Том 2. Глава 38. Кровь, слёзы и золото.
Хуа Яньфань оказался в просторном дворе, где царила атмосфера непрерывного движения и тихой суеты. Здесь, словно пчёлы в улье, сновали люди, каждый из которых был занят своим делом. Как только дворцовые стражи толкнули его за ворота, музыкант рухнул на землю, словно подкошенный. Слуги мгновенно окружили его. Никто не решался заговорить, но в их взглядах читалось не любопытство, а скорее сочувствие. Среди них были мужчины и женщины, старики и старухи, дети всех возрастов, выглядывающие из-за юбок и платьев.
— Разве был отдан приказ идти на отдых? — раздался строгий голос привратника, и все тут же бросились кто куда. Двор снова наполнился движением, но уже более упорядоченным и целенаправленным.
Музыкант, пока его тащили сюда, представлял, какой тяжёлый труд ему предстоит. Но, наблюдая за слугами, он понял, что каждый знает своё место и выполняет свою часть работы с удивительной слаженностью. Одни переносили корзины с овощами и фруктами, другие мели дороги, а кто-то всем этим руководил.
Двое мужчин, крепких и молчаливых, взяли Хуа Яньфаня под руки и повели в одну из пристроек. Внутри было прохладно и сыро, однако пахло свежей древесиной и травами. Ему дали одежду в черно-белых тонах, простую, но чистую. Затем вручили баньху, в который он тут же вцепился, словно это была самая ценная вещь в мире.
Молодой человек вздохнул с облегчением. Он боялся, что его малочисленное имущество может пропасть среди незнакомых людей, но, похоже, дворцовые змеи и привратник поступили по достоинству.
Хуа Яньфань теплил в душе надежду встретить Мо Жаою, но тот, казалось, исчез без следа.
Наконец, набравшись смелости, он обратился к одной из прялок, которая, как ему показалось, выглядела самой дружелюбной.
— Простите, — начал он тихо, — Вы не знаете, где капитан Мо?
Прялка, казалось, на мгновение замерла, а затем продолжила свою работу.
— Старший господин Мо отправлен на границу, — ответила она мягким, но равнодушным голосом. — Скоро и другие военнообязанные господа отбудут из Наньбао.
Сердце Хуа Яньфаня сжалось от тревоги. Он не знал, сколько времени ему предстоит провести здесь и куда этот путь приведёт его. Однако одно было ясно — Мяо Хаоюй окажется в рядах императорских войск.
Мо Шидун вернулся в поместье, и Хуа Яньфань, которому было дозволено исследовать двор, тотчас предстал перед господином.
Он вошел в просторный и светлый приёмный зал. Если раньше поместье Мяо Хаоюя казалось ему воплощением богатства, то теперь музыкант осознал, что существуют места ещё более роскошные. Всюду было золото: в вазах, посуде, рамах гобеленов, окантовке ковров, ножках столов... За всю свою жизнь Хуа Яньфань не видел столько золота, сколько было в этом зале.
Мо Шидун, словно император, с достоинством восседал на троне, окружённый тремя стражниками. Его роскошные одеяния придавали его фигуре обаяние элегантности и горделивой надменности. В одной руке он держал чашу для вина, по которой слегка постукивал пальцами в хучжи, дирижируя невидимым оркестром. Воздух был наполнен густым ароматом благовоний, который, смешиваясь с солнечным светом, создавал загадочную атмосферу.
Хучжи — это драгоценные футляры для ногтей, которые использовали китайские аристократы, чтобы сохранить свои длинные ногти. В те времена длинные ногти были символом высокого статуса и отражением отсутствия тяжелой работы.
— А вот и ты, — с лёгкой улыбкой произнёс Мо Шидун, поставив чашу на подлокотник трона. Он медленно поднялся, и за ним последовал один из стражников — широкоплечий гигант с мускулистыми руками, видимыми сквозь белоснежные одеяния. В его руке сияло копьё, и его остриё сверкало в лучах солнца. Лицо мужчины было словно высечено из камня, а длинный шрам на щеке придавал ему ещё больше суровости. Двое других стражников остались за троном, их взгляды были полны презрения и угрозы.
Мо Шидун приблизился и взглянул на Хуа Яньфаня снизу вверх. Хотя его рост нельзя назвать низким, он не мог сравниться с музыкантом.
— Не дело смотреть на своего господина свысока, — резко сказал молодой мужчина, его голос был полон язвительности. Он постучал веером по голове новоиспеченного слуги. — На колени!
Но тот не дрогнул.
— Вы не мой господин, — отчеканил Хуа Яньфань, продолжая стоять.
— Я тебя выкупил! — взвизгнул Мо Шидун и кивнул стражнику со шрамом. Тот со всей силы ударил рукоятью копья по спине музыканта, и тот пошатнулся, скорчившись от боли, но не потерял равновесие. Затем последовал ещё один удар, и, стоило пленнику согнуться, как третий пришёлся уже по коленям. Он упал на пол, глубоко дыша и поглаживая ушибленные места.
— Думаешь, твой господин тот, кто с тобой в постели кувыркается? — едко спросил Мо Шидун. Он быстро махал веером, его глаза горели ненавистью. — Тебе повезло, что твой отец не азартный игрок, иначе тебя бы давно продал за долги!
Трое стражников закивали, глядя на Хуа Яньфаня как на помойную крысу.
— Ничего не скажешь? Где же твоя гордость, Волчонок? — спросил Мо Шидун и перевёл взгляд на слугу со шрамом. — Я готов был отдать за старика пять тысяч, а получил молодого мужчину за ту же сумму. Дворцовые змеи даже не поняли, какую выгоду упустили!
— Господин умён, — заключил тот.
— Ты совсем ничего не скажешь? — Мо Шидун наклонился и посмотрел в глаза Хуа Яньфаню. — Или тебя злят только слова о твоём кролике? Интересно, сколько мужчин ему пришлось обойти, чтобы найти того, кто попадётся на его уловки?
— Заткнись! — крикнул музыкант и плюнул в господина. Тот завопил, утирая лицо рукавом:
— Избить его, избить! Чтобы знал!
Трое разъярённых мужчин набросились на Хуа Яньфаня. Он инстинктивно закрыл голову руками, но их удары становились всё более жестокими. Утренние бинты быстро пропитались кровью, окрасив их в алый цвет. Музыкант чувствовал, как кровь из носа стекает ему в рот, где её было не меньше. Он сплёвывал тёмные сгустки на пол, желая отмщения. Однако, к сожалению, сила была не на его стороне.
Мо Шидун уже убежал, чтобы омыть лицо.
Слуги, казалось, не собирались останавливаться. Возможно, они боялись, что их накажут за недоделанную работу, возможно, имели такой же дурной характер, а может, просто вымещали злость, накопившуюся из-за господина.
После очередной серии ударов Хуа Яньфаня вынесли во внешний двор и грубо бросили в старый сарай, заперев дверь. Однако это было лучше, чем оставаться рядом с его новым хозяином. Музыкант лежал на холодной и влажной земле, которая немного облегчала боль в теле. Голова гудела и кровоточила, и ему предстояло долгое восстановление, возможность которого в его положении маловероятна.
Хуа Яньфань перевернулся на спину и посмотрел на потолок: через соломенную крышу проходили точки света, напоминая звёздное небо.
Как же там Мяо Хаоюй? Дворцовый змей сказал, что тот стоит ниже семьи Мо Шидуна, поэтому вряд ли сможет его вызволить. Кажется, проще сдаться и умереть, чем пытаться выбраться отсюда. Хотя после таких побоев смерть может прийти внезапно.
Мо Шидун упомянул о мужчинах, которых господин Мяо обходил. Интересно, это правда? Впрочем, какая разница? Тоже нашёл время усомниться в своём любовнике. Однако Хуа Яньфань не мог не признать, что даже мысли о Мяо Хаоюе согревали его сердце.
Молодой человек стер кровь с лица. Если Мяо Юн действительно его любит, то он должен выжить ради этой любви. Для начала стоит забыть о своей гордости и стать покладистым слугой.
«Обещай, что из бешеного волка ты превратишься в послушную собаку», — подумал Хуа Яньфань и кивнул, подтверждая свои слова.
Если Мо Жаою уехал, значит, война начнётся со дня на день. Либо это будет шанс сбежать во всеобщей суматохе, либо, наоборот, усилит надзор над ним и добавит работы.
А как там мать? Наверняка уже плачет. Отец, вероятно, перевернул всю историю с ног на голову, представив себя несчастным стариком, а сына либо неблагодарным негодяем, либо героем, пожертвовавшим своей свободой ради любимого родителя. Да, он был таким — никогда не знаешь, чего от него ожидать — похвалы или брани.
Хуа Яньфань лежал на земле, ожидая, что его позовут снова. Но никто не приходил. Его звездное небо на потолке исчезло, говоря о наступлении сумерек. У него не было сил стучать в дверь, даже подняться было невозможно. Он испытывал дикий голод и жажду, но больше всего хотел есть. Вероятно, при дворе Мо слуг не кормят. А может быть, он и не слуга, судя по обстановке, скорее пленник.
Все тело болело, и Хуа Яньфань начал осторожно ощупывать свои кости, проверяя на переломы. Он, конечно, не был выдающимся лекарем, но, по крайней мере, мог защитить уязвимые места от новых травм. Однако, к счастью, кроме множественных гематом и ссадин, ничего серьезного не было.
— Эй, — раздался шёпот снаружи, — ты там живой?
Музыкант попытался приподняться на руках, но даже этого не смог.
— Умираю, — прохрипел он.
— Хочешь есть? — спросил незнакомец. Судя по голосу, это был молодой парень, возможно, даже младше Хуа Яньфаня.
— Хочу, — ответил пленник и всё же с трудом приподнялся, ползя к двери. Он не ел с самого утра, так что не отказался бы даже от воды, оставшейся после риса.
В небольшую щель между стыками досок в двери просунулась рука с несколькими костями. Видимо, кто-то, и это было очевидно, даже не пытался их обглодать, а съедал только то мясо, что легко отходило.
Угощение было скромным, но питательным. Хуа Яньфань не был привередлив в еде, такие объедки были основой его рациона на протяжении всей жизни. Он начал вгрызаться в кости, как бездомная собака.
— Ты волк? — раздалось за дверью.
Какой ещё волк? Хотя он и выглядел как военнопленный, но явно не опустился до облика животного.
— Р-р-р, — прорычал молодой человек. Пусть думает, что волк, так даже интересней.
— Как твоё имя? — прошептал незнакомец.
— У меня его нет, — ответил Хуа Яньфань и улегся на землю. — Благодарю, ты очень добр.
— Дальше будет только хуже, — вздохнул человек за дверью. — В поместье остался лишь хвалёный сынок, от него можно ожидать что угодно.
Музыкант хотел спросить имя добродетеля, но сил не было даже шевелить губами.
— Ещё встретимся, Волк, — ответил тот, и послышались удаляющиеся шаги.
Наверняка встретимся. Вот только слуг больше сотни, как он среди них узнает своего спасителя? Хуа Яньфань некоторое время смотрел в щель в двери, где он мог видеть чьи-то ноги и чаны с огнём. В конце концов, его сморил сон.
Он проснулся от резкого, холодного прикосновения. Вода обрушилась на его тело, как водопад, пронзая кожу и заставляя вздрогнуть. Это был тот самый человек, вчерашний мучитель со шрамом, который открыл дверь и, не сказав ни слова, вылил на него ведро ледяной воды.
— Поднимайся! — прозвучал грубый приказ.
Хуа Яньфань медленно поднялся, стараясь не опираться на поврежденную руку. Каждое движение отзывалось болью, но он не мог позволить себе слабость. Музыкант знал, что за этой грубостью скрывается нечто большее. Этот человек был не просто одним из слуг — он являлся его личным палачом и тюремщиком.
— Быстрее! — снова рявкнул стражник, подталкивая его к выходу.
Хуа Яньфань поднял на него взгляд, полный презрения. Если он думает, что музыкант в свое удовольствие исполняет роль черепахи, то глубоко ошибается. В его глазах горел огонь сопротивления, но он знал, что сейчас не время для борьбы.
Когда он вышел во двор, его ослепило яркое солнце. Сутки, проведенные в темноте, не могли не сказаться на его состоянии. Все вокруг казалось ярким и живым, но эта красота была лишь миражом, скрывающим истинное положение дел несчастного.
— Иди умойся, — сказал слуга, подталкивая его в сторону пристройки. — Бери свой цинь, господин хочет услышать твою игру.
Пленник безмолвно повиновался. Он понимал, что это только начало нового дня, который будет полон страданий и унижений. Однако в глубине души жила надежда, что однажды он сможет вырваться из этой клетки и снова обрести свободу.
Стражник сразу же куда-то исчез, а Хуа Яньфань побрел в пристройку.
«Игру? — подумал он, глядя на свои руки. — Да я баньху-то держать не смогу!»
Прялка, с которой он вчера обменялся парой слов, указала ему на ведро, стоявшее у стены. Вода была ледяной, но музыкант погрузил в нее руки целиком, пытаясь смыть грязь и боль. Он осторожно снял бинты, обнажив свои изувеченные ладони. Раны, которые начали гноиться, выглядели как глубокие рваные дыры, окруженные черной коркой.
Хуа Яньфань не мог сдержать стона. Он не знал, как облегчить свою боль. В его памяти всплывали образы целебных трав и народных рецептов, но у него никогда не было возможности изучить их. Он огляделся, надеясь найти хоть что-то, что могло бы помочь ему.
Внезапно в пристройке появилась служанка. Она была невысокой, худой, словно тростинка, и ее платье, подпоясанное лентой, болталось на ней, как на стебле бамбука. Ее большие глаза, казалось, светились в полумраке, а на лице читалась смесь страха и сочувствия.
— Не стоит перечить Жу Саню, — прошептала она, держа что-то за спиной. — Он преданный слуга Мо Шидуна, с самого детства его представили к господину.
Хуа Яньфань поднял взгляд на нее и с трудом выдавил слабую улыбку.
— Как тебя зовут? — тихо спросил он.
Её голос, мягкий и мелодичный, будто касался его души, пробуждая давно забытые воспоминания.
— Можешь звать меня сестричкой Ло, — ответила она, доставая из-за спины два длинных лоскута ткани, которые она словно выхватила из ниоткуда. — Покажи свои раны.
Хуа Яньфань медленно поднял руки, левая была изувечена до неузнаваемости. Кровь сочилась сквозь порезы, оставляя тёмные следы на земле.
Сестричка Ло вздрогнула, её глаза расширились от ужаса.
— Это сделал Жу Сань? — спросила она, затаив дыхание.
Молодой человек покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.
— О, нет, — ответил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри него бушевал вихрь эмоций. — Это проклятие, и оно, вероятно, лишит меня руки при такой жизни. Служанка замерла, её лицо побледнело.
— Ты сражался с демонами? — спросила она, её голос был полон удивления. — В одиночку?
— Если это можно назвать сражением, то большую часть работы проделал мой... — Хуа Яньфань замолчал, подбирая слова, которые могли бы описать его спутника. — Друг.
Сестричка Ло прищурила глаза, и её взгляд стал острым, как лезвие ножа.
— Ты Волк? — внезапно спросила она.
Что они все заладили? Неужели ненавистное прозвище «Волчонок» будет преследовать его даже на знатном дворе? Отец и здесь постарался.
— Если тебе так угодно, — наконец выдохнул он, стараясь скрыть своё раздражение.
Новая знакомая продемонстрировала искусство врачевания, используя только то, что есть под рукой. Пускай её действия были не так аккуратны, как у Мяо Хаоюя, всё же стоит признать, что боль стала менее ощутимой, хотя и не исчезла полностью. За делом сестричка рассказала Хуа Яньфаню про порядки двора и про то, как несладко придется один на один с Мо Шидуном.
Семья Мо была истинной династией, а её глава, Мо Чжицзян, как каждый уважающий себя мужчина, лелеял мечту о наследнике. Но его законная супруга дарила ему лишь дочерей. Их судьбы были уже предопределены: они были выданы замуж за богатых и знатных мужей, и как только достигали десятилетнего возраста, переезжали в их семьи.
Когда на свет появилась третья дочь, в сердце Мо Чжицзяна поселилась тревога. Он не мог позволить себе тянуть, ведь династия должна продолжаться. И тогда он решился на отчаянный шаг — обратил свой взор на наложниц. От одной из них, загадочной и прекрасной, родился сын, которого нарекли Мо Жаою.
Но судьба вновь улыбнулась их семье: когда мальчику было пять, госпожа, словно по волшебству, подарила своему супругу долгожданного наследника — Мо Шидуна. Теперь у Мо Чжицзяна было двое сыновей, но его сердце отныне принадлежало младшему.
Оба мальчика росли в атмосфере внимания и заботы, оба были одарены умом и талантами. Но при дворе знали: наследником станет Мо Шидун, а его сводный брат, Мо Жаою, займёт место рядом, если удача не отвернётся от него на поле боя. Отец начал готовить его к военной службе, как к высшему предназначению.
Мо Шидун рос в роскоши, окружённый лестью и обожанием. Он впитал в себя высокомерие и капризность, словно яд. Он смотрел на своего брата с презрением, чувствуя своё превосходство во всём. Мо Жаою, напротив, отличался скромностью и трудолюбием. Его искренняя улыбка и добрый смех надолго запоминались всем, кто имел счастье с ним познакомиться.
Так два брата, разделённые судьбой и воспитанием, шли по жизни, словно две реки, текущие в противоположных направлениях.
Поблагодарив девушку, музыкант взял свой баньху и направился во внутренний двор. Там его сразу же перехватил Жу Сань и повёл к господину. Вместо дворца они прошли в сад. Зелень буйствовала, поражая своим многообразием. Хотя Хуа Яньфань не был силён в травоведении, он заметил, что здесь растут деревья, которых он раньше не видел воочию.
Беседка, окружённая миниатюрными соснами, привлекла их внимание. Мо Шидун сидел на скамейке, болтая ногами, словно маленький ребёнок. Увидев приближающихся Жу Саня и Хуа Яньфаня, он натянул на лицо хитроумную улыбку и взял веер, который до этого лежал на перилах. На этот раз единственным надзирателем музыканта был этот могучий слуга. Если Мо Шидун и прикажет снова избить его, то, по крайней мере, не три пары ног будут колотить несчастного.
— Подумал над своим поведением? — спросил господин с деловитым видом. — Я вот о твоём подумал. Позволь сразу предупредить: если посмеешь удрать, я разыщу твоих родителей и обезглавлю. К тому же пущу крайне сомнительный слух о твоём любовнике, и, поверь, правда окажется на моей стороне.
Лицо Хуа Яньфаня исказила гримаса ненависти, но он вспомнил вчерашнее обещание, данное себе, и проглотил бранные слова, которые подступали к горлу.
— Мяо Хаоюй довольно привлекательный, не правда ли? — подмигнул Мо Шидун, прикрыв рот веером.
Музыкант лишь смотрел в пол, не желая ничего отвечать. Этот подонок думает, что нашёл его слабое место? Неужели теперь будет донимать расспросами о господине Мяо?
— И что он в тебе нашёл? — нахмурился мужчина. — Высокий и худой, как бамбуковая жердь. Был бы хотя бы широкоплечим, как Жу Сань, — он указал на слугу, который сразу гордо выпрямился, — тогда бы ещё куда ни шло. Вдобавок глаза волка — мстительный и жестокий нрав. Признайся, только и думаешь о том, как бы подставить окружающих? Может, и за Хаоюем бегаешь, чтобы денег побольше вытрясти?
Хуа Яньфань фыркнул и клацнул зубами. Однажды господин договорится, и этот волк перегрызёт ему глотку.
— Опять молчишь? — не унимался Мо Шидун. — Сыграй-ка мне!
Музыкант бережно взял в руки баньху и осторожно поднёс смычок. Его пальцы с трудом сжимали инструмент, а конский волос, скользя по струнам, издавал жалобный стон. Хуа Яньфань начал вспоминать лёгкие мелодии, которые не требуют особого мастерства.
Хотя сестричка Ло и не обладала необходимыми знаниями, она, безусловно, обладала удивительными навыками. Завязанные лоскуты, казалось, исцеляли, и, хотя руки едва двигались, они хотя бы не дрожали.
В беседке зазвучал тягучий мотив, лёгкий, как ветер, и чистый, как родник, несмотря на трудности, с которыми сталкивался музыкант во время исполнения.
Мо Шидун, двигая рукой в такт мелодии, быстро утратил интерес к талантливой игре. Если бы он хотел насладиться музыкой, то собрал бы лучших в своем деле. Он начал пристально изучать Хуа Яньфаня, стараясь придумать, как бы его наказать.
— Твои замотанные руки мешают мне наслаждаться музыкой, — сказал Мо Шидун. — Как куски плоти у хуапи. Сними это тряпье!
— Не могу, — ответил молодой человек, остановив игру. — У меня открытые раны, и, думаю, их вид будет неприятен господину.
Мужчина стукнул веером по деревянным перилам. «Ишь как заговорил!» — подумал он.
— Снимай!
Хуа Яньфань отложил инструмент и начал осторожно снимать полоски ткани. Он не сводил взгляда с господина, который с каждым движением, обнажавшим раны, корчился всё сильнее. Но он не останавливал музыканта, наслаждаясь своей жестокой задумкой, хотя иногда и прятал глаза за веером.
Когда молодой человек снял последний лоскут, Мо Шидун, казалось, ликовал.
— А теперь играй! — приказал он.
Пленник, стиснув зубы, взял смычок и осторожно коснулся струны. Едва слышный звук донесся до слуха, но Мо Шидун даже не шевельнулся.
Хуа Яньфань начал играть, и мелодия, которую он извлекал из баньху, звучала резко и негармонично, словно дверь, качающаяся на несмазанных петлях. Раны тут же напомнили о себе, и кровь тонкой струйкой стекала по руке, медленно капая на пол беседки.
Несмотря на все усилия, он не мог сосредоточиться на музыке из-за жжения в пальцах, играя невпопад. Если бы музыкант успел изучить У-син, то давно бы уже призвал ненароком кого-нибудь из Диюя.
Мо Шидун наблюдал за этой безумной сценой и улыбался, словно не замечая тех стенаний, которые издавал инструмент.
Когда руки Хуа Яньфаня выглядели так, будто он копался в распотрошённой шкуре животного, господин отпустил его, бросив колкую похвалу за чудесную музыку. Жу Сань забрал баньху, сказав, что господин велел выдавать его лишь тогда, когда он захочет насладиться игрой музыканта. Хуа Яньфань хотел возразить, но вчерашние побои все ещё давали о себе знать.
Мо Шидуну, видимо, было достаточно удовольствия от мучений, которые он устроил пленнику, так как до самого вечера он больше того не вызывал. Молодой человек бродил по двору, обдумывая возможные способы побега.
Слова господина о слухах и казнях вызывали у него страх, но в глубине души он не хотел провести ещё один день в обществе этого безумца.
Резиденция готовилась ко сну, и даже во внешнем дворе царила умиротворённая обстановка. Хуа Яньфань почувствовал голод и вспомнил о ночном госте. Он даже не спросил его имя, хотя бы из уважения. Вчера музыкант был не в себе и не мог сосредоточиться ни на чём.
Сейчас, прокручивая в голове их короткий диалог, он не мог избавиться от мысли, что голос того человека показался ему знакомым. Из-за шёпота даже его острый музыкальный слух не мог определить говорящего, поэтому Хуа Яньфань надеялся столкнуться с ним при дворе. Однако он даже не видел внешности неизвестного!
Внезапно к нему подбежала сестричка Ло и позвала за собой, обещая кое-чем удивить. Хуа Яньфань был бы рад даже миске с похлёбкой, но то, что его ждало, превзошло все ожидания.
Девушка привела музыканта за сарай, который тянулся вдоль забора. Ближе к углу росли несколько ветвистых деревьев, которые полностью скрывали каменные стены. Когда они вошли в ароматную зелень, Хуа Яньфань на мгновение погрузился в темноту, а после заметил небольшой отблеск света. Оказалось, в заборе была трещина, через которую можно было разглядеть улицу.
— Сестричка Ло, ты решила дать мне возможность подышать свободой? — с тоской спросил Хуа Яньфань.
— Я оставлю вас, — игриво ответила девочка и скрылась в листве.
«Вас?» — повторил про себя музыкант, как вдруг за стеной раздался голос:
— Какое счастье, я думал, что больше не увижу тебя!
Хуа Яньфань прильнул к забору. Среди тусклых огней улицы на него смотрели янтарные глаза. Когда Мяо Хаоюй чуть отошёл, музыкант увидел, что его красные одеяния сменились на лазурные. Неужели форма армии Наньбао?
— Возможно, это наша последняя встреча, — вздохнул Мяо Хаоюй. — Завтра утром я отправляюсь на границу. Я принёс мазь, которая должна залечить твои раны. Как они?
Хуа Яньфань посмотрел на свои руки.
— Всё в порядке, благодарю, — протянул он правую руку в щель.
Мяо Хаоюй передал ему пузырёк со снадобьем, и, коснувшись его ладони, Хуа Яньфань неожиданно для себя вцепился в неё мертвой хваткой, стараясь запомнить это тепло. Господин, казалось, не был против.
После этого Мяо Хаоюй достал ещё одну бутылочку — глиняную, с деревянной крышкой в виде распустившегося цветка.
— Ещё лекарство? — уточнил Хуа Яньфань.
— Нет, — ответил тот. Его лицо озарилось смущением, заметным даже в полумраке. — Напоминание о важном.
Молодой человек принял дар и спрятал его за пазуху. «Возможно, это наша последняя встреча», — повторил он про себя. В душе стало горько, словно он съел целый цзинь соли.
— Мяо Юн, я обещаю, что мы обязательно встретимся, неважно где и когда. Я обещаю быть верным тебе всем сердцем и душой, — выпалил Хуа Яньфань на одном дыхании.
— Я буду наивно и упрямо верить в твое обещание. С почестями или позором, но я вернусь именно к тебе, зная, что ты ждешь меня, — произнес Мяо Хаоюй, протягивая руку, чтобы хотя бы коснуться своего возлюбленного.
Музыкант нежно взял его ладонь и поцеловал:
— Если бы я мог, то отдал бы и десять лет своей жизни, чтобы провести хотя бы ещё одно мгновение вместе.
Это была лишь малая часть того, что он мог совершить — хранить верность и верить в скорую встречу. Однако в этой вере заключалась вся его сила, способная преодолеть любые трудности на их пути, будь то духовные или физические.
Мяо Хаоюй нехотя вытащил руку и заметил небольшие следы крови, оставшиеся на коже в тех местах, где касались пальцы Хуа Яньфаня.
Он отошел от забора и, глядя на ночную улицу, произнес:
— Вы правы, мы еще встретимся, мы обязательно встретимся. Даже если умрем оба.
С этими словами господин Мяо направился прочь, подавляя желание провести всю ночь у забора.