Пробуди меня!

После похорон матери и последующего злополучного вечера Леня ходил бледный и понурый. Видя друга только в школе, Слава пытался докапываться даже до его мыслей, опасаясь какой беды. Но Ленька на все расспросы или отмалчивался, или отвечал односложно, переняв предыдущую стратегию самого Славы. Так прошел один месяц, потом второй...

Однажды Леня не явился на учебу, хотя в тот день планировалось две контрольные. То, что пожизненный отличник решил вдруг добровольно прошланговать уроки, казалось маловероятным, потому Слава упросил на перемене одного однокашника, у которого при себе имелась невиданная роскошь - мобила, набрать Ленькин домашний номер. Не получив ни одного ответа после трех вызовов, парень не на шутку обеспокоился и прежде, чем кто с учителей успел его остановить, рванул прочь со школы.

До Ленькиного дома нужно было добираться через полгорода сначала маршруткой, а потом и своими двумя. Во дворе все дышало покоем. Псы, услыхав приближающиеся шаги, начали было лаять, но учуяв Славу, сразу успокоились. Калитка и ворота были заперты, потому парню пришлось лезть через забор, молясь про себя, чтобы поблизости не оказалось случайных свидетелей этого преступления. Очутившись во дворе, Слава отодвинул засов на калитке, подстраховывая себя на случай непредвиденного бегства, и направился к внушительного вида бронированной входной двери. Приложился к холодному металлу ухом, но смог выхватить из ватной тишины лишь пару непонятных отрывчатых звуков. Значит, внутри все же кто-то был... Страшась нарваться на хозяина дома, Слава обошел строение по периметру и остановился у окна Ленькиной комнаты, безрезультатно заглянул за стекло, поколебался какое-то мгновение... Форточка, как всегда, оказалась слегка приоткрыта - парню лишь оставалось заскочить на наружный подоконник, распахнуть ее шире, подтянуться на руках и нырнуть внутрь ногами вперед.

Комната у Лени была небольшая, но уютная. Кровать, стол, книжная полка, комод и бесчисленные рисунки, приколотые во всевозможных местах. Отметив про себя неразобранную постель и разложенные на столе учебники с тетрадями, Слава немного приоткрыл дверь и вновь навострил уши. Услышанное, вначале выбило у него дух и бросило в холодный пот, а через мгновение толкнуло вперед с такой яростью, что парень едва вписался в дверной проем.

Он шел, ускоряясь и одновременно холодея сердцем с каждым шагом. Он уже почти бежал на звук, дыша через раз, дрожа каждой клеткой своего тела. Это Ленькино надрывное: «Не надо!». Это его отчаянное: «Пусти!». Это жалобное: «Больно!»... И этот чертов ритмичный скрип, словно что-то слишком тяжелое понемногу толкают по паркету. Слава почти осознавал, что именно происходит, но не хотел этого принимать, не желал знать, страшился увидеть. Но все равно бросался в огонь. Иначе не мог. Просто не мог, и все тут.

Отчим завалил Леньку прямо на кухне, вдалбывая растрепанного и плачущего пасынка в край массивной деревянной столешницы громоздкого кухонного стола. Вроде бы совсем недавно именно за этим столом Слава с Ленькой часто сидели, без устали болтая, пока тетя Лера хозяйничала у плиты, готовя им какую-нибудь вкусняшку к чаю. А теперь...

В мозгу у Славы что-то щелкнуло. Он вдруг с ужасающей для себя ясностью ощутил, словно это не Леньку − его самого жестоко насилуют, терзая не знамо за что, а он даже не имеет сил, чтоб вывернуться или отбиться. Пытаясь прогнать тошнотворное наваждение, Слава до боли сжал кулаки. Не издавая ни звука, выхватил с мойки большой разделочный нож, в одном рывке перекрыл оставшееся к столу расстояние, вкладываясь в неожиданно четко просчитанный удар всей своей массой. Широкое длинное лезвие натужно вошло в плоть по саму рукоять. Раздался хрип и судорожный булькающий звук. Не дожидаясь, пока ненавистное тело завалится и окончательно придавит Леню, он схватил выгнувшегося в предсмертной агонии насильника за ворот, крутанулся и со всей силы дернул, отбрасывая гада как можно подальше от его жертвы.

Раздался грохот. Но Слава уже не смотрел в сторону Ленькиного отчима, отчего-то твердо зная, что тот никогда больше не поднимется. Тридцать сантиметров качественно наточенной стали вполне достаточно, чтобы пробить со стороны спины легкое и достать сердце. Жаль только, что такая смерть слишком быстра для подобной твари...

Почувствовав свободу, Ленька попробовал разогнуться и отступить от стола, но ноги его подвели и подогнулись. Мальчишка упал на пол, попытался слепо нащупать рукой, чем бы прикрыться, и наконец-то развернулся. Слава никогда не думал, что в одних глазах может уместиться столько боли и отчаянья. Зажмурившись, он сбросил с плеч куртку, опустился перед Леней на колени, укрыл его бедра. Не зная, что дальше делать, он не нашел ничего лучше, как обнять дрожащего друга за плечи. Собственный голос показался чужим и каким-то далеким:

− Все. Все закончилось. Успокойся.

Ленька взвыл. Забился в его руках. Но Слава не отпустил, лишь сильнее сжал пальцы:

− Он больше никогда тебя не тронет. Слышишь? Я здесь! И он больше не тронет тебя! Никогда!

Минут через десять, когда Ленькина истерика приутихла, Слава разомкнул руки и тяжело осел рядом с ним на пол. После того, как адреналин схлынул, закружилась голова. А еще начало непереносимо мутить. Он попытался встать, но, не осилив, только отполз на коленях немного в сторону и вырвал все, чем завтракал, а может, и ужинал.

− Вот, бля, хрень-то какая...

− Слав... − Леня, охрипший от крика и слез, едва выдавил одно-единственное слово. Но, хотя бы, он уже не скулил.

− Чего?

− Слав... что с ним?

− Думаю, сдох. Проверять не хочу.

− Слав... а нам что делать теперь?

Да, действительно, а что им теперь делать? Закопать труп во дворе? Заняться расчлененкой и скормить падаль ни в чем неповинным собакам? Бедняга Ленька тогда совсем мозгами тронется...

Слава заставил себя подняться на ноги, брезгливо обойдя распростертое на полу тело, доковылял до противоположной стены, на которой висела кнопочная телефонная трубка. Пальцы предательски дрожали, потому набрать «02» оказалось проблемным занятием.

− Лень, какой у вас адрес? Мне че-то отшибло напрочь.

− Мира, 134... Подожди, на что тебе?

− Да так...

Когда в динамике после длинных гудков наконец-то раздался мелодичный голос дежурной, он крепко зажмурился:

− Мира, 134. Я убил человека! – выпалил и бросил трубку.

− Сла-а-ав, ты чего!!! – Леня взвыл с новой силой, но звонкая пощечина заставила его умолкнуть и ошалело уставиться на друга.

− Хватить выть! Подымайся и вали в свою комнату. Запомни: ты ничего не видел! Спал беспробудным сном! Понял меня?

− Тебя же посадят.

− Мне четырнадцать. Много не дадут.

− Тебя за решетку посадят, дурень!

− Ничего. Переживу. Одевайся быстрее.

Леня наконец осилил подняться, обмотавшись вокруг пояса его курткой:

− Я... я не знаю, где мои спортивки и...

Слава заглянул под стол, отодвинул стулья, даже тумбочку под умывальником проверил:

− Здесь нет ничего.

− Он в гостиной начал. Вчера. Когда явился пьяный после бани... Не отпускал меня всю ночь, тварь... Наручниками к батарее приковал, чтобы я не сбежал, пока он отсыпается... А еще грозился придушить, если вздумаю пожаловаться кому. Нашел чем пугать, ублюдок! − Леня, превозмогая боль, подошел и со всей силы пнул труп ногой, плюнул в посеревшее, искаженное гримасой лицо. – Ты, это, Слава, давай иди по-быстрому отсюда. А ментам я скажу, что сам его... За то, что он со мной сделал.

Словно прозрев, Слава посмотрел на худосочного друга, отмечая про себя синяки на его плечах, спине и шее, опухшую нижнюю губу, изодранные в кровь ногти на тонких длинных пальцах...

− Наивный ты, Леня, до ужаса!

− Я медкомиссию в подтверждение пройду.

− И что? Что дальше? Кто ж тебе, слабаку, поверит, что сам укокошил такого борова? У этого падлы брат в полковниках. Забыл, что ль? Семейный подряд, мать их! Да с тобой еще сделают что, чтоб всю грязь припрятать. Не смей лезть в это дерьмо, понял меня?!

У Лени опять задрожал подбородок:

− Я... я не дам тебе за меня в тюрьму садиться. Мне все равно теперь жизни нет...

Вместо ответа Слава побежал в гостиную, приволок оттуда ворох одежды, ткнул ее Лене в руки:

− Кукушкой совсем поехал, да?! Не реви и быстро одевайся. Менты в любую секунду нагрянут.

Тот всхлипнул, отвернулся, принялся натягивать на себя спортивный костюм и при этом едва не упал. Славе было до слез его жаль, хотелось подойти поближе и дать на себя опереться. Но какое-то внутренне чутье подсказывало не поддаваться этой щемящей слабости: если Ленька не сможет сам пересилить всю свою боль сейчас, то она со временем раздуется и сожрет беднягу с потрохами.

Рядом с домом зашуршала галька, скрипнули тормоза автомобиля, залились лаем собаки. Значит, нагрянули. Быстро, однако.

- Лень, давай договоримся?

− Ты о чем?

− Давай так: берешь себя в руки и включаешь мужика. И даже не вздумай чего себе сделать - иначе вовек не прощу. Клянусь! Усек? Ты держишься ради меня, а я - ради тебя. Уговор?

− Да как же ты сможешь?..

− Смогу. Помнишь, сам же когда-то говорил, что после ядерной войны выживу только я и тараканы!

Леня шмыгнул носом, полуобернулся, затягивая тесемку спортивных штанов на поясе, слабо улыбнулся, прошептал, силясь сдержать всхлип:

- Я не сдрысну. Не проси. Вместе отдуваться будем. Расскажем, как все было взаправду, а дальше будь, что будет...

- Эх, балда ты, Леня...

Когда опергруппа отвязалась от псов и силой ворвалась в дом, выбив сердцевину дверного замка, на кухне их поджидало бездыханное тело капитана местного отдела МВД в нелицеприятной позе со спущенными портками да два бледных молчаливых подростка, смиренно седевших рядышком в противоположной от трупа стороне. Один - субтильный, избитый, опухший от слез, а второй - крепко сложенный,рослый, с застывшим лицом и абсолютно холодным взглядом. В ходе следствия пришлось первого срочно отправить в больничку, второго - в отделение, а после большей частью состава хмуро напиться после работы - даже бывалым операм на трезвую голову было сложно переварить увиденное и услышанное, как и смириться с тем, что уже к вечеру сверху спустили указание замять дело без лишней шумихи.