Том 2. Глава 31. Луань и феникс.
В городе Наньбао, где жизнь бурлила и кипела, как в огромном котле, на центральном рынке каждый день происходило настоящее волшебство. Люди приходили сюда не только за товарами, но и чтобы окунуться в мир ярких красок, музыки и удивительных историй.
Бродячие артисты показывали здесь красочные представления. Их трюки, танцы и песни были подобны искрам, которые разлетались по площади, притягивая взгляды всех, кто проходил мимо. Уличное искусство было настолько захватывающим, что зрители замирали в восторге, словно завороженные.
Каждый день на площади оживали удивительные истории, рассказанные в пьесах. Мелодии песен, льющиеся из уст артистов, трогали самое сердце, заставляя людей чувствовать одно и то же — радость, грусть или восхищение.
Со временем, проникнувшись деятельностью творцов, местные жители решили сделать что-то большее для них. На рыночной площади, где раньше царила только суета и шум, возникла скромная деревянная сцена. Она была простой, но в её грубых досках скрывалась целая история, созданная с любовью и старанием. Каждый вечер площадь становилась центром притяжения, где артисты продолжали творить свои чудеса, а зрители — наслаждаться этим удивительным зрелищем.
В тот солнечный весенний день на сцене выступала семья бродячих артистов. Их номера были яркими и занимательными, но особое внимание привлекал сын, виртуозно игравший на баньху.
— Он снова здесь, — прошептал молодой человек, с тревогой оглядывая толпу.
Музыкант был одет в яркие цвета, словно птица в брачный период. Трудно подобрать более красочную метафору, ведь его наряд, сшитый из разноцветных лоскутов, которые его мать достала невесть где, представлял собой воплощение звенящей пошлости, в отличие от дорогих и изящных костюмов актеров императорской оперы. Но что можно ожидать от бродячих артистов? Ничто так не привлекает местных зевак, как яркая одежда и грим.
Сегодня молодой человек выступал только с игрой на баньху, поэтому его наряд был более сдержанным, чем у его товарищей по сцене, которые щеголяли в пёстром тряпье и самодельных масках зверей и не только.
— Это богатый господин, он щедро платит. Ему нравится твоя игра, — с улыбкой ответила женщина в одеянии, похожем на облачение жрицы.
— Меня смущает его присутствие. Боюсь, что скоро моя игра станет хуже, ведь струны совсем истончились, — с этими словами молодой человек, взяв в руки свой старенький инструмент, поморщился.
Под аплодисменты публики музыкант вышел на сцену. Сегодня здесь было меньше людей: мужчины, лениво развалившиеся в тени, женщины с мешками риса, мяса и овощей и чумазые дети, вихрем бегающие вокруг. Рынок привлекал самую разную публику, но среди серых лиц сверкали янтарные глаза молодого человека, полные любви к окружающим.
— Приветствую вас! — воскликнул артист, обращаясь к зрителям. — Прекрасная погода, не правда ли?
Толпа отозвалась громкими возгласами. Лишь богатый господин стоял в стороне, наблюдая за происходящим с легкой улыбкой.
— Сегодняшняя песня была написана в такой же весенний день, когда закат окрасился малиновыми красками, наполняя меня удивительным чувством радости и тоски одновременно, — сказал музыкант, присаживаясь на табурет и касаясь смычком струн. — Надеюсь, вы разделите со мной это настроение!
Баньху подхватил слова хозяина, словно бабочка, порхающая над цветочной поляной. Мелодия плавно переходила из легкой и радостной в плаксивую и грустную, как будто юная дева скорбела по ушедшему возлюбленному. Зрители, затаив дыхание, слушали, вспоминая свои горькие моменты жизни. У кого-то даже выступили слезы на глазах.
Неизвестный господин стоял в толпе, рисуя в воздухе фигуры в такт мелодии. Порой он закрывал глаза, расплываясь в улыбке, погружаясь в свои мысли.
Так, под звуки баньху, в сердце каждого зрителя просыпались самые глубокие чувства. Музыка, будто древнее заклинание, объединяла в этот момент всех — молодых и старых, женщин и мужчин, бедняков и знатных господ.
Выступление подошло к концу, и на сцену вновь вышли актёры, изображающие богов и демонов, чтобы разыграть новое представление. Толпа зрителей поредела, и господин исчез из виду.
Ближе к ночи бродячие артисты радостно делились заработком. Хотя сумма была невелика, её хватало, чтобы в ближайшие дни устроить сытую жизнь. Музыкант, покинув шумное застолье, направился в небольшой лес за городской чертой.
***
В густом тумане, который окутывал лес, недалеко от дороги, ведущей в город, находилась поляна, чья тайна с каждым годом всё труднее вспоминалась. Давным-давно, в полдень, когда солнце касалось верхушек сосен, на эту поляну приходили три красавицы. Их голоса, подобно звону колокольчиков, наполняли воздух мелодиями, а от их танцев среди пионов и хризантем, казалось, сама природа замирала, любуясь этим зрелищем.
Но однажды вечером, когда звезды только начали зажигаться на небе, девушки не вернулись домой. С тех пор поляна изменилась. Цветы уступили место дурманным деревьям, чьи тусклые мерцающие лепестки словно хранили в себе отголоски ушедшей радости.
Дурманные деревья на этой поляне появились не просто так — они стали её настоящими хранителями. Их цветы, хоть и не такие яркие, как пионы или хризантемы, обладали поистине удивительной красотой. Они излучали таинственный свет, который не просто украшал ночь, а, казалось, был живым, словно напоминание о присутствии душ погибших девушек. Этот свет то едва мерцал, то сиял ярче, то совсем угасал. Сорванные цветы помогали заплутавшим людям не заблудиться и найти верный путь.
Но если человек, пришедший в лес, был не чист душой, соцветия дурмана могли обречь его на вечное блуждание во тьме, пока он не найдёт вековой покой. Вскоре об этом месте начала ходить и другая легенда.
Если храбрец стоял среди трех деревьев и пел песню, лепестки начинали излучать алый свет. Красные цветы ценились на местном рынке как амулеты против злых духов. Их раскупали с жадностью, веря, что они способны защитить от бед и несчастий.
Но даже в этом волшебном свете была скрыта грусть. История о трех красавицах, чья песня когда-то наполняла лес радостью, теперь напоминала о том, что счастье хрупко и недолговечно. Поляна хранила память о них, и каждый, кто приходил сюда, мог коснуться истории места, хотя и не знал имен несчастных.
Устроившись на поваленном дереве, молодой человек достал из корзины баньху и начал играть на нём. Его тихий голос, отражаясь от стволов деревьев, наполнил окрестности тоской и скорбью.
«Как тает снег после долгой зимы,
Так и память о трех девах небес
Хранят лишь леса и холмы,
Не пишут о них ни строф, ни пьес.
Поляна была уделом богинь,
Звучали их песни и смех,
Когда обращала Чанъэ небо в синь,
Девицы скрывались в домах ото всех».
Ветер подхватил лепестки и закружил их в хороводе. И тут зазвучали женские голоса, которые вторили тоскливой песне.
«А-а-а-а-а-а».
Музыкант улыбнулся.
«А-а-а-а-а-а».
Нежные лепестки дурманных деревьев засияли алым, тонкие стебельки налились золотом, а вокруг них пустились в танец светлячки. Молодой человек продолжал петь, оставив баньху на поваленном дереве, казалось, сам лес подхватил мелодию, исполняя природным оркестром. Музыкант сорвал десяток цветков и положил в корзину, накрыв куском циновки.
«В одну из ночей тревожные дзями
Завыли средь лесной тишины,
Слёзы росы под ветвями
Скорбели с весны до весны.
Семьи красавиц похоронили,
Однако поляна вдруг заросла,
Три древа дурманных корни пустили,
Защищая сельчан ото зла».
Внезапно за спиной музыканта послышались тихие шаги, кто-то осторожно ступал по мягкому ковру из опавших листьев. Обернувшись, он увидел высокую фигуру в красных одеяниях, которая, словно тень, замерла у старого дуба. Мужчина переминался с ноги на ногу, казалось, не решаясь нарушить тишину этого уединенного уголка. Лишь ножны на его поясе поблескивали от света дурманных цветов.
— Господин? — голос музыканта дрогнул, выдавая его волнение.
Мужчина поднял голову, и его янтарные, словно утренний свет, глаза встретились с глазами музыканта.
— Прекрасный вечер, мой друг, — произнес он мягко, словно не желая нарушать волшебство момента. — Не возражаете, если составлю Вам компанию?
Молодой человек крепко сжал свой баньху, как будто боялся, что он может выдать его волнение.
— Не смею возражать, — ответил он, склонив голову в глубоком поклоне. — Господину негоже обращаться на «Вы» к простолюдину. Я даже в подметки Вам не гожусь.
Мужчина неспешно подошёл к поваленному дереву. Его движения были грациозными и уверенными, как у кота, крадущегося по лесной тропинке. И тут артист осознал, что почти на голову выше своего нового знакомого.
Высокий рост всегда был отличительной чертой молодого человека, но в присутствии знатного господина ему стало неловко за свою особенность. Он будто сжался, стараясь стать незаметнее. Однако спустя мгновение музыкант снова выпрямился, ведь сидеть с сутулой спиной казалось ему ещё более неуважительным, чем смотреть на мужчину сверху вниз.
— Ваш талант, мой дорогой друг, заслуживает гораздо большего уважения, чем добрая половина знати, — ласково сказал господин. — Они лишь открывают рот, когда нужно есть, и молчат, когда это необходимо.
Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула искорка тепла.
— Я не хотел показаться бестактным, но не представился. Меня зовут Мяо Хаоюй. Я служу при императоре и являюсь наследником семьи Мяо.
— Хуа Яньфань, — ответил молодой человек, слегка смутившись. — Бродячий музыкант. Если желаете, я могу сыграть для Вас. Вы ведь никогда не пропускаете наши выступления.
— Вы заметили? — Мяо Хаоюй поднял брови, искренне удивившись. — Я так сильно выделяюсь в толпе?
Хуа Яньфань не смог сдержать смешок.
— Ваше одеяние стоит больше, чем весь товар на рынке! — ответил он, всплеснув руками.
Мяо Хаоюй сел на поваленное дерево, и его фигура словно слилась с вечерним полумраком. Хуа Яньфань поднял свой баньху и коснулся струн. Звук, который вырвался из инструмента, был подобен тихому вздоху ветра, содрогаясь вместе с ветвями деревьев.
Небо потемнело, и только нежные бутоны дурманных деревьев, как маленькие звезды, освещали поляну. Их аромат наполнял воздух, создавая ощущение безмятежности и таинственности. Хуа Яньфань играл, и его музыка, словно поток реки, уносила все тревоги и печали, оставляя лишь спокойствие и умиротворение. Мяо Хаоюй сидел, погруженный в свои мысли, и его глаза, казалось, видели нечто большее.
Внезапно лес ожил, наполнившись зловещим рычанием, от которого кровь стыла в жилах. Мяо Хаоюй огляделся, и на его лице отразилась задумчивость.
— Это дзями, — произнес он через мгновение с такой уверенностью, словно встречи с нечистью были для него обыденностью. — Лесные духи, которые охраняют этот лес.
Хуа Яньфань побледнел и в ужасе схватился за голову. Его глаза, полные тревоги, метались по сторонам. Местные жители предупреждали его не ходить в лес после полуночи, когда на охоту выходят духи рек и гор. Но он так увлекся игрой, что потерял счёт времени. Господин Мяо же оставался невозмутимым, крепко сжимая ножны на поясе.
— Нам следует вернуться в город, — прошептал музыкант, судорожно засовывая баньху в корзину.
— Мы не сможем просто так уйти, — произнес Мяо Хаоюй, поднимаясь с поваленного дерева, а меч, который он уже держал в руках, блестел в свете луны. — Они не отпустят нас.
Господин медленно двинулся вперед. Молодой человек, стиснув зубы, последовал за ним. Но едва они пересекли раскидистую арку из ив, как сзади на Хуа Яньфаня набросился дух, подстегнув и других тварей.
Мяо Хаоюй молниеносно начал рубить нечисть своим заговоренным клинком, ловко расправляясь с дзями. Духи таяли, словно туман под первыми лучами солнца.
Когда опасность миновала, господин увидел, что музыкант лежит без сознания на земле. Он подхватил его на руки и поспешил увести из зловещего леса.
Возле городских ворот Мяо Хаоюй остановился и начал снимать одежду с Хуа Яньфаня. На его груди паутиной расползалась черная скверна. Когда он развязал пояс, запястье господина резко сжала холодная рука. Музыкант очнулся, и его глаза горели безумным огнем.
Мяо Хаоюй отпрыгнул, как испуганный зверь, но не потерял самообладания. Сложив руки в печати, он прошептал заклинание, и золотые нити оплели тело одержимого. Хуа Яньфань бился в конвульсиях, словно его разрывало изнутри.
Не теряя времени, господин начертил на земле клетку и подошел к музыканту. Острый клинок вонзился в грудь Хуа Яньфаня, и стальное лезвие окрасилось в багровый.
— Вместе с кровью уходит скверна, хозяин леса возвращается домой, да будет этот дом его тюрьмой, — отчетливо произнес Мяо Хаоюй и еще глубже вонзил меч. Внутри Хуа Яньфаня что-то зашевелилось, и черное облако стремительно вырвалось из его рта, угодив в нарисованную на песке клетку. Музыкант вскочил, хватая ртом воздух, а по его груди потекла струйка черной крови.
— Что произошло? — воскликнул он, тяжело дыша.
— В Вас, мой дорогой друг, вселился дзями, но страшное уже позади, — улыбнулся Мяо Хаоюй, указывая мечом на магическую клетку.
Среди нарисованных жердей метался дракончик, и это зрелище было одновременно пугающим и завораживающим. Хуа Яньфань только подошёл ближе, чтобы рассмотреть духа, как Мяо Хаоюй лёгким движением сапога стёр клетку с песка и добавил:
— Он отправился обратно в леса.
— Вы следуете пути Дао? — изумился музыкант, держась за грудь.
— Верно подметили, — господин окинул молодого человека взглядом янтарных глаз. — Дзями полны энергии инь, приходите завтра ко двору Мяо, мне нужно Вас осмотреть.
— Если желаете, могу проводить, — пробормотал Хуа Яньфань, хотя самочувствие говорило об обратном.
— Лучше идите и отдыхайте, — махнул рукой Мяо Хаоюй и убрал меч в ножны.
Хуа Яньфань некоторое время смотрел в спину уходящему господину, гадая, зачем тот возвращается в лес. Затем он развернулся и направился в город, пытаясь придумать правдоподобную историю о случившемся, при этом не напугав ею родителей.