Цветок, что уже расцвел, через год снова не распустится

Хуа Яньфань, укрывшись под старым раскидистым деревом у ворот, с любопытством наблюдал за группой мужчин, собравшихся у городской комиссии. Их голоса, доносившиеся издалека, звучали как звон монет в кошельке, но молодой человек чувствовал в них некую искусственность. Они улыбались и кланялись, но их светская надменность казалась лишь маской, скрывающей истинные чувства.
Среди этой толпы выделялся один мужчина. Его длинные тёмные волосы, заплетённые в косу с синеватым оттенком, трепетали на ветру. Яркое алое одеяние, выглядывающее из-под чёрной накидки с золотыми кольцами, напоминало вечернее солнце, ускользающее за горизонт.
Однажды один из уличных артистов сказал Хуа Яньфаню, что одного такого кольца с накидки было бы достаточно, чтобы год жить припеваючи. Но музыкант лишь улыбнулся, зная, что даже если бы он был голоден, никогда не осмелился бы украсть что-то у господина Мяо. Возможно, он рискнул бы стащить у знати некую вещичку, но не у этого человека.
Мяо Хаоюй стоял рядом с одним из тех мужчин, с которыми Хуа Яньфань столкнулся пару дней назад. Его улыбка была приторной, а взгляд — цепким. Казалось, он чувствовал, как музыкант исподтишка наблюдает за ними, и изредка поворачивал голову, чтобы бегло изучить толпу.
Как и предполагал Хуа Яньфань, его родители были против общения с Мяо Хаоюем. Его мать, тяжело вздохнув, предупредила о возможных опасностях, что могут исходить от мотивов знатного господина. Отец же сразу понял, о ком из множества чиновников, которых он видел каждый день в городе, говорит его сын. Однако его слова не расстроили музыканта, а только разозлили.
Отец предложил украсть что-нибудь у Мяо Хаоюя, а затем они могли бы сбежать из Наньбао, возможно, и из империи. Его острый взгляд упал на новенький дорогой баньху, который он захотел продать подороже. Но Хуа Яньфань с трудом отстоял свой подарок, а его аргумент, что он может заработать больше денег своей игрой, совсем не убедил пожилого мужчину, из-за чего они поссорились.
Поэтому, как только заря заиграла на горизонте, молодой человек, припрятав инструмент и договорившись с матерью о вечернем выступлении, отправился в город, чтобы найти своего нового друга. Или покровителя? Хуа Яньфань пока не понимал уровень их отношений, но его тянуло к господину Мяо, чего он не мог отрицать.
Когда чиновники разошлись, двое направились к молодому человеку. Хуа Яньфань изобразил удивление, но опытный компаньон Мяо Хаоюя тут же разоблачил его.
— Как Ваше самочувствие? — спросил господин Мяо.
— В порядке, — смущённо ответил музыкант. — У Вас важная встреча?
— Не важнее, чем наш разговор, — промурчал он, а затем указал на мужчину в черно-белых одеяниях. — Господин Мо Жаою, капитан в армии Наньбао, широко почитаемый в военных кругах.
Мо Жаою широко улыбнулся:
— Мы уже знакомы.
— Господин Мо указал мне дорогу до Вашего поместья, — пояснил Хуа Яньфань и поднялся с земли.
— Вот как? Прекрасно, — Мяо Хаоюй направился к воротам города. — Я планировал Вас разыскать, но раз милый друг нашёл меня сам, то поделюсь планами на день. — Он оглянулся, убедившись, что двое следуют за ним. — Капитан Мо — искусный воин, его семья владеет тайной техникой боя. Он, конечно, не раскроет её, но обучит Вас основам.
— Обычно я никого не обучаю, но по просьбе господина Мяо готов за неделю сделать из тебя первоклассного воина, — усмехнулся Мо Жаою.
— Буду признателен, — на ходу поклонился Хуа Яньфань, не понимая, зачем ему нужны основы боя.
Когда они добрались до поляны у леса, где два дня назад Хуа Яньфань едва не встретил свою судьбу, Мяо Хаоюй, как ни в чем не бывало, уселся на поваленном дереве.
— Здесь множество нужных мне трав, так что давайте проведём время с пользой, — произнёс он, доставая небольшой ножик. — Приступайте.
Мо Жаою, с любопытством глядя на пояс музыканта, спросил:
— У тебя нет оружия?
— Не доводилось, — ответил Хуа Яньфань, взглядом ища Мяо Хаоюя, который уже маячил среди деревьев. Музыкант был уверен, что господин сам займётся его обучением, но теперь...
Хуа Яньфань только начал привыкать к этому необычному человеку, как на горизонте появился ещё один. Мо Жаою выглядел добродушно, в отличие от того «второго», с кем музыкант видел его ранее, но всё равно капитана присутствие было тревожным. Мужчина казался лишь услужливым другом, и молодой человек знал: если он опозорится, то Мяо Хаоюй будет первым, на кого ему будет стыдно смотреть.
— Бери, — Мо Жаою протянул свой меч. — Теория — это хорошо, но здесь нужна практика.
Хуа Яньфань впервые взял в руки оружие. Для выступлений ему приходилось вырезать клинки из дерева, прокрашивая их с такой тщательностью, что некоторые зрители даже покупали их для своих детей. Но этот меч оказался неожиданно тяжёлым, и, к своему стыду, музыкант уронил его. Изящный клинок, словно живой, полоснул по земле, оставив глубокий след.
— Увесистый, — нервно усмехнулся Хуа Яньфань.
— Это ещё не самый тяжёлый, — сказал Мо Жаою, вложив меч в руки музыканта и придерживая его своей широкой ладонью. — Имя ему Байдао. Он сделан на заказ одним талантливым кузнецом.

Байдао — 百祷, сотня молитв.

Хуа Яньфань опустил глаза. Длинный узкий клинок выходил из пасти свирепого дракона, который смотрел вперёд, словно готовый к атаке.
— Достойная работа, — искренне похвалил музыкант, зная цену истинному мастерству.
Мо Жаою начал аккуратно водить мечом в руках Хуа Яньфаня:
— За две тысячи ли от Наньбао есть Рыбацкая деревня. Я бывал там по приказу императорского двора. Слава о кузнеце дошла до меня, и я решил увидеть его работу лично. Признаться, я не разочарован.
— Какое необычное имя, — прошептал музыкант, проводя пальцем по гравировке на клинке. Его голос дрожал от восхищения, но в нем также звучал трепет перед чем-то загадочным и могущественным. — Учитывая его предназначение, даже кровожадное.
Мо Жаою пожал плечами, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула искра гордости.
— Оружие этого мастера славится тем, что само выбирает себе имя. Возможно, это лишь легенды, но я сам присутствовал при ковке Байдао. Пока я беседовал с кузнецом, на клинке появилась гравировка.
Хуа Яньфань не мог поверить своим ушам. Он переводил взгляд с меча на мужчину, словно ища в его глазах подтверждение или опровержение услышанных слов. Но лицо капитана оставалось непроницаемым, как древний монолит.
— Опять дурите, господин Мо, — раздался голос из кустов, и Мо Жаою залился смехом. Мяо Хаоюй вышел на поляну, держа в руках букет ароматных трав.
— Я готов изучать технику боя, — решительно заявил Хуа Яньфань.
Мяо Хаоюй убрал сорванные травы в мешочек и, спрятав его в рукав, вытащил меч из ножен. Лезвие блеснуло в лучах солнца, и воздух наполнился легким звоном металла.
— До приемов боя еще далеко, — начал он, его голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Вам хотя бы научиться держать меч.
Он направил клинок на музыканта, и Хуа Яньфань почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он поднял меч, готовясь отразить атаку. Но каждый раз, когда он пытался блокировать удар, его руки дрожали, а лезвие встречалось с мечом господина с глухим звоном.
Мо Жаою с прищуром взглянул на своего нового ученика и произнес:
— Господин Мяо действует предсказуемо. Не пытайся догнать, играй на опережение.
Хуа Яньфань кивнул, стараясь сосредоточиться. Он закрыл глаза и попытался представить, как меч движется в воздухе, как он блокирует атаку, прежде чем она начнется. Но каждый раз, открывая глаза, он видел лишь ухмылку Мяо Хаоюя и сверкающее лезвие его меча.
Наконец, после долгих попыток, меч музыканта двинулся в сторону, блокируя атаку. Мяо Хаоюй застыл на мгновение, а затем улыбнулся краешком губ.
— Вот, — произнес с гордостью Мо Жаою. — Попробуй теперь так.
Молодые люди сменялись, каждый из них пытался дать Хуа Яньфаню частичку своих знаний и умений. Время летело незаметно, и когда капитан вернул меч Мяо Хаоюю, тот воскликнул:
— Солнце ушло за пик Линьшань! Пора нашего ученика вести в город.
— Причина? — спросил Мо Жаою, взяв протянутый музыкантом Байдао.
— Вечернее выступление, — взволнованно ответил Хуа Яньфань. — Я должен подготовиться.
Трое путников медленно брели по извилистой тропинке, ведущей к городу. Вечерний воздух был наполнен ароматами цветущих слив и яблонь. Город, утомленный дневными заботами, погружался в сладкую тишину, нарушаемую лишь тихим шелестом листвы и редкими звуками проезжающих телег. Но это только на окраинах, а на главной площади Наньбао уже собралась толпа зрителей, ожидающих выступления артистов.
— Хуа Яньфань, чьим перстом написана музыка, что звучит на сцене? Я знаком с народным творчеством и поэзией, но твои мелодии для меня — загадка, — задумчиво произнес Мо Жаою, пристально глядя на музыканта.
Музыкант, не привыкший к такому вниманию, улыбнулся с легкой скромностью, в его глазах мелькнула тень гордости.
— Я сам пишу, — ответил он без тени ложного величия.
— Воистину похвально! — кивнул капитан, его взгляд встретился с Мяо Хаоюем. — Девушки любят стихи, красивые слова цепляют их сильнее, чем нарядная одежда. Я тоже пишу, хоть и не так искусно.
— Только не начинайте, умоляю! — взмолился господин Мяо, его лицо исказила гримаса, будто он ожидал чего-то ужасного.
— Да? Прочтите что-нибудь, — загорелся музыкант.
— Что ж, — Мо Жаою прищурился, будто обдумывая что-то важное, — раз вы так просите... — Он замолчал, словно подбирая нужные слова. — Закатов прекрасней в Наньбао лишь девы улицы Хун, к чьим грудям припасть...
— О, достаточно! — воскликнул Мяо Хаоюй, прикрывая уши руками. — Прошу Вас, прекратите!
Хуа Яньфань, наблюдавший за этой сценой с легкой улыбкой, вдруг заговорил:
— Потенциал есть, но... — Он задумался на мгновение. — Слишком прямолинейно. Говорите образами, красками, как первая строка: девы улицы Хун, чья кожа нежна, словно спелая слива, а глаза глубоки, как воды Чуньцуй...
— Во! — обрадовался Мо Жаою. — Господин музыкант, я обучаю тебя держать уверенно меч, а ты станешь моим наставником в искусстве стихоплетства, согласен?
Молодой человек смутился, его взгляд метнулся к Мяо Хаоюю, словно ища одобрения.
— Прекрасная идея, — согласился тот, слегка кивнув. — А то, боюсь, поэзия капитана Мо в скором времени погубит меня.
Так, за легкой беседой и шутками, троица добралась до городских ворот. Мо Жаою растворился в толпе молодых девушек, а Мяо Хаоюй вызвался проводить Хуа Яньфаня до главной площади.
— Вы останетесь? — с лёгкой нерешительностью в голосе спросил музыкант, окинув взглядом толпу, собравшуюся на площади.
— Если пожелаете, — улыбнулся Мяо Хаоюй, подтолкнув молодого человека к сцене. Но не успел Хуа Яньфань сделать и шага, как его схватила за руку пожилая женщина.
— Тебя уже все ищут, — произнесла она, ее голос был мягким, но настойчивым.
Музыкант благодарно кивнул и исчез в глубине сцены, оставив за собой лишь легкий шлейф мелодии, что уже звучала в сердцах собравшихся.
— Дорогой, я понимаю, что дружба с богатым человеком может быть полезна нашей семье, но мы зарабатываем на жизнь трудом, а не пустыми разговорами!
— Я же пришел, как мы и договаривались, — ответил Хуа Яньфань с легкой досадой. — К тому же, беседы с господином Мяо вовсе не пустые!
— Сынок, — женщина нежно обняла молодого человека, — знать видит в нас лишь развлечение. Когда он наиграется с тобой, то найдет нового музыканта. Ты талантливый мальчик, но таких, как ты, много. Я лишь хочу защитить тебя!
— Да, мама, — Хуа Яньфань проглотил недовольство. — Я буду осторожен.
Сегодняшнее выступление было особенным: вместе с отцом Хуа Яньфаня и другими артистами они разыгрывали сатирическую постановку. Молодой человек должен был исполнять весёлую мелодию, соответствующую характеру выступления.
Новенький баньху звучал чисто, как горный ручей, и играть на нём было настоящим удовольствием. Как могла его мать подумать, что Мяо Хаоюй может быть плохим человеком? Разве «игрушке» дарили бы такие подарки? Хуа Яньфаню захотелось сразу же посмотреть на господина, но янтарные глаза нашли его сами, словно солнечные лучи, проникая в самую глубину души и даря тепло. Молодой человек выдохнул, отпустив все тревоги и сомнения, и лёгкая песнь продолжила вторить весёлым голосам.
Работа артистов в этот вечер была оценена по достоинству. Десяток знатных господ щедро наградили выступающих, и Мяо Хаоюй не остался в стороне. Среди монет лежал небольшой клочок папирусной бумаги, обычно использующейся для печатей от злых духов.
— Кто-то из зрителей посчитал, что в Хуа Яньфаня вселился демон, — засмеялся один из артистов, — то-то он так светится!
Музыкант незаметно вытащил «печать» и, покинув обстановку всеобщего праздника, развернул сложенный вдвое листок. На нём было написано: «Полночь. У моста».
Хуа Яньфань огляделся, словно кто-то мог его уличить в связи с женатым мужчиной. Его сердце забилось быстрее. Он спрятал письмо за пазуху и ощутил, как его охватывает смешанное чувство беспокойства и радостного ожидания. В его голове всё ещё звучали слова матери. Он провёл не так много времени рядом с Мяо Хаоюем, и в его душе начало прорастать зерно сомнения. Внимание, которое господин уделял ему, было более чем явным. Однако из всей знати именно за этим человеком никогда не было скандалов и громкой славы. Ничем не выделяющийся господин при императорском дворе. Хотя музыкант не мог наверняка знать, какие страсти кипят среди чиновников.
«Всё! Нечего в траве и деревьях видеть врагов! Осторожность не помешает, но иллюзий строить не буду», — подумал он. До полуночи было ещё много времени, но сидеть в кругу семьи уже не хотелось. Хуа Яньфань схватил баньху и, подобно ветру, выскользнул из города.
Ночь окутала его, как бархатное одеяло. Луна, словно жемчужина, висела в небе, освещая путь. Молодой человек шёл, не зная, что его ждёт, но чувствовал, что должен быть с тем, к кому зовёт его сердце.

В траве и деревьях видеть врагов — 草木皆兵, идиома в зн. впасть в панику, жить в постоянном страхе, всего бояться.

***

Хуа Яньфань стоял на широком деревянном мосту, ведущем из города в густой лес. Его взгляд был устремлен к реке, словно она хранила в себе все загадки мира и могла дать ответы на вопросы, которые так волновали музыканта.
Воды реки мягко плескались о мост, отражая холодный блеск луны. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь легким шелестом листвы и пением птиц.
Фруктовые деревья вдоль берега были в полном цвету. Их нежные лепестки, словно пушистые снежинки, кружились в воздухе и медленно опускались на спокойную гладь реки. Подхваченные течением, они уносились вдаль, как призрачные видения, растворяясь в бескрайней синеве.
Наньбао огибал приток реки Чуньцуй, который когда-то утолял жажду всех жителей. Но с годами город рос, и его потребности увеличивались. Из-за этого создавалось впечатление, что он задыхается, ныне стремясь к чему-то необъятному.
— Наньбао нужна большая вода, — вдруг раздался чей-то голос. Хуа Яньфань вздрогнул и обернулся. Недалеко стоял Мяо Хаоюй, опираясь на перила моста и глядя на воду, словно видел в ней что-то недоступное другим.
— Вы уже здесь? — удивился Хуа Яньфань.
— Погода прекрасна для прогулок, я хотел насладиться закатом в ожидании Вас, но меня увлёк разговор с капитаном Мо, — ответил господин, не отводя глаз от реки. — Город растёт, и приток Чуньцуй не сможет прокормить такое количество людей. Потомки Безжалостного Льва превратились в стервятников, но жаждут новой добычи.
Хуа Яньфань замер, его сердце забилось быстрее. Слова Мяо Хаоюя звучали как пророчество, как предупреждение. Рядом с рукой молодого господина упал цветок хайтана, который он отправил в последнее плавание.
— Вы хотите сказать... — начал Хуа Яньфань, но не успел договорить.
— Война близка, — спокойно ответил Мяо Хаоюй. Его голос звучал как шёпот ветра, однако в нём была сила, способная пронять до глубины души. — Так думаю не только я, но давайте сделаем вид, что этого разговора не было.
Музыкант кивнул, а в его глазах мелькнула тень тревоги. Он понимал, что слова господина Мяо — не просто догадки, а неизбежность.
— Господин Мяо, могу я задать вопрос? — спросил Хуа Яньфань.
— Вы уже задали его, — с улыбкой ответил Мяо Хаоюй.
— Когда я искал Ваше поместье, господин, который был с капитаном Мо, сказал, что Вы также принимаете у себя и других бедняков. Это правда? — молодой человек почувствовал, как пересохло у него во рту от волнения.
— У Мо Шидуна всегда найдется время задумать дело у восточного окна, — с легкой печалью в голосе произнес Мяо Хаоюй. — Не хочу показаться хвастливым, но я от природы человек сочувствующий. Если кто-то нуждается в помощи, которая в моих силах и возможностях, я никогда не откажу. Будь то чиновник, оклеветанный своими сослуживцами, или бедняк, просящий милостыню на рисовую лепешку.
Он погрузился в молчание, взгляд его устремился вдаль, словно он вспоминал что-то.

Задумать дело у восточного окна (дело, задуманное у восточного окна, обнаружилось) — 东窗事发 идиома, в зн. тайное злодейство стало явным, злое дело обнаружилось.

— Мо Шидун, в отличие от своего старшего брата, менее снисходителен к простым людям. Поэтому он испытывает ко мне неприязнь. Ещё вопросы?
— Нет, — поспешно ответил Хуа Яньфань, качая головой. Он чувствовал, что готов возвести храм в честь этого человека. Мяо Хаоюй заслуживал места среди небожителей, его доброта и сострадание были достойны самых высоких похвал.
— Теперь моя очередь задавать вопрос, — с улыбкой произнес господин. — Я хочу узнать, нравлюсь ли я Вам?
Хуа Яньфань, погружённый в свои мысли, с испугом поднял глаза и встретил игривый взгляд Мяо Хаоюя, сияющий в лунном свете.
— Не как богатый господин, осыпающий подарками, а как обычный человек? Все видят во мне лишь статус моей семьи, меня уважают за фамилию Мяо, а не за мои заслуги перед империей. Вы не так давно меня знаете, но я хочу быть Вам другом. Однако я не уверен, возможно ли это? — добавил он, но уже шепотом, будто у него пересохло в горле.
Музыкант растерялся. Было трудно скрывать, что в последние дни его мысли были заняты Мяо Хаоюем, но он совсем не знал ответа на этот вопрос. Не в силах подобрать слова, он посмотрел на господина, который выглядел уже встревоженным, и казалось, что это не из-за молчания музыканта. Мяо Хаоюй улыбался, но в его улыбке было что-то нервное, отчего Хуа Яньфаню стало не по себе.
Он взял в руки баньху, и смычок легко скользнул по струнам. Слова порой застревают в горле, но музыка — она легче и выше, она даёт возможность говорить душе. И именно этого не хватало музыканту! Он начал петь, стремясь рассказать о своих чувствах так, как может лучше всего. Его голос был тихим, но искренним, и он знал, что Мяо Хаоюй поймет его.

Каждая весна подобна рождению нового мира,
И лишь люди остаются прежними — правители и горожане.
Но внезапно, под сенью цветущего хайтана,
Я открыл для себя что-то новое.
Мои мысли, словно весенний паводок Чуньцуй,
Охватывают меня незнакомым чувством.
Я одновременно и боюсь, и благоговею перед ним.
Разве знал я раньше, что моё сердце бьётся?
Мир изменчив, и это всегда было для меня тяжелым бременем.
Признаюсь, я не самый хороший человек.
Но я осмелюсь просить Вас не покидать меня,
Пока солнце не угаснет в моих глазах.

Когда Хуа Яньфань закончил, они посмотрели друг на друга. В этом молчании, казалось, было больше, чем в тысячах слов.
Между ними двумя происходило нечто странное и загадочное, но молодой человек не хотел этому противиться. Более того, ему было приятно потакать такой странной... любви?
Музыкант продолжал нервно сжимать баньху. Кажется, стихи прозвучали двусмысленно, словно они были посвящены возлюбленной девушке. Мяо Хаоюй был учтивым и добрым человеком, но не было ли это оскорблением для него? Или, возможно, Хуа Яньфань неправильно понял его вопрос?
Он вновь взглянул на господина. Тот выглядел потерянным: его обычно добрые и сияющие глаза бегали из стороны в сторону, а руки вцепились в перила моста.
— Господин Мяо... — позвал Хуа Яньфань, облизнув губы.
— Благодарю за ответ! — воскликнул Мяо Хаоюй и стремительно бросился с моста в сторону города, оставив своего спутника наедине с мыслями.
Музыкант хотел было побежать за ним, но его ноги точно окаменели, не позволяя сделать ни шагу. Так он стоял на мосту ещё некоторое время, глядя вслед давно исчезнувшему господину. Ветер нежно перебирал листья деревьев, создавая уже свою тихую мелодию. Вода в реке журчала, словно пытаясь унести с собой все тревоги и печали. Хуа Яньфань чувствовал, как его сердце сжимается от волнения и сожаления. Что же он натворил?

___________________________________________________

P.S. Не хотелось мне рифмовать строки, из-за чего потерялся бы смысл песни, оттого оставлю стихи в формате хайку+вариант на китайском.

每年春天就像一个新世界的诞生，

只有人民保持不变-统治者和市民。

但突然间，

在一棵盛开的海棠的树荫下，

我发现了一些新的东西。

我的思绪，像纯粹河的洪水，

带着一种陌生的感觉拥抱着我。

我既害怕又敬畏他。

我之前知道我的心脏在跳动吗？

世界在变化，

这对我来说一直是一个沉重的负担。

我承认，我不是最好的人。

但我敢要求你不要离开我，

直到太阳从我的眼睛里消失。