.
Молодой человек аккуратно потянул крышечку, и та с лёгкостью отошла. Как только горлышко полностью освободилось, едва слышно прозвучал знакомый голос:
«Из-за тебя моё сердце всё ещё бьётся. Так и ты живи ради нашей любви».
Хуа Яньфань вздрогнул. По рукам прошла дрожь, и, казалось, на мгновение он перестал дышать. Сердце заколотилось, как бешеное, а во рту пересохло. Он прижал к груди подарок и прошептал:
— Чего бы мне это ни стоило, я выживу, чтобы ещё раз посмотреть в твои глаза.
Он закрыл бутылочку и убрал обратно. Возможно, Мяо Хаоюй запечатал внутри свои слова с помощью некой техники. Ещё весной капитан Мо рассказывал о посланиях, которые воины передавали с помощью подобных заклинаний, когда сведения были настолько секретными, что писать их было опасно. Вот только на подобные сосуды вешалось ещё защитное заклятие вдобавок. Когда Хуа Яньфань услышал об этом, то подумал, что Мо Жаою вновь его дурит всякими небылицами, но оказалось всё совсем иначе.
Если Мяо Хаоюй за такое короткое время смог освоить такую технику, то это говорит лишь о его таланте. В самом деле, истинный мастер! Хуа Яньфаню даже стало обидно, что он не оставил никакого напоминания о себе. Пускай не мог удивить какой-то волшебной вещицей, хотя бы подарить простенькое украшение мог бы додуматься. Но когда об этом следовало думать? Он так же внезапно узнал о чувствах господина, с какой же внезапностью оказался на этом проклятом дворе!
Музыканту снова захотелось услышать голос возлюбленного, но, коснувшись шершавой поверхности сосуда, он так и не решился. Он не знал, как работает это заклинание. Возможно, оно действует только пару раз, если сегодняшний день не был первым и последним. Хуа Яньфань не хотел тратить попытки понапрасну. Он понимал, что настанет время, когда ему будет так плохо, что волшебная бутылочка вернёт ему желание жить.
Как бы ни было приятно получить такой необычный подарок от Мяо Хаоюя, тело всё равно невыносимо болело, а в голове, казалось, не переставал звучать молот. Хуа Яньфань решил не тратить время впустую и лёг на землю, надеясь заснуть. Однако его отдых не продлился долго. На пороге появился Мо Шидун с хлыстом в руке. Он зашёл в сарай, всем своим видом показывая, как ему противно находиться в этом месте. Снаружи стоял Жу Сань, сверля музыканта холодным взглядом.
— Забыл, как тебя избили в первый день? — рявкнул Мо Шидун. — Думаешь, если тебя научили махать мечом, то можешь давать отпор кому вздумается?
Хуа Яньфань сжался в углу. У него не было сил даже для того, чтобы защищаться, не говоря уже о том, чтобы блокировать удары.
— Ничтожество! — выкрикнул господин и замахнулся хлыстом.
Молодой человек попытался увернуться, но удар пришёлся по плечу, отозвавшись болью во всём теле.
— Тебя страшно теперь выпускать, — Мо Шидун с силой пнул землю, и она, разлетевшись, попала в глаза пленнику. — Ты настоящий зверь!
Хуа Яньфань принял очередной удар на спину, что не понравилось господину.
— Держи его, эта псина вздумала уворачиваться! — позвал он Жу Саня.
Мужчина в два широких шага преодолел сарай и, схватив Хуа Яньфаня за руки, заломил их за спину, что доставило Мо Шидуну мрачное удовольствие.
Тот начал осыпать несчастного ударами под душераздирающие крики. Алые полосы появились на обнажённых участках тела музыканта. Он не мог точно сказать, сколько это длилось, сознание путалось, а бранные слова, изливавшиеся из уст Мо Шидуна, превратились в бессмысленный набор звуков. Хуа Яньфань вновь начал терять сознание под невыносимый звон в ушах.
Вдруг от очередного удара капли крови попали на лицо Мо Шидуна. Он замер, а затем с отвращением стёр их тыльной стороной ладони.
— На сегодня хватит, — усмехнулся он и повернулся к выходу.
Жу Сань тут же отпустил музыканта, и тот, не в силах устоять на ногах, рухнул на землю.
Дверь захлопнулась, послышался звук закрывающегося замка и сладкий голос Мо Шидуна, словно и не он только что истязал человека.
Хуа Яньфань в отчаянии схватился за волосы, пытаясь подавить крик.
«Мяо Юн, выживу я или нет, зависит, увы, не от меня», — подумал он и впал в беспамятство.