Том 2. Глава 37. Змеелов.
Вечер и ночь были настолько наполнены событиями и впечатлениями, что Хуа Яньфань потерял счёт времени. Когда он проснулся, то почувствовал, как солнечные лучи нежно ласкают его лицо сквозь щель приоткрытого окна. В комнате витал аромат благовоний, а в голубом небе птицы весело гонялись друг за другом. У самого окна порхали бабочки, наслаждаясь ароматом цветов, которые были высажены под ним.
Хуа Яньфань огляделся, и на его лице заиграла безмятежная и блаженная улыбка, будто он узрел нечто необычайно прекрасное. Как бы он хотел, чтобы это чувство радости и умиротворения сопровождало его всегда! В его воображении возник образ богатого господина, отдыхающего от трудов в своём роскошном дворце. Слуги готовы выполнить любую его просьбу, а знакомые обращаются к нему на «Вы», избегая грубых выражений, которыми так славятся рынки и улицы.
Он подумал о своих родителях. Его мать, наверное, места себе не находит от беспокойства. Хотя музыкант иногда задерживался допоздна, но чтобы возвращаться под утро — такого ещё не было.
Сколько же сейчас времени? Он прислушался к тишине, пытаясь уловить хоть один звук, который мог бы дать ему подсказку. Сколько же часов он проспал?
Хуа Яньфань ощущал, как его сердце наполняется благодарностью за этот неожиданный подарок судьбы. Впервые за двадцать лет он спал не на соломе, а на шёлковых простынях.
Нужно найти Мяо Хаоюя! От этой мысли сердце пропустило удар. В саду он говорил так уверенно и красиво, но стоит ли ночная смелость утреннего смущения?
Ох... Перед глазами всплыли образы: он страстно целует господина, его руки, шею, губы... Какой стыд! Хуа Яньфань вскочил и огляделся, словно на стенах были подсказки. Сделав шаг, он запутался в собственных одеяниях и упал на пол. Вот уж знатный господин, не то слово!
В мгновение ока на пороге появился Мяо Хаоюй. Он был одет в свои привычные алые одежды, волосы заплетены в небрежную косу, а глаза сверкали всеми оттенками янтаря.
— Ночь была тяжелой, и я не стал... — он присел рядом и протянул руку, — тебя будить. После нашего приключения потребуется много времени, чтобы прийти в себя.
Хуа Яньфань осторожно коснулся предложенной ладони и сел на пол, ощущая одновременно смущение и замешательство. Во-первых, он понимал, что находится не в той обстановке, где должен был бы выглядеть к месту. Какой-то уличный артист, который в жизни не держал ничего ценнее мешка репы, оказался среди шёлковых ковров, золотых украшений и нефритовых ваз.
Во-вторых, его поведение по отношению к господину было слишком откровенным. И в-третьих, он не понимал, на каком уровне находятся их отношения теперь. Что ему, получается, ждать приданого от Мяо Хаоюя или самому его готовить?
Молодой человек посмотрел на господина. Да уж, ему даже не нужно свадебное одеяние, вот готовый на выданье стоит. От этих мыслей Хуа Яньфань не смог сдержать смех.
— Я Вас чем-то рассмешил? — спросил господин, от неловкости забыв об оговоренном отсутствии формальностей.
— Нет, — ответил музыкант, немного смутившись. — Скорее, я своим внешним видом смешу пышность Вашего убранства.
— Могу я осмотреть Ваши порезы? — заботливо спросил Мяо Хаоюй, потянувшись к перебинтованным рукам Хуа Яньфаня. Его поведение напоминало осторожную кошку, которая старается предугадать, что её ждёт от мясника — сытная птичья голова или ведро холодной воды. Как будто все эти клятвы в любви были лишь игрой воображения.
Хуа Яньфань кивнул. Когда он вспомнил о своих ранах, они тут же заныли, да и всё тело отозвалось болью. Похоже, вчера он слишком усердствовал в познании Дао.
Когда Мяо Хаоюй снял бинты, его ласковая улыбка в мгновение исчезла, уступив место тревожному выражению лица. Правая рука, хоть и выглядела не лучшим образом, словно её оцарапал дикий зверь, не шла ни в какое сравнение с левой, которая могла бы напугать не только детей, но и впечатлительных взрослых. Она была исполосована от кончиков пальцев до локтя глубокими и кровоточащими ранами, которые не собирались заживать. Их было так много, что они накладывались друг на друга, создавая причудливый узор. Хуа Яньфань был левшой, и основной удар пришелся на ту руку, которой он играл на баньху. Когда молодой человек попробовал согнуть пальцы, то сразу поморщился, схватившись за запястье.
— Это моя вина! — ахнул Мяо Хаоюй. — Если бы я не потащил Вас в этот злополучный лес, ничего бы не случилось.
Господин зашагал из стороны в сторону, причитая:
— Это демоническая техника, и я даже не знаю, как её лечить! Ни в одной книге по даосизму нет и речи о таких практиках. Я, конечно, сделаю всё возможное, но боюсь представить, насколько это затянется! А как же Ваша игра? Как выступления? Ох-ох, нет мне прощения!
Хуа Яньфань то смотрел на свои руки, то на Мяо Хаоюя, пытаясь что-то ответить. Конечно, отправиться в лес было идеей господина, но разве он посмел бы оставить его там одного? Нет, конечно. Поэтому итог их приключения — вина обоих. Музыкант мало что знал о демонах и их проклятиях, но неужели не найдётся лекарство, способное вылечить его? Вот господин Мяо какой умный, он обязательно поймёт, как поступить.
— Играть будет тяжело, но я справлюсь, — уверил Хуа Яньфань. — Никто не виноват. Кто ж знал, в какой западне мы окажемся? Я бы хотел сначала повидать свою мать, боюсь, она волнуется из-за моего отсутствия.
Мяо Хаоюй подготовил новые бинты и начал обрабатывать руки музыканта какими-то цветочными мазями. Всё это время Хуа Яньфань не сводил глаз с его макушки, чувствуя, как сердце учащенно бьётся. Когда господин закончил, то виновато прошептал:
— Мне так жаль.
Молодой человек наклонился, чтобы поцеловать его, но в последний момент остановился.
«И куда же делась твоя прежняя уверенность?» — подумал он про себя.
***
Хуа Яньфань никогда не отличался хорошей интуицией, но именно сегодня его охватило предчувствие чего-то неладного. Он не мог поверить, что всё складывается так хорошо. В последнее время судьба была к нему благосклонна, но, казалось, лишь для того, чтобы потом отнять ещё больше.
Мяо Хаоюй вызвался лично проводить музыканта. Если мать молодого человека будет обеспокоена состоянием рук своего сына, господин хотел лично попросить прощения и пообещать найти лекарство. Однако, не успев дойти до окраины, они были остановлены суматохой на рыночной площади.
Вокруг сцены собралась толпа, но не для того, чтобы насладиться захватывающим представлением, а чтобы вершить судьбы несчастных. На сцене стояли деревянные клетки, в которых, словно пойманная дичь, сидели люди.
Рядом с клетками стояли два дворцовых змея — так с давних времён называли стражу императора Суна — и пристально вглядывались в толпу. Их броня отражала солнечные лучи, ослепляя глаза издалека, а звук алебард, постукивающих о дощатый пол, казался насмешкой над той музыкой, которая обычно звучала отсюда.
Хуа Яньфань также заметил, что для рыночной площади здесь было на удивление много богатых господ, явно ожидающих зрелища. Вдруг Мяо Хаоюй что-то заметил и, схватив музыканта под локоть, потащил его в толпу, протискиваясь к самой сцене. С неё доносилась брань между стражником и человеком в клетке.
— Ты, жалкий приспешник Башэ, думаешь, что всех переловите? — возмущался пленник. — Ваш император с удовольствием догрызает кости за своим дедом.
— Какое право ты имеешь говорить неподобающие вещи об императоре? — рявкнул мужчина в доспехах и ударил копьем по деревянным прутьям. — Небеса видят тех, кто сомневается в императоре, и наказание за это будет суровым.
— Если бы Небеса видели хотя бы часть наших страданий, они бы уже испепелили жителей имперской улицы, — мужчина оглядел своих товарищей по несчастью, и те закричали в знак согласия.
Когда Хуа Яньфань и Мяо Хаоюй подошли ближе, музыкант ощутил, как тревожно забилось сердце. Предчувствие не обмануло его. Среди пленников был его отец — высокий седовласый мужчина в лохмотьях. Он вцепился в деревянные прутья, словно пытаясь вырваться на свободу.
В соседних клетках сидели другие артисты. Казалось, кого-то из них задержали прямо во время представления: на их лицах ещё виднелся яркий макияж, а потрёпанные одеяния выдавали образы народных сказов.
— Отец! — крикнул музыкант.
Старик устремил взор в толпу, пытаясь найти среди зевак знакомые лица.
— А, Волчонок, ты где пропадал? Ты посмотри, куда они меня посадили! — воскликнул он.
Заметив господина Мяо рядом с сыном, отец музыканта добавил:
— Пусть твой богатый друг вытащит меня отсюда!
— Что здесь происходит? — громко спросил Хуа Яньфань, стараясь скрыть охватившее его смущение.
— Узнай у этого дворцового ужа, — старик указал на мужчину, с которым только что спорил. Однако тот остался безразличен.
Второй стражник окинул музыканта внимательным взглядом и сказал старику:
— Поаккуратней с выражениями, дядюшка, а то твой сынок займёт клетку по соседству.
Позади Хуа Яньфаня раздался приглушённый женский плач. Обернувшись, он увидел невысокую женщину в простом платье, прижимающую к себе таз с мокрым бельём. Это была тётушка Нин, прачка и жена одного из артистов, с которыми они вместе выступали.
Она схватила музыканта за руку, заставив его содрогнуться от боли.
— Фань-эр, ты тоже здесь? — спросила она, утирая слёзы рукавом платья. — Змеи хотят обезглавить их на потеху публике. Они убьют Нин Хуна и твоего отца! Что же нам делать?
Площадь наполнилась тревожным шёпотом. Хуа Яньфань стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на отца, пытаясь понять, как поступить и будет ли толк от его действий.
В толпе раздались возмущённые голоса:
— Как они смеют! Это такие же люди, как мы, не предатели государства!
Мяо Хаоюй, стоявший рядом с Хуа Яньфанем, пытался успокоить тётушку Нин, поглаживая её по плечу. Но музыкант не слышал ни слов господина, ни людей вокруг, ни крики пойманных артистов. Всё вокруг погрузилось в тишину, и он смотрел на сцену, чувствуя, как сердце сжимается от боли.
Музыкант не питал к старику особых чувств, он словно был его отцом лишь формально, не обращая на него внимания, пока не настанет момент зарабатывать на жизнь. «Волчонок» — таким Хуа Яньфань и вырос: диким, недоверчивым и одиноким. И только господин Мяо смог разглядеть в нём что-то большее, чем вечную роль знаменитого охотника, которую молодой человек играл всю свою жизнь. Именно из-за отца у него нет имени, имени, которое подбиралось лично для него, с родительской любовью и трепетом!
— Ох, а что тут происходит? — раздался голос, от которого по спине Хуа Яньфаня пробежал холодок. Рядом с ним возник Мо Шидун, указывая веером на сцену. Он смотрел на артистов с неподдельным удовольствием.
— Приветствую, господин Мо, — поклонился Мяо Хаоюй. — Ситуация крайне неоднозначная.
«Только не он! Его появление точно не к добру», — пронеслось в мыслях Хуа Яньфаня.
Голова шла кругом, и он понимал, что должен разыскать мать, пока её не нашла стража. Но что делать с отцом? Тот уже вовсю бранился со своим надзирателем, и даже если бы Хуа Яньфань попытался освободить его, острый язык отца вернул бы того обратно за решетку. Молодой человек перевел взгляд на Мяо Хаоюя, который выглядел крайне растерянным, озираясь по сторонам. Мо Шидун же, стоящий рядом с господином, рассматривал артистов как диковинных зверушек, пребывая в прекрасном расположении духа.
Он точно почувствовал взгляд Хуа Яньфаня и повернулся к нему:
— Давно пора было пресечь этот балаган, — Мо Шидун улыбнулся. — Согласен?
Музыкант собрался ответить что-то грубое, несмотря на разницу в статусе, но со сцены прозвучал громкий голос дворцового змея:
— Внимание! В целях обеспечения армии преступники будут выставлены на продажу, если кто-то из дворов желает приобрести слуг, то прошу!
Толпа зашепталась, а тётушка Нин вновь начала заливаться слезами, бормоча себе под нос неразборчивые слова вперемешку со всхлипами.
Хуа Яньфань снова обратил свой взгляд на Мяо Хаоюя. Он подумал, что может попросить его одолжить ему денег на выкуп отца, а затем уже найти способ вернуть долг. Хоть каждый день лично будет ему давать выступления.
Но прежде чем музыкант успел заговорить, господин Мо Шидун опередил его:
— Пять тысяч цяней за этого старика, — сказал он, указывая на отца Хуа Яньфаня. — Он такой забавный!
Стражник, услышав эти слова, обрадовался, ведь наконец-то можно было избавиться от невыносимого пленника.
— Семь тысяч за него, — воскликнул Мяо Хаоюй.
— Здесь не торги, — прошипел Мо Шидун и сложил веер. — Если хотите слугу, выбирайте из оставшихся.
— Я готов заплатить больше, — сказал Мяо Хаоюй стражнику, игнорируя господина Мо.
— Господин, сделка выполнена, — дворцовый змей подозвал другого и что-то прошептал ему. — Выбирайте из оставшихся.
Отец Хуа Яньфаня был в ужасе от мысли, что на старости лет ему придётся служить какому-то чиновнику.
— Эй, господин, — крикнул он Мо Шидуну.
— Чего тебе? — тот поднял глаза.
— Ты же сам видишь, мне уже пора готовиться к могиле, — улыбнулся старик. — Какой толк от меня при дворе? Вот возьми моего сына, он молод и силен. А как он играет на цине — просто удовольствие для ушей!
Мо Шидун был несказанно рад услышать такое предложение. В их доме не было необходимости в слугах, ведь у них всегда было всё, что нужно. Когда господин увидел Мяо Хаоюя и этого музыканта рядом, он решил попытать счастья и посмотреть на маленькую трагедию людских жизней. Кто бы мог подумать, что отец готов продать сына, словно нерадивую скотину? Если его слугой станет сам Хуа Яньфань, то господин Мяо пойдёт на многое ради него. Вот будет весело!
Мо Шидун посмотрел на молодого человека, а затем на стражника.
— Вы согласны? — уточнил дворцовый змей.
— Согласен, — протянул господин, с наслаждением глядя на растерянного Мяо Хаоюя, — я хочу видеть этого музыканта при своём дворе!
Хуа Яньфань, не раздумывая, бросился в толпу, стремясь затеряться среди неё. Однако никто не хотел идти против власти, и в его направлении начал образовываться коридор. Люди не пытались его остановить, но и не давали ему раствориться в толпе. Стража последовала за беглецом, а его отец кричал ему вслед:
— Куда ты? Пусть хоть какой-то толк от тебя будет, Волчонок!
Господин Мяо хотел броситься за ними, но затем передумал и решил попробовать решить проблему на месте.
— Зачем он Вам? — воскликнул он, не в силах сдержать волнение. — Позвольте мне выкупить его!
— С чего бы? — с ехидством спросил Мо Шидун, обмахиваясь веером. — Я получил то, чего желал. Если завидуете, то надо было думать раньше. Я, считайте, Вас спас!
— От чего? — недоумевал Мяо Хаоюй, высматривая кого-то в толпе.
— Не притворяйтесь не ведущим, — протянул господин каждое слово и хлопнул веером. — Каждый двор знает о Ваших любовных предпочтениях.
Мо Шидун направился к улице в приподнятом настроении. К нему подошел один из стражников, видимо, чтобы обсудить вопрос со сделкой.
Мяо Хаоюй на мгновение застыл, а затем последовал за мужчиной. Из-за этих слухов, которые к тому же были правдой, среди знатных дворов у него не было друзей, кроме капитана Мо Жаою, которого, как назло, не было рядом. Заручиться поддержкой было не от кого, к тому же, даже если Мяо Хаоюй попытает счастье, то Мо Шидуну стоит лишь намекнуть, почему господин так носится за бедняком, как он навлечет на себя ещё большую угрозу.
— Господин Мо, где Ваш старший брат? — спросил Мяо Хаоюй, догнав мужчину.
— А что до него? — улыбнулся Мо Шидун. Казалось, у них улыбка была делом семейным, только если от Мо Жаою исходила высшая степень искренности, то у его младшего брата она была сродни звериному оскалу.
— Мне нужно с ним поговорить! — заявил Мяо Хаоюй.
— Он отбыл из города, но не переживайте, император уже подписал указ, — господин посмотрел на ничего не понимающего собеседника. — Скоро сможете с ним переговорить. А теперь, разрешите откланяться, боюсь подхватить от Вас безумие.
Господин Мо в сопровождении стражника направился дальше, а Мяо Хаоюй остался стоять на месте. В глазах у него защипало, и он закрыл их руками, стараясь сдержать слезы. Неужели он сейчас расплачется? Нет, нужно взять себя в руки. Снова по его вине с Хуа Яньфанем случилось несчастье.
Мяо Хаоюй подошел к сцене и наклонился к ней, опираясь руками на неотесанные доски. Как же он жалок со своей любовью! Он был готов наговорить много обещаний и клятв, но когда близкий человек нуждается в нём, он оказался беспомощным.
— Эй, как тебя там? Мяо-Мяо-Мяо, — подозвал пожилой мужчина. Его уже выпустили из клетки, но оковы на руках и ногах не сняли, и он сидел на краю сцены, глядя на господина. — Разве не честь для Волчонка служить при знатном дворе? Всяко лучше, чем бродяжничать. Будет в тепле и сытости, а этот старик так уж и быть доживёт свой век на улице.
Отец Хуа Яньфаня не просто так обратился к Мяо Хаоюю. Дело в том, что фамилия Мяо 妙(miào) в другой тональности звучит как звукоподражание мяуканью 喵 (miāo). Можно сказать, что он подозвал господина, как мы бы сказали «кис-кис-кис».
— Да что ты себе позволяешь! — воскликнул Мяо Хаоюй и ударил кулаком по сцене. — Сломал жизнь собственному ребенку! Ты хоть знаешь, кому продал Хуа Яньфаня? Как ты смеешь ещё выставлять спасение своей шкуры за благородный поступок?
— Ты испортил моего сына, — старик скривил лицо. — Уже артисты в Шанцзюе прознали, что мой сын крутится с надкушенным персиком.
— Закрой рот, — стражник огрел старика копьем. — Совсем границ не видишь?
Мужчина ухмыльнулся и отвернулся, звякнув кандалами.
В это время Хуа Яньфаню казалось, что судьба окончательно повернулась к нему спиной. Шанс на спасение был лишь один, и тот — призрачный. Бежать? Бессмысленно. Тело словно окаменело после того, как он прошлой ночью десяток ли тащил на себе взрослого мужчину.
Он нужно было успеть свернуть за угол, где, как он надеялся, сможет спрятаться за прилавком одного из торговцев. Они точно не откажут ему, эти добрые люди, ставшие для него за время жизни в этом городе почти семьёй.
И вот музыкант повернул за угол, и перед ним открылся узкий коридор, заставленный столами с товарами. Среди ярких красок и ароматов прилавков взгляд выхватил знакомую пожилую женщину. Она поманила его рукой, выглядывая вперёд и высматривая дворцовых змеев.
Но едва молодой человек сделал шаг к укрытию, как на него набросились двое. Они не стали ловить беглеца благородно, а всей своей тяжестью сбили его с ног и прижали к земле.
Один из стражников сел на спину музыканта и связал ему руки верёвкой, да так туго, что бинты окрасились алым. Другой придавил голову Хуа Яньфаня к дороге тяжёлым сапогом, и пленник закашлялся, вдохнув пыли.
Всё было кончено. Хуа Яньфаня, как особо опасного преступника, повели в сторону знатных дворов. Он ожидал, что его вернут на площадь, где он сможет плюнуть в лицо отцу, но, по-видимому, по воле Мо Шидуна, его решили доставить прямо в резиденцию того.
Рынок, шумное место, где каждый день кипела жизнь, в одно мгновение погрузился в тишину. Словно провожая молодого человека в последний путь, затихли голоса, умолкли разговоры, и только скрип повозок да шорох товаров нарушали эту гнетущую тишину. И каждый понимал, что последней песней музыканта стала траурная мелодия.
— Стойте! — раздался голос Мяо Хаоюя. Он бежал за стражниками, сжимая в руках баньху. Однако дворцовые змеи не собирались останавливаться, и когда господин наконец поравнялся с ними, то заговорил, пытаясь отдышаться:
— Любую сумму... я готов заплатить любую сумму, только назовите, — он на мгновение затормозил и, положив руки на колени, сделал глубокий вдох. — Я знаю, что в казну нужны деньги, — продолжил он, вновь ускоряя шаг. — Я заплачу больше в два, в три... в десять раз!
Хуа Яньфань, глядя на Мяо Хаоюя, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Что он творит? Отдать ради него всё своё состояние? Музыкант был готов сгореть от стыда, ведь никакие деньги не могут искупить то унижение, которое сейчас испытывает господин из-за него.
— Мяо Юн, не надо, прошу, — прошептал Хуа Яньфань. Он даже не мог посмотреть на своего спасителя, дворцовый змей сдавил его так, что музыкант видел лишь дорогу под ногами. Наконец, один из стражников ответил:
— Господин Мяо, Вы знаете, что семья Мо стоит выше Вас, поэтому мы не можем нарушить сделку с младшим господином Мо Шидуном.
— Я обращусь к императору лично! — в отчаянии крикнул Мяо Хаоюй.
— Советую Вам удалиться, иначе мы доложим императору, что Вы затрудняете выполнение приказа своим присутствием.
— Но... — он не договорил, лишь протянул баньху второму стражнику. — Возьмите, это мой подарок для Хуа Яньфаня, господин Мо не может быть против обычного музыкального инструмента.
Мужчина взял баньху, покрутил его в руке, фыркнул и накинул на спину. Мяо Хаоюй смотрел им вслед, чувствуя, как сердце сжимается от боли.
— Я что-то придумаю, — кричал он, — я обязательно вызволю тебя!
Но Хуа Яньфань молчал, лишь слёзы текли по его лицу, оставляя следы на песчаной дороге. Вот и подошла к концу его весна...