Глава 4 Система
Арест, следственные действия и быстро созревший суд миновали для Славы, как один сплошной тяжелый сон. После потрясения с Леней словно что-то сломалось внутри - потому большую часть суток он попросту дрыхнул. Без кошмаров. Без любых душевных терзаний. Благодаря тому, что ему с какого-то дива выделили отдельную конуру в изоляторе площадью в четыре квадрата (видать, чтоб меньше с кем трепался), Слава мог позволить себе впасть с состояние полнейшего безразличия, и даже потуги следаков не смогли вырвать его из этого душевного состояния. Положенных ему соцработника и психолога Слава видел лишь дважды: и оба раза они даже не пытались его разговорить, лишь подписали какие-то бумажки и по-быстрому смотались. Приемные типа «родители», так те вообще ни разу не показались, по-тихому накалякав от него отказ. Единственным человеком, который хоть как-то интересовался судьбой Славы, была их с Леней класуха Надежда Павловна, но все ее благие рвения разбивались о равнодушную систему, как фарфоровый сервиз о кафель. Одним словом, трепыхаться было бессмысленно, потому он и не волновался. Не волновался... НЕ ВОЛНОВАЛСЯ!
Восемь лет сперва в воспитательной, а после исправительной колониях? Ладно. Могло быть и хуже. Что Леньку запихнули в психушку, так это было ожидаемо. Главное, чтобы беднягу не закололи там психотропами до состояния овоща. Говорил же, что толку с его признаний не будет – так и стало. Ни в ходе следствия, ни во время суда самая главная причина убийства так и не была упомянута. Словно Слава просто так, на ровном месте решил всадить ножик в спину добропорядочного работника МВД, светлого человека и почти что отца родного! Нет, он не спорил. Даже не пытался. Иначе пришлось бы вытягивать из недр памяти выражение Ленькиных ошалелых глаз, а потом выставлять его, истерзанного и почти нагого, напоказ равнодушным соглядатаям. Потому он молчал. Лишь иногда нехорошо ухмыляясь своей новой кривой улыбкой на очередной витиеватый выпад прокурора.
Интересно, но кроме ухмылки, от которой невольно торопели даже конвоиры, что уж говорить о простых обывателях, Слава стал замечать за собой некоторые повадки, ранее ему несвойственные. Он теперь часами мог сидеть неподвижно, углубившись в себя. Когда приходилось идти дальше камеры, чувствовал в собственном теле какую-то ритмическую убийственную плавность. Также рукам вечно чего-то недоставало в моменты сильного волнения... Одним словом, вопрос о том, кому психушка была необходимее: Леньке или ему, казался вполне насущным, но оказался никому не нужным. И Слава продолжал молчать.
Он отмолчался на вопрос судьи о чистосердечном раскаянии. Молчал, когда оглашали приговор. Молчал, когда его спровадили в колонию и запихнули в камеру с двумя десятками малолетних отморозков. Он молча бил сопливые физиономии, отвоевывая себе неприкосновенность койки, личных вещей и собственную независимость. Молча ел. Молча смотрел в небо во время коротких прогулок в закрытом дворе... На вопрос то ли воспитателя, то ли надзирателя о желании учиться, лишь кивнул головой и молча отправился за учебниками. Из скудного выбора кем стать: автослесарем, сантехником или электриком, без лишних разговоров выбрал первое.
К восемнадцати годам он превратился в рослого широкоплечего угрюмца, которого уже основательно побаивались, а потому с облегчением перевели во взрослую колонию. Там опять пришлось лупить по слишком наглым рожам, посчитавших новоприбывших пацанов чем-то вроде прислуги. Странно, но от дальнейших неприятностей Славу уберегла его же статья: проверив мальчишку на прочность, его попросту оставили в покое. И он опять молча продолжил тянуть свою лямку, стараясь меньше думать о потерянных годах жизни. Иначе становилось нестерпимо больно.
Единственным его спасением от тоски стали потрепанные книги и короткие письма от Лени, снабженные разными набросками − иное было сложно ожидать от будущего художника-оформителя. Слава радовался, что друг оклемался, что не забросил свое призвание, что не забывал о нем. Но приезжать к себе строго воспретил, не желая бередить старые раны. И свои, и его.
Амнистию ему так и не дали, потому пришлось оттарабанить полный срок. Когда же, наконец, пришла долгожданная дата, в душе Славы образовалась такая пустота, что хоть волком вой. Бегая из года в год по одному и тому же кругу, он уже не знал, куда будет идти и что делать на свободе. Он забыл ее вкус и запах. Он вообще мало что помнил о нормальной жизни, ведь даже не успел толком ее осознать, будучи подневольным ребенком.
Его выпустили на волю утром, выдав с собой документы и какую-то мелочь наличкой – даром, что он более четырех лет впахивал автослесарем в тюремной мастерской. Щурясь от яркого мартовского солнца, Слава некоторое время постоял перед воротами, потом медленно пошел в сторону трассы, надеясь найти поблизости хоть какую автобусную остановку – о попутке к ближайшему городу в его случае и с его прикидом мечтать не приходилось.
− Слав! Эй, куда идешь?! Я здесь!
Он удивленно обернулся и увидел возле старой синей «девятки» Леню. Повзрослевшего, но все такого же худющего и улыбчивого. Парень как-то умудрился сохранить трогательную юность, вопреки почти полным двадцати трем. К тому же еще и отрастил свои курчавые белобрысые патлы, собрав их небрежно в хвост. Славтегосподи, что не попал он тогда на зону. Иначе ситуация с отчимом только б прелюдией оказалась...
− Как подгадал?
− Тонкий инженерный просчет через интегралы! Да я вторые сутки здесь дежурю, дурья твоя башка!
Слава наконец решился, подошел к другу, на мгновение сгреб его в объятья и тут же отпустил:
− И разве не балда?
− Это еще мягко сказано. Ладно, садись в машину – домой поедем.
− Домой?
− Ну да. Я после зимней сессии с общаги съехал и квартиру снимаю. Но одному трудно. Как думаешь, вдвоем потянем?
Слава не нашелся с ответом, пытаясь проглотить внезапно возникший комок в горле. Потому только улыбнулся и кивнул головой.