Глава 28 Плаха
Он шел по площади сквозь море равнодушных торговцев и зевак. Шел, не отрывая взгляда от эшафота, на котором слабым ветром слегка покачивалось маленькое тело.
Как у палача поднялась рука? Как у императора повернулся язык? Как мироздание допустило подобное? Или же, мир попросту окончательно рехнулся? Аи, милая, потерпи еще немного, скоро он будет рядом...
− Капитан, дальше ход воспрещен! Особый указ императора! Относится ко всем, без исключения.
Что это? Охрана? У эшафота выставили аж четверых? Нет, всего лишь четверых.
− В стороны, если хотите жить.
− Капитан, сложите оружие! Иначе мы вас арестуем!
Значит, жить они не хотят... Ладно...
Мечи запели свою звонкую песню и вскоре у подножья виселицы остался стоять один Шут. Утерев кровоточащий порез на скуле, он упрятал оружие за спину, обернулся, зацепился взглядом за застывшего от ужаса торговца тканями. Еще и слова не успел сказать, а тот дико завизжал и бросился прочь. Примеру торгаша последовало большинство другого люда. Только самые отчаянные остались возле собственного товара, более опасаясь потерпеть непоправимые убытки, чем потерять собственную голову. Одним из таких «смельчаков» оказался седовласый торговец хворостом, застывший изваяньем возле донельзя груженого осла. Странно, что в этом мире для кого-то обычный хворост с упертой скотиной оказались ценнее, чем для иного драгоценные шелка.
Шут бросил в сторону мужчины свой кошель, в котором серебра было на добрую лошадь:
− Отец, снеси весь свой товар сюда. Сложи под настилом и подожги как можно быстрее. А после уноси ноги, − сказал, а сам подошел к стеллажу с тканями, подхватил свиток светло-голубого шелка и вместе со своей ношей с разбегу заскочил на эшафот. Одной рукой обхватил висящее тело, другой − достал из-за пояса нож и резанул веревку.
Аи оказалась очень легкой, почти невесомой. Словно вместе с дыханием потеряла половину собственного веса. Шут заглянул в ее посиневшее лицо и едва узнал, словно никогда в жизни не целовал эти губы и эти веки. Казалось, в его руках оказалась до страшного правдоподобная кукла, сделанная каким-то чокнутым мастером, а живая и невредимая Аи находится где-то в безопасности и знать не знает обо всем этом фарсе. Только навечно зажатая в застывшей ладошке маленькая птичка-свистулька полностью реальна. Старик-шаман завещал хранить ее рядом со своим сердцем... Что ж, теперь он должен схоронить их обоих.
Не выпуская из рук тело, Шут рванул за край шелк, позволяя свитку упасть на дощатый настил, развернуться и заструиться небесно-голубой рекой.
Хороший путь на тот свет. Красивый.
Уже чувствуя легкий запах дыма − спасибо понятливому старику, он ласково опустил тело на ткань, повил его в шелковый саван, на прощанье накрыл застывшие губы Аи своими. Жаль, что у них было так мало времени в прошлом: ни наговориться, ни нацеловаться так и не успели. Жаль, что так мало корма для огня сейчас: на два тела дров совершенно не хватит.
С высоты помоста было видно, как на площадь ринулось море солдат. Должно быть, распуганные торговцы подняли по тревоге дворцовую охрану. Не ожидая, пока жадные языки пламени, что уже начали просачиваться в щели между досками, поглотят весь эшафот, Шут спрыгнул с него, доставая на ходу мечи. Чем дольше он простоит, тем ярче станет пламя и достойнее погребальный костер. Ах, была б его воля − пылала б вся столица!
− Был личный приказ Его Светлости! Взять живым!
Живым? По что принцу живой труп? Ладно, поглядим, кто рискнет ради этого странного распоряжения...
Шут не смотрел, куда рубит. Ему было безразлично. Он не ощущал собственных ран и не замечал тех, которые наносил сам. Он просто тянул время, и, чувствуя за спиной невыносимый жар, вой пламени и треск падающих балок, только улыбался все шире. Вот только от этой улыбки у солдат и без его меча невольно подкашивались ноги. Словно они видели перед собой не преступника, поправшего волю самого императора, а демона из десяти судилищ ада.
Боковым зрением Шут заметил, как натянули тетиву лучники. Пару стрел он отбил, но несколько пропустил. Стреляли умело, не задев грудь, лишь пронзив руки и ноги, чем отобрали возможность достойно умереть. Увидев его уязвимость, сразу шестеро ринулось вперед, навалились всей кучей, сбили наземь и вышибли сознание из тела. Где-то на границе забвения он услышал приказ о ста ударах тяжелыми бамбуковыми палками и даже успел подивиться, на кой кому-то сдалось забивать мертвеца до смерти...
...Шут сидел сгорбившись, не имея возможности даже прислониться к прутьям клети − плоть на спине была безжалостно истерзана. Тело зверски выло: крепкое, оно вынесло все издевательства и не желало сдаваться, хотя сердце уже смирилось со своей участью и, казалось, даже билось вдвое медленнее, словно нехотя, перегоняя по венам остатки жизни. Лишь губы беззвучно шепчут то ли странную молитву, то ли какое заклятие, рожденное помутневшим рассудком:
- ... развейся с дымом, но дождись меня... навек согревшись в сполохах огня...
− Я удивлен, что ты еще дышишь, Шут. Редко когда выпадает видеть настолько живучую тварь.
Яри даже бровью не повел на слова нежданного высокопоставленного посетителя, продолжая невнятно бормотать:
- ... уже не страшно, сердце не кричит... то, что мертво, не плачет, не болит...
Запекшиеся губы плохо слушались. Шут попытался их облизнуть, но слюны во рту не оказалось. Когда он последний раз пил воду? День или месяц назад? Время спуталось, все воспоминания смешались в кучу – ни разобраться в настоящем, ни проститься с прошлым. Наконец он уделил вошедшему мужчине толику своего внимания:
− Ну и как, получилось развлечь Вашу Светлость напоследок? − его хрип мало похож на связную речь, но принц, казалось, понял: склонился, опершись рукой о толстый прут разделяющей их преграды:
− Можешь не верить, но мне жаль тебя, Ли Яри. Жаль твою пропащую силу, твое попранное будущее. Ты мог бы бок о бок со мной достичь вершины мира, а вместо этого подыхаешь за решеткой в грязи. Не там и не в то время ты родился. Не тому и не так служил.
Шут попытался улыбнуться, но вышло лишь оскалиться:
− Я служил тому, чем дорожил, и так, как подсказывало сердце.
− Безумец! Отчего решил, что имеешь право выбора? Твоя судьба − быть орудием. Моим орудием! Но ты призрел дарованное доверие и что оставил взамен? Ничего! Ты задолжал мне свою душу, Шут! Не захотев отдать ее добровольно, ты просто не оставил мне выбора. Я... я рву тебя на части не оттого, что ненавижу за ослушание, а значит − предательство, а оттого, что не могу смерить, взять под свою руку, навязать свою волю. Ты хотя бы это понимаешь?!
− К чему вам, Ваша Светлость, мое понимание и моя душа? Поверьте, кабы не ваша жестокость, вы легко могли бы обрести первое, но вовек не получите вторую. Как бы блеск трона не слепил и не внушал всесилие, все − самообман и прах. Даже разодрав мое тело, вы не сможете удержать и запереть то, что неподвластно человеку. Довольно! Уходите в свой мир − туда, где можете радоваться чужому раболепию. Когда племянник, или Вдовствующая Мать-Императрица, или ваш собственный сын вздумают урвать и себе кусок реальной власти, я, может, погляжу с того света на вашу агонию. Может, тоже вас пожалею... перед тем, как затяну в преисподнюю. А сейчас оставьте меня в покое!
Эта длинная тирада, высказанная свистящим шепотом, отняла его последние силы. Шут качнулся и завалился на бок. Он еще видел, как яростно принц ударил по решетке, как сверкнули его покрасневшие глаза. Что это? Злость, обида или сожаление? Ах, не все ли равно!
Оставшись один, Шут облегченно прикрыл веки. Забылся то ли на мгновение, то ли на сутки. Вдруг что-то выдернуло его из провала − показалось, луч солнца коснулся лба. Где-то вдалеке раздался мелодичный звук, схожий с птичьей трелью.
«Яри...»
Шут попытался приподняться, но в реальности едва ли пошевелился. Рассеченная щека еще чувствовала шероховатость полуистлевшей соломенной подстилки, истерзанная спина все еще орала от невозможной муки безжалостной порки, но искалеченные руки и ноги начинали неметь непривычным холодом. Гул в ушах и ощущение, словно тонешь. Мужчина судорожно вздохнул один раз, еще один...
«Яри, вставай».
Он с трудом моргнул, намереваясь прогнать густую пелену, застилающую взор, и вдруг увидел ее. Аи. Ясный лучистый взгляд и нежная улыбка на устах, от которых она отняла детскую игрушку − птичку-свистульку. Не веря собственным глазам и разуму, Яри поднялся. Сделал легкий, почти танцующий шаг сквозь решетку. Принял ее тонкую руку:
«Я с тобой...»