Глава 2 Сироты
Судьба Славы сделала кардинальный виток, когда он находился в возрасте, уже позволявшем все осознавать, отстаивать свою индивидуальность и делать выводы из поступков других. Оказавшись в поселке в числе десятка разношерстной детворы, большей частью усыновленных, он сразу был основательно пригружен хозяйскими обязанностями, но не позволял полностью себя поработить, вновь проявив упрямый и несговорчивый нрав. Поскольку глава семьи с женой были до крайности набожными, наставление Славы на путь послушания и смирения стало их главной задачей. Но чем больше на парня наседали, тем яростнее он сопротивлялся. Спроси мальчишку кто тогда, отчего он так навострил свои иглы, сам бы не мог точно ответить – вроде бы и спать было где, и есть было что, но отчего-то его отчаянно бесили слащавые блаженные улыбки окружающих, в глазах которых он не видел искренности. Его абсолютно никто не любил. Его лишь терпели. Нет, не так − его ТЕРПЕЛИ. И он уже почти ненавидел весь мир за это унизительное бесчувственное терпение, снабженное изрядной долей проповедей и нравоучений.
Семья жила абсолютно честно в основном со своего необъятного хозяйства: огород, теплица, курятник, коровник, свинарник... О, да! Именно к последнему, с десятком хрюкающих и визжащих голов, приставили Славу в целях трудового воспитания в свободное от учебы время. Потому ему приходилось вставать спозаранку, месить «питомцам» комбикорм, лишь после этого завтракать самому и бежать на рейсовый автобус до города, а после школы вновь ехать на свою каторгу, чтобы вновь кормить и обхаживать рохкающее стадо. В субботу – галдящий рынок до победного конца баул с товаром. В воскресенье – молитвенный дом до зубовного скрежета от заунывных псалмов. И так каждый божий день из недели в неделю, из месяца в месяц, из одного года вдругой. У Славы иногда создавалось впечатление, что он попал в какой-то дурной сон или даже разбился вместе с родителями на машине, и это теперь его персональное маленькое чистилище – все же нужно было чаще слушать материнские просьбы относительно мытья тарелок или уборки в своей комнате.
Когда Славе исполнилось четырнадцать, а старшие сыновья семейства покинули отчий дом, дабы осваивать премудрости неизменно практичных профессий, физически крепкий подросток стал в подмогу взрослым, когда приходил черед разбирать очередную свинячью тушу, готовя мясо для рынка – не девочкам же в самом деле этим было заниматься. Вначале его отчаянно трясло – все ж одно дело – кормить и чистить жадных, но довольно сообразительных животных, а совсем другое – вынимать из их еще теплого нутра печень и сердце. Но со временем Слава почти свыкся и даже однажды сам, не выдержав истошного визга, одним ударом дорезал свинью, когда приглашенный для этого дела боец, оказался настолько пьян, что лишь измучил несчастное животное.
Одна ему осталась радость в жизни. Одна отрада. Непоколебимая Ленькина дружба, сквозившая в любых, даже мало-мальски заметных жестах. Нет, тот не жалел Славу – словно понимал, что этим только сильнее ранит товарища, скорее всячески поддерживал, стараясь сохранить для него хотя бы капельку былого беззаботного детства. Подсунутый на перемене бутерброд, поделенный на двоих сладкий арахисовый батончик, озорная мордаха на последней странице дневника, очередная беззлобная прибаутка, кинутая за спиной учителя бумажка с подсказкой... А еще постоянная помощь в учебе, молчаливое понимание и готовность в любую минуту выслушать абсолютно все. Хотя Слава все и не выкладывал – к чему было расстраивать друга тем, что тот не в состоянии был изменить.
Едва у отчима Лени выпадали дежурства, тот тянул Славу к себе домой, где мать неизменно потчевала мальчишек всевозможными вкусностями. Рядом с ласковой и тихой тетей Лерой хмурый и молчаливый подросток опять начинал оттаивать: смирно отвечал на любые ее вопросы, с улыбкой выслушивал советы и щедрую похвалу, безропотно позволял прохладной женской руке теребить, а потом вновь приглаживать свои жесткие волосы, с радостью помогал убирать и мыть посуду после их с Ленькой застолья. Правда, он ограждал тетю Леру от наиболее сложных моментов своей нынешней жизни, открывая ей только то, что не могло огорчить или излишне обеспокоить. К чему было обременять ее жизнь новыми тревогами? Тем более, что в последнее время Славе очень не нравилась постоянная бледность и без того утонченной женщины.
- Лень, а тетя Лера случайно не захворала?
- Нет, вроде... Так, покашливает иногда слабо – говорит, что аллергия после архивных грибков и пыли. А больше мама ни на что не жалуется.
- Она никогда ни на что не жалуется. Упроси мать сходить к врачу. Хорошо?
- Постараюсь, Слав. Но уверен - все хорошо, иначе она бы сказала...
Ленька еще был сущим ребенком, верящим в непоколебимость жизни. А вот Слава уже уверовал в неотвратимость смерти, потому даже не пытался поддаться самообману незнания. Но тетя Лера не слушала ни просьб сына, ни увещаний Славы - только улыбалась в ответ и все отрицала. Хотя в больницу вскорости все же попала, потеряв сознание прямо посреди улицы. И тут всех настигла реальность, от которой уже нельзя было никуда спрятаться: после длительного обследования и отправки на консультацию в столицу врачи поставили матери Лени страшный диагноз - мелкоклеточный рак легких. При этом за всю свою жизнь бедная женщина не выкурила ни одной сигареты.
Агрессивную, но до последнего скрытую болячку обнаружили на поздней стадии, когда та успела дать обширные метастазы. Любая операция была уже бесполезна, а проведенный курс химиотерапии не слишком приостановил фатальный процесс, лишь окончательно вымотав больную. Четыре месяца безрезультатной борьбы – и до последнего верящий в невозможное чудо Леня стал сиротой.
На похоронах, выпавших на хмурый зимний день, Слава стоял позади сникшего друга, все пытался сдержать навернувшиеся на глаза слезы и вспоминал недельной давности разговор с очень похудевшей и осунувшейся тетей Лерой:
«Слава, солнышко, ты ведь не бросишь Леню одного?»
«Конечно, тетя Лера! С чего мне вдруг его бросать? Ленька ж мне - как брат».
«Присматривай за ним, хорошо? Не давай никому в обиду. Я знаю - ты сильный, ты сможешь...»
После обряда на кладбище, все отправились поминать покойницу в заказанное накануне кафе. Но Леню, который едва держался на ногах, Слава вызвался сопроводить домой, опасаясь, что нового испытания в виде длительного застолья, приправленного причитаниями и сочувствиями, тот просто не выдержит. До Лениного дома парней подбросил на служебной машине водила из похоронного агентства - отчим так и не озаботился, каким макаром оглушенный горем пасынок будет добираться с одного конца города на другую его окраину.
Очутившись в своей комнате, Леня вмиг обессилел и тяжело опустился на кровать. Не зная, как еще утешить бедолагу - все возможные слова были давно и не единожды сказаны, Слава молча сел рядом, сцепив пальцы в замок и опустив ставшую ужасно тяжелой голову - все ж предыдущую ночь провел почти без сна. Когда Леня уткнулся лбом в его плечо и взвыл на полный голос, парень даже не пошевелился, ведь сам еще слишком хорошо помнил, насколько сильна эта боль, и насколько необходимо ее обескровить слезами. Пересилив обретенную в тесноте своей сектанско-трудовой колонии потребность в неприкосновенности личного пространства, Слава слегка сжал Ленину руку, безмолвно внушая другу: «Держись!»
Когда рыдания перешли на всхлипы, начало вечереть. Когда и всхлипы утихли, зимнее солнце вовсе закатилось, а с неба начала падать мелкая снежная крошка. Леня, выплакав все собравшееся за последние дни отчаянье, казалось, так, сидя, и прикорнул. Славино плечо совсем занемело, да и рейсовый автобус к поселку давным-давно ушел, но ему на это было плевать с высокой горки. Темные дымчатые крылья − усталость и безразличие, накрыв тяжелым плащом, не давали уже ни о чем переживать: ни о грядущем нагоняе за отсутствие на своем рабочее-крестьянском посту, ни о будущей ночевке незнамо где - оставаться у Леньки дома Слава вовек бы не решился, опасаясь воплей его отчима.
Хотя вопли все же последовали. Да притом такие отборные, что опешившие мальчишки половину матов так и не уразумели. Непонятно, что привиделось в пьяном угаре возвратившемуся после поминок безутешному вдовцу, да только увидев Славу, сидящего рядом с сонным Леней на его кровати, тот коршуном набросился на ненавистного паренька, сгреб его за грудки и силой потащил через весь дом в направлении входной двери, покрывая по ходу самыми грязными ругательствами и грозя всевозможными карами. Хотя Слава был не из робкого десятка, а ростом и силой уже не слишком уступал взрослому мужчине, но в тот момент оказался настолько растерянным, что не выказал даже минимального сопротивления.
Выбросив Славу из дома в чем тот был, без куртки и босого, Ленькин отчим также попытался натравить на него сторожевых псов, но большущие алабаи, выросшие на руках обоих мальчишек, только прижимали уши и совершенно не хотели следовать диким командам хозяина. Поняв всю безрезультатность затеи, взбешенный мужик удовлетворился лишь тем, что вытолкал оторопелого парня со двора, снабдив его напоследок парой-тройкой «пожеланий».
Когда металлические ворота с лязгом закрылись перед Славиным лицом, тот какую-то минуту стоял неподвижно, пытаясь прийти в себя. После озвученных в его адрес красочных эпитетов, в гудящую голову отчего-то упрямо лезла одна воскресная проповедь о божьих карах грешным жителям Содома и Гоморры. Вот только каким боком Слава вообще мог иметь отношение ко всему этому, оставалось неизвестным.
Парень очнулся лишь тогда, когда в полной мере ощутил беззащитными ступнями безжалостное жжение промерзлой земли, усугубленное промокшими от растаявшего снега носками. Слава твердо понимал: еще так немного погуляет – и станет совсем худо, потому уже оглядывался в поисках светящихся окон соседних домов, когда радом с только что запертыми воротами тихо скрипнула калитка, пропустив в образовавшуюся щель небрежно одетого Леньку с охапкой вещей в руках.
− Вот. Одевайся быстрее.
Без лишних слов Слава сбросил влажные носки и нырнул в свои пусть и поношенные, но еще довольно крепкие зимние ботинки на толстой подошве. Затем натянул куртку и шапку.
− Ух, дубарь! Как ты смог выйти?
Ленька дернул головой, зло прищурился:
− Да этот урод на кухню сразу свалил, а я схватил, что под руку попало – и к тебе. Ты... ты прости, Слав.
− Чего это ты извиняешься? Разве в чем виноват?
Леня опять всхлипнул:
− Что ж это за дичь такая, а?
− Не знаю. Но че-то не нравится мне все это... Может, переедешь куда-нибудь? К родне какой?
− Куда я денусь? Тетка живет в столичной хрущевке с мужем и двумя взрослыми дочерьми. Да и не отпустит он – все документы на усыновление давно оформил.
− Может... может давай сбежим к чертовой матери?
− Бомжевать?
− Да похер! Лишь бы подальше от моих праведников и этого придурка!
− Нет. Это не выход. На работу нас никто не возьмет – как жить зимой на улице будем? А с учебой что? Нужно хоть аттестат за девятый класс получить – тогда и линять в какую-то общагу бурсы можно... Ладно, на вот, возьми денежку и иди на остановку – я тебе сейчас по-тихому такси вызову.
− А как же ты?
− А я вернусь. Что он мне сделает?
Слава нехотя взял протянутую купюру, смял в руке, ясно осознавая, что очень нескоро сможет ее вернуть. Но не это его тревожило, а толстый налет какой-то гадости на оплеванной душе.
− Леня, ты на ночь двери комнаты чем-то подпирай изнутри, лады?
− Зачем?
− Чтобы мне спокойнее за тебя было. Обещаешь?
− ...Хорошо. Обещаю. Иди уже.