Том 2. Глава 34. Сын обратился драконом.
После той встречи на мосту Мяо Хаоюй словно тень проскальзывал по городским улицам, избегая Хуа Яньфаня. Музыкант, терзаемый вихрем вины и сожалений, не находил покоя. Он осознавал, что упустил драгоценный шанс, наговорив, точнее, напев столько пошлостей. И, возможно, к лучшему, что господин делает вид, будто они незнакомы.
Хуа Яньфань даже собирался прийти ко двору Мяо в надежде на прощение и возможность всё исправить. Однако знакомые артисты отговаривали его. Они видели страх в его глазах и шептали: «Если ты оскорбил члена знатной семьи, это может обернуться бедой. Подумай, что лучше — прощение или голова на плечах?»
Так молодой музыкант, казалось бы, жил обычной жизнью, но внутри него бушевал ураган чувств. Он вспоминал их встречу, вновь переживая её, а порой наигрывал на баньху тот мотив, напевая шепотом роковые строки.
Но однажды, когда солнце клонилось к закату, на городской площади вновь появился господин. Он терпеливо дождался конца представления, хотя ранее обычно покидал рынок после выступлений музыканта. Затем твердым шагом направился к Хуа Яньфаню, однако по нему было видно, что он слегка дрожит.
— Мой милый друг, я приглашаю Вас на тренировку по мастерству меча, — нерешительно произнес господин. Он опустил глаза и добавил: — У меня было плохое самочувствие, и я не мог прийти раньше.
Хуа Яньфань замер, чувствуя, как его сердце снова забилось быстрее. Он не мог поверить, что Мяо Хаоюй сам пришёл и говорит так, будто оправдывается перед ним. Музыкант кивнул и пообещал завтра же днём найти господина, что положило начало новой главе их истории.
***
— Если бы Вы отрастили волосы и переоделись в шелка, то вполне могли бы сойти за знатного господина, — улыбнулся Мяо Хаоюй, сидя на мягкой июньской траве. — Ваши аккуратные черты лица выдают в Вас далеко не простолюдина.
Они почти каждый день проводили вместе. У Мяо Хаоюя, как у чиновника, было много дел, но он всегда находил время, чтобы уделить хотя бы пару часов своему милому другу. Однако иногда они не виделись по несколько недель, что вызывало у Хуа Яньфаня чувство тоски. Его же отец злорадствовал, говоря, что их фальшивая дружба подошла к концу.
Молодой человек смутился и запустил руку в свои волосы, которые были не длиннее половины чи:
— Признаться, мне стыдно говорить, но такая жизнь, как моя, не позволяет носить изысканные прически, — он посмотрел на бабочку, которая кружила вокруг собранных господином цветов. — В волосах быстро заводятся насекомые.
Мяо Хаоюй коснулся макушки музыканта:
— Какая жалость, я бы хотел увидеть Вас в ином обличии.
Хуа Яньфань наблюдал за даосами, которые удалялись от города, проходя через дорогу у поляны, где они тренировались с Мяо Хаоюем. Музыкант часто встречал странствующих совершенствующихся: стройных и красивых, в аккуратных одеяниях, без излишней роскоши, они казались лёгкими и свободными. Казалось, что даосы не идут, а парят над землёй, словно божества.
Мяо Хаоюй объяснял, что совершенствование очищает от всего плохого и грязного, а за чистой душой стоит и чистое тело. Хуа Яньфань часто слышал о знатных господах, которые преуспели в военном деле, но совершенствование было уделом семей, тесно связанных с монахами.
— Я хочу научить Вас и этому, а то так и пройдет вся жизнь как во хмелю, — начал Мяо Хаоюй. — Думаю, на сегодня уроков владения мечом достаточно.
Жить как во хмелю и умереть как во сне — 醉生梦死, идиома в зн. жить сегодняшним днем, жить без забот.
Хуа Яньфань взглянул на свои руки, покрытые мозолями. С непривычки всего за месяц его аккуратные ладони музыканта огрубели, но теперь он мог постоять за себя. Мо Жаою принёс ему меч из армейской оружейной, и теперь молодой человек носил его на поясе, удивляя знакомых артистов и городских зевак.
— Капитан Мо снова отсутствует, дела при императорском дворе? — спросил Хуа Яньфань.
— А Вам не нравится быть со мной наедине? — игриво спросил Мяо Хаоюй, вгоняя собеседника в краску.
Они всё это время делали вид, что после той встречи на мосту ничего не произошло. Однако что-то всё же изменилось. Двое точно перешли на новый этап отношений. Мяо Хаоюй стал более тактильным, постоянно касаясь Хуа Яньфаня. То он поправит ему волосы, то проверит биение сердца после тренировки, то невзначай возьмёт за руку.
Хуа Яньфань сначала убеждал себя, что начал фантазировать, наделяя смыслом те вещи, в которых его изначально нет. Но было одно «но». Музыкант внимательно наблюдал за общением Мяо Хаоюя и Мо Жаоюя, и там не было места особым прикосновениям — обычные беседы двух молодых господ. Иногда Хуа Яньфань думал, что, возможно, господин Мяо влюбился в него. Но только при появлении таких мыслей он давал себе пощечину, чтобы избавиться от всяких непотребных веяний.
— К восьмому месяцу начнётся война, император требует лучших военачальников для разработки стратегии, — сказал господин, не дождавшись ответа от музыканта. — Поэтому я хочу, чтобы Вы научились тому, что поможет Вам сохранить жизнь.
На лице господина читалась задумчивость.
— А если бежать? — тихо спросил Хуа Яньфань.
— Куда? В любом месте будет хуже, чем оставаться в Наньбао. При наступлении врага император бросит все силы на защиту столицы.
Слова господина, словно камни, упали в сердце молодого человека. Он почувствовал, как внутри него всё сжимается от страха и тревоги. Но он не мог позволить себе поддаться панике. Надо было действовать.
— Тогда, — Хуа Яньфань медленно встал, его движения были уверенными, хотя внутри всё дрожало, — приступим к совершенствованию духа!
Он понимал, что это был его единственный выход. Ему нужно стать сильнее, научиться защищать себя и свою семью. Молодой человек не мог позволить себе просто ждать, пока война придёт в их дом.
Ранее Хуа Яньфань думал, что это лишь догадки господина, но теперь они становились всё более реальными. Он чувствовал, как город начинает дышать иначе, как будто сам воздух был пропитан предчувствием беды.
Нельзя было медлить! Уличные выступления больше не помогут ему заработать на еду, ведь сам Наньбао будет голодать. Однако даосы щедро вознаграждаются за изгнание духов, особенно в тяжелые времена, когда негативные эмоции людей становятся пищей для тёмных сил.
Хуа Яньфань закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он почувствовал, как внутри него поднимается волна решимости. Он был готов к тому, что его ждёт. Готов был стать тем, кем сможет с помощью господина Мяо.
Люди испытывают страх перед нечистью и стремятся защитить себя. Однако они не осознают, что зачастую сами становятся причиной своих бед.
Демоны находят уязвимых людей и подталкивают их к совершению ужасных поступков. Дзями вселяются в охотников, которые ступают на священные земли. Морё раскапывают могилы тех, кто неправильно похоронил своих близких, а затем покойники мучают собственные семьи. Яогуаи нападают на тех, кто при жизни обижал животных... И этот список можно продолжать бесконечно!
— Я рад Вашему желанию, но путь Дао — это не просто набор правил или задач, которые нужно выполнить. Вам предстоит познать себя, увидеть свои достоинства и недостатки, примирить их и найти гармонию, — объяснил Мяо Хаоюй.
— Я готов, — решительно произнес Хуа Яньфань, хотя услышанные слова не сразу проникли в его сознание.
— Вашу готовность еще предстоит проверить, — загадочно улыбнулся господин. — В Вас много темной энергии: что-то постоянно тревожит и угнетает. Поймите и примите это. Тогда мы сможем перейти ко второму шагу.
Он встал и пошёл к дороге, ведущей в город, а Хуа Яньфань остался стоять в высокой траве, словно пугало.
— Начните медитировать и помните: кто рядом с киноварью красен, а кто с тушью — черен, — крикнул Мяо Хаоюй напоследок и скрылся за поворотом.
Кто рядом с киноварью красен, а кто с тушью черен — 近朱者赤，近墨者黑, идиома подобно нашему: скажи, кто твой друг, и я скажу кто ты.
«Полон тёмной энергии? Означает ли это, что я плохой человек? Конечно, мне приходится нелегко: я добываю себе пищу не самым уважаемым трудом, каждый может оскорбить и избить меня, а живу я в сарае для зерна. Легко говорить, когда родился в зажиточной семье, всегда сыт, одет в лучшие шелка, а многие люди готовы пасть к твоим ногам!» — возмутился про себя молодой человек.
Раздосадованный музыкант еще немного посидел на поляне, чтобы не столкнуться с Мяо Хаоюем в Наньбао и поплелся домой. Слова господина не выходили у него из головы: неужели тот хотел его задеть или таким образом усмехнулся над его жалкой жизнью?
Не сказав ни слова родителям, Хуа Яньфань отправился спать. Его голова гудела от мыслей. Наконец-то он проявил инициативу, а не просто плыл по течению, и сразу же столкнулся с сопротивлением! Ему хотелось утешить себя, придумав что-то обидное про Мяо Хаоюя. Некоторое время, глядя в стену, молодой человек тщетно пытался вспомнить что-то, что могло бы омрачить образ господина. Так и не найдя ответа, он погрузился в сон.
***
Утром, получив наказ от матери о том, что вечером ему необходимо быть на выступлении, молодой человек отправился на своё излюбленное место за городом. Каждый день он встречался здесь с Мяо Хаоюем и, если везло, с капитаном Мо для тренировки на мечах.
За время совместной практики Хуа Яньфань сблизился с Мо Жаоюем, который оказался приятным, открытым и добродушным мужчиной. Его рвение к изучению поэзии было поистине впечатляющим! При любой возможности капитан старался передать свои наброски музыканту. Он даже не стеснялся делиться своими стихами на улице, что вызывало недоумение у местных жителей. Поговаривали, что капитан из императорской армии ведёт непристойную беседу с бродячим артистом. Но Мо Жаою было всё равно. Он с довольной улыбкой шёл по своим делам, не обращая внимания на косые взгляды, чему Хуа Яньфань тоже завидовал.
Хотя музыканту даже нравилось такое покровительство. На улицах уже никто не рисковал задирать его, а на выступления стали приходить люди из знати, что не могло не сказаться на доходе семьи. И хотя заработанных денег не хватало на постройку дома или приобретение скотины, но ложиться спать на голодный желудок больше не приходилось. Отец с матерью перестали подозревать господина Мяо, а порой заводили разговор о возможности выбиться в люди хотя бы для их сына.
Хуа Яньфань просидел на поваленном дереве до тех пор, пока солнце не поднялось так высоко, что начало слепить глаза. Мяо Хаоюй не появлялся. В глубине души музыканта тревожило, что с господином могло произойти что-то неладное, но последний разговор ясно дал понять, что тот не приходил нарочно.
Раз уж так вышло, то стоит проверить себя в медитации. Ранее Хуа Яньфань не практиковал подобное, к тому же, к собственному стыду, он не любил оставаться наедине с мыслями из-за своего недовольства всем происходящим. Стоило на мгновение задуматься о жизни, и она становилась невыносимой.
Он уселся на земле и, выпрямив спину, закрыл глаза. Звуки леса растворились, их место заняла неизвестная тишина. Солнечные лучи ласкали его тело, согревая от макушки до кончиков пальцев. Некая энергия окутала его, даруя чувство расслабленности.
«Что есть во мне хорошего?» — подумал молодой человек.
Казалось, что, кроме музыкального таланта, у него нет ничего достойного внимания.
Но вдруг в его сознании начали появляться образы прошлых поступков и слов — всё то, что когда-то помогло другим или хотя бы придало сил.
Дети с особым трепетом следили за выступлениями его семьи. Их улыбки и смех радовали музыканта, и в свободное время он играл с ними, раздаривая ненужный театральный реквизит, а кого-то даже обучая игре на цине или флейте.
Он всегда старался помочь торговцам на рынке: перетаскивал тяжелые мешки с крупами и овощами, помогал чинить прилавки и зазывал покупателей. Конечно, Хуа Яньфань не оставался с пустыми руками, принося в дом по цзиню риса или репы. Для него рынок Наньбао был большой семьей, где помощь не ждала просьбы, она была естественным проявлением доброты. Сегодня помог ты, завтра помогут тебе.
Цзинь — 市斤, китайская мера, равная 0.5 кг.
Несмотря на свой непростой характер, молодой человек чтил отца и мать, не перечил им и выполнял всё, что они говорили. По крайней мере, старался. Он знал, что родители любят его, как и он их, и желают только хорошего. Их советы, возможно, были непонятны ему с высоты лет, но чаще всего они были правильными и мудрыми.
«Что есть во мне плохого?»
Хуа Яньфань поежился от нахлынувших мыслей.
Зависть. Сколько раз он говорил себе, что нужно наслаждаться своей жизнью и не завидовать чужим успехам?
Лицемерие. Пока к нему хорошо относятся, он проявляет доброту и мягкость, но стоит кому-то его обидеть, как Хуа Яньфань готов мысленно обругать этого человека.
Самовлюбленность. Молодого человека бросало из стороны в сторону: от осознания собственного величия до жалости к себе. Он не мог смириться с тем, что, по словам матери, таких музыкантов, как он, много. Нет, просто люди не оценили его талант! Пока он творит прекрасное, какой-то игрок на цине пытается удивить императора своей заурядностью. Хуа Яньфань любил внимание, и появление Мяо Хаоюя лишь усилило это чувство высокомерия.
Да уж! Если такие мысли всплывут перед господином Мяо, будет очень стыдно. Если, конечно, тот и так не прочитал музыканта насквозь.
Так Хуа Яньфань провёл весь день на поляне, не вспомнив о воде и пище. Хотя он не выполнял никакой физической работы, он чувствовал себя так, словно целый день таскал брёвна. И с этого начинают все, кто стремится к совершенствованию тела и духа? Великие люди!
Наступил вечер, и пришло время возвращаться в Наньбао. Рабочий день подходил к концу, и уставшие горожане с нетерпением ждали возможности отдохнуть на веселом представлении. Хуа Яньфань, погруженный в размышления о словах господина Мяо, отправился в путь. Как найти гармонию во всём этом многообразии? Он был готов сделать всё, что от него потребуют, но кто подскажет?
Сегодняшняя постановка была посвящена истории о прекрасной богине Чанъэ. Однако накануне выступления актриса, исполнявшая эту роль, бесследно исчезла. Родители и другие участники постановки были в растерянности. Из женщин была только мать Хуа Яньфаня, которая в силу своего возраста могла сыграть Чанъэ лишь в образе жабы.
— Отец, найди парик, — глубоко вздохнув, сказал Хуа Яньфань. — Пудра ещё осталась?
К всеобщему удивлению, молодой человек в закрытом голубом платье, с аккуратно нанесённым макияжем и длинными волосами, собранными в хвост искусно вырезанной деревянной заколкой, окрашенной под золото, мог бы соперничать если не за роль богини, то, безусловно, за роль очаровательной девушки. Постановка прошла на славу, хотя Чанъэ за всё время произнесла лишь пару слов, и то с огромным усилием Хуа Яньфаня, который старался выдавить высокий голос.
И вот, молодой человек, погружённый в свои мысли, стоял у сцены. Его взгляд скользил по уходящим зрителям, словно он пытался уловить их последние эмоции. На его лице ещё виднелись следы волнения и восторга, но в глазах уже читалась задумчивость.
Хуа Яньфань слышал об актёрах при императорском дворе, которые с лёгкостью перевоплощались в женские образы, и всегда восхищался их мастерством. Сегодня он сам оказался в центре внимания, играя роль, которая требовала не только таланта, но и глубокого понимания человеческой природы.
— Прекрасная постановка! — раздался за его спиной низкий, бархатный голос. Хуа Яньфань обернулся и увидел мужчину в черно-белых одеждах, который стоял, восторженно хлопая в ладоши. — Я раньше Вас здесь не видел. Вы, должно быть, восходящая звезда уличной сцены?
Музыкант на мгновение растерялся, но затем его лицо озарилось улыбкой.
— Капитан Мо, Вы меня не узнали? — с лёгкой иронией спросил он.
— Хуа Яньфань? — воскликнул Мо Жаою, его глаза широко раскрылись от удивления. — Конечно, узнал! Шучу я, шучу, — поспешно добавил он, смущённо поправляя ножны на поясе. — Отлично сыграл!
Капитан Мо, словно возникнув из ниоткуда, так же внезапно исчез, оставив Хуа Яньфаня в состоянии искреннего смеха.
Ночь сменилась утром, и вот уже пора отправляться на поляну. На этот раз молодой человек не ожидал встречи с Мяо Хаоюем, хотя и очень хотел увидеть его. Ранее признаваться в своих сокровенных желаниях было для музыканта чем-то необычным, но теперь он решил перестать обманывать себя и начать понимать истинные мотивы своих поступков.
Сегодняшний день Хуа Яньфань посвятил размышлениям о тьме внутри себя. Он осознавал, что не может сразу избавиться от всего плохого, но раз он видит это, то обязательно найдёт способ борьбы.
Вечернее выступление придало ему сил. Музыкант чувствовал поддержку всех пришедших, особенно своей семьи. Пусть они и не подозревали, что творится у него на душе, их тепло растапливало лёд неудач.
В толпе он заметил Мо Жаою в компании его младшего брата. Мо Шидун с презрением смотрел то на актёров, то на горожан, словно спрашивая себя: «Что я здесь делаю?» А вот тёплый взгляд янтарных глаз снова отсутствовал, хотя его так не хватало.
Ранее молодой человек заметил, что после второго акта капитан всегда уходит. Поэтому в перерыве он старался найти Мо Жаою, чтобы спросить его о господине Мяо.
— Эй! Лови!
Хуа Яньфань обернулся и увидел, как в него летит персик, который он едва ли успел поймать.
— Капитан Мо! — радостно воскликнул он, но тут же встретился с недовольным взглядом Мо Шидуна. — Спасибо! Приходите завтра...
Музыкант развернулся и направился к сцене, сжимая в руках бархатистый персик, из которого с одного бока сочился сок. Хуа Яньфань заметил, что на фрукте было выцарапано слово «усердие». Улыбнувшись, он откусил сладкую мякоть, и его настроение сразу же улучшилось.
На третий день молодой человек уже ясно понимал, чего хочет. Он осознавал, что должен стать лучше, чтобы заслужить уважение господина Мяо. Хуа Яньфань решил не ждать встречи, а готовиться к ней. Его разум, долгое время пребывавший в хаосе, постепенно очищался. Мысли, желания и цели заняли свои места, словно свитки на полках, аккуратно сложенные в кабинете Мяо Хаоюя. Вечер был свободен, отец отправился к знакомым артистам в деревню Шанцзюй за сборником историй для театральных постановок, и ближайшее время молодой человек мог посвятить себя пути Дао.
Наступил четвёртый день, и Хуа Яньфань, ведомый неутолимой жаждой уединения, отправился в обитель среди таинственных дурманных деревьев. Его сознание жадно впитывало тишину, словно жаждущий путник — глоток прохладной воды.
Родители заметили, что молодой человек стал спокойнее и сдержаннее. На сцене он оставался ярким и весёлым, но в повседневной жизни излучал свет и умиротворение. Его стремление двигаться вперёд росло с каждым днём, словно невидимая сила тянула его к новым горизонтам.
Внезапно из глубины леса раздался пронзительный крик:
— А-а-а!
Хуа Яньфань вздрогнул и схватился за меч. Но вокруг не было ни души. Лишь ветер, играя с листвой, шептал тайны прошлого, а птицы, словно в такт тревоге, продолжали свою песню. Со стороны же Наньбао доносились голоса и шум колёс.
— Здесь кто-то есть? — крикнул музыкант, всматриваясь в густую чащу, куда даже солнечный свет едва проникал, а в вечерний час царила тьма, как в глубине колодца.
В памяти всплыла встреча с озлобленными дзями. Но после того случая они больше не давали о себе знать. Крик был женским, и в голове Хуа Яньфаня всплыли предостережения о хуапи, которые могут притворяться девушками, чтобы заманить мужчин в лес. Дзями так не поступали, но кто знает, какие тайны скрывают эти мрачные места?
— Если нужна помощь, дайте знать! — крикнул он, всматриваясь в заросли, где тени сплетались в причудливые узоры.
Ответа не последовало. Музыкант начал сомневаться в своём рассудке, гадая, не перегрелся ли на солнце. Пытаясь вернуться к медитации, он ощущал, как напряжение сковывает его. Поэтому Хуа Яньфань решил не искушать судьбу и вернуться в город. За четыре дня накопилось множество дел, которые его мать не могла выполнить одна.
Остаток вечера он провёл за уборкой и готовкой. Его руки двигались машинально, а мысли всё возвращались к крику в лесу. Но музыкант знал, что ему нужно двигаться вперёд и продолжать медитацию. В конце концов, путь к совершенствованию начинается с желания сделать шаг.
На пятый день Хуа Яньфань не стал рисковать и отправился в бамбуковую рощу. Там, среди шелестящих листьев и журчания ручья, он надеялся обрести гармонию между инь и ян. Но что-то ускользало от него, как тень на рассвете. Молодой человек часто вставал с огромного валуна, где он медитировал, и бесцельно бродил среди высоких стеблей. Ему словно не хватало какой-то частички, слова, мысли, детали — той строки, которая завершает стихотворение, той морали, которую рассказчик вкладывает в историю, того знака, которого ждёт молящийся, глядя в небо.
Не найдя ответа, Хуа Яньфань вернулся в город. Он не чувствовал себя опустошённым, как прежде. Скорее, его терзало ощущение, что истина где-то рядом, но он не может её ухватить. Это было похоже на реку, которая течёт, но её цель скрыта за горизонтом.
Он сел на берег около моста, ведущего из города, и стал смотреть на воду. Она всегда куда-то стремится, не зная конечной цели. Просто течёт вперёд, преодолевая преграды, становясь то сильнее, то тише, но неизменно двигаясь к концу света, продолжая путь и во тьме.
Вдруг молодой человек услышал голос, который вырвал его из размышлений. Он поднял голову и увидел человека, стоящего на мосту. Это был Мо Жаою в обмундировании армии Наньбао. Лазурные одеяния с золотым орнаментом, скрытые за броней, и фагуань в виде змея Башэ, изящно украшающий его собранные в высокий хвост волосы, придавали ему величественный и строгий вид.
— Где обещанные выступления? — спросил он, глядя на музыканта сверху вниз. Его голос звучал задорно, и в нём угадывалась искренняя заинтересованность.
— Добрый вечер, господин Мо! Насколько мне известно, на главной площади выступают и другие талантливые артисты.
— Если мне удаётся закончить работу раньше обычного, я всегда направляюсь через рынок, чтобы насладиться твоей музыкой, — с тёплой улыбкой произнёс капитан, облокотившись на перила моста. — Она словно исходит из самой души!
— Я могу сыграть для Вас лично. Сейчас я стремлюсь к совершенствованию тела и духа, поэтому на время отъезда отца мне дали отдых, — Хуа Яньфань опустил голову, — если в нём есть смысл.
— Иногда самое важное находится прямо перед нами, — произнёс капитан, изображая игру на флейте. — Тебе ли не знать, что музыка способна творить чудеса: она может дарить спокойствие, радость или печаль, вдохновлять на бой или лишать дара речи. Научись использовать то, чем владеешь в совершенстве, не только по прямому назначению.
— Что Вы имеете в виду? — Хуа Яньфань взглянул на мужчину и ощутил, как внутри него что-то дрогнуло.
Возможно, именно его слова были той самой недостающей частью, той искрой, которая разожжёт его внутренний огонь.
Броня капитана отражала тусклый свет луны, а темнота скрывала его прекрасные черты.
— И глуп же тот, кто пишет песни, ответы перед ним — замок и ключ, ему хоть хорошенько тресни, хоть истину озвучь. А дальше сам! — протараторил Мо Жаою.
Он спустился с моста и исчез среди деревьев на другом берегу.
— Какой ужасный стих, — фыркнул Хуа Яньфань. — Стих... музыка... Какой же я глупец!
Молодой человек помчался домой, и улыбка не сходила с его лица, а глаза впервые за долгое время светились от радости.
Он ворвался в житницу, где его мать наслаждалась чаем в компании торговки с рынка.
— Сынок, что с тобой? — спросила она с удивлением.
— Музыка! — воскликнул Хуа Яньфань, схватив баньху, и выбежал на улицу.
— Он совсем потерял голову из-за своего господина, — прошептала гостья.
— Я его не узнаю, — вполголоса ответила пожилая женщина. — Он словно забыл, что принадлежит к другому миру. Когда этот господин исчезнет, ему придется вернуться к прежней жизни, как бы он ни хотел избежать такого исхода.
— Хотя бы дайте ему возможность на время почувствовать, что все в его руках, — сказала женщина, поставив на стол чашку и потерев пальцем трещину на ней.
Хуа Яньфань, позабыв о вчерашней ситуации, спешил на поляну. Как же он мог упустить из виду волшебство музыки? Ведь он и сам, среди дурманных деревьев, чувствовал свободу и легкость! Усевшись на своё любимое поваленное дерево, музыкант заиграл.
Всё хорошее и плохое нашло своё место в глубине души Хуа Яньфаня. Чаша весов обрела равновесие, и разум его очистился. Сложный механизм получил последнюю деталь, завершив прекраснейшую картину внутреннего мира, наполнив его спокойствием и силой.
Хуа Яньфань был по-настоящему готов!