Пробуди меня!

Действуя только на инстинктах, Шут вором выбрался из чужого дома. Не видя перед собой дороги, как-то добрался до казармы. А перед глазами все это время продолжал стоять образ Аи, на коже еще держаться ее запах, и в ушах звучали тихие признания. Все тело, силой воли оторванное от источника наконец-то отведанного блаженства, было охвачено жгучей тоской, равнозначной физической боли. Но, как бы сильно не горело его пробужденное от вынужденного покоя мужское естество, он ясно понимал: продолжения не будет. Эта ночь и так стала горько-сладостным подарком, похищенным у судьбы, и если он поддастся слабости, захотев большего, - непременно погубит и обесславит любимую.

Впрочем, сам Шут ни мгновения не сомневался в правильности совершенного поступка и не испытывал вины за кражу чужого. Ведь Аи стала его, а он стал ее еще с поры, когда вместе бежали от банды головорезов и после долго странствовали бок о бок, душа к душе. А может, это случилось еще раньше, стоило им увидать друг друга в доме ее отца. Шут тогда поразился миниатюрности юной невесты и не мог уразуметь, что толкало могущественную семью отдавать этого совсем еще ребенка в жертву тленным политическим интересам. Аи же, узрев впервые лицо своего временного телохранителя, не вздрогнула от страха и не отвела презрительно взгляд. Только скорбно нахмурила тонкие точенные брови и слегка закусила алые лепестки губ, словно уже тогда знала о крепком, но напрасном переплетении их судеб.

Забывшись вместе с рассветом, перед самым подъемом, Шут успел еще раз встретить Аи в коротком сновидении, вот только никогда и никому на свете он бы не поведал, что они в нем делали, изнывая от томления и ласки...

Не прошло и месяца с той памятной ночи, а Шута и его отряд вновь отправили вон со столицы, сопровождать главного сборщика податей. Подобный эскорт был вынужденной мерой против участившихся грабежей на дорогах. К тому же в том году ввели еще несколько дополнительных налогов, в необходимости уплаты коих лучшим убеждением являлся лязг оружия. И это обстоятельство стояло костью в горле как у самого Шута, так и у многих его воинов, отвыкших приставлять свои мечи к горлам мирного люда. Но приказ был приказом, а отказ его исполнять приравнивался к измене. И они уехали, запихнув все свои чувства подальше в собственное нутро.

Тем временем Аи, оставшись в одиночестве, - муж по приказу отца отбыл с частью войска в тренировочный гарнизон, стала замечать за собой некоторые странности. Все чаще ее стала одолевать беспричинная слабость, по утрам слегка мутило, а тело бросало то в жар, то в холод. Изра, уже многое повидавшая на своем недолгом веку, сразу же обеспокоилась, упросила госпожу пока скрыть недомогание от других, и опрометью бросилась к Уку. Тот, явившись с женой под предлогом дружеского визита, тайно осмотрел Аи и вынес неожиданный вердикт: с очень высокой вероятностью ее недуг связан с обычным для женщин состоянием - беременностью. Поскольку муж не делил с ней постель более полугода, ситуация оказалась не так щекотливой, как откровенно опасной. Вытравить же плод Аи категорически отказалась, заявив, что скорее умрет сама, чем избавится от ребёнка Яри.

Ни Ук, ни Лин, ни даже Изра не спрашивали Аи о том, как так вышло. Было строго оговорено, как ей следует себя вести, что делать и говорить. Когда ее худенькое тело начало менять свои очертания, Аи, сославшись на непонятную хворь, упряталась от других домочадцев и слуг в своей комнате, в которую имели доступ лишь Изра и Ук. Так, ограниченная в элементарном общении и лишенная даже коротких прогулок по имению, она трепетно берегла свою сокровенную тайну и, как бы не было трудно, внутренне радовалась возможности хранить под сердцем живое свидетельство их с Яри искренних чувств.

Нельзя сказать, что странное поведение невестки не беспокоило родичей ее мужа и не рождало догадки и сплетни среди прислуги. Но, так как Аи всегда вела себя очень скромно и тихо, редко когда привлекая к себе внимание, охочих докапываться, что же с ней на самом деле происходит, не нашлось. Хворает беспрестанно? Что ж поделаешь - со здоровьем бедняжки всегда было худо. Ни огня, ни живости - тень одна, а не молодая женщина. Может оттого ни мужа прельстить не смогла, ни настоящей дочерью новой матери не стала...

Когда срок беременности Аи перевалил за полгода, случилось событие, вообще отворотившее от нее все и вся. Семья Чанг, словно напрочь забыв о живом залоге своей верности императору, стала одним из столпов крупного восстания. Причин для него выискалось немало. Но чуть ли не главным толчком стала смена главы клана: после случайной смерти во время охоты отца Аи, и в связи с отсутствием у того взрослого наследника, его место занял младший брат – резкий и напористый мужчина, ни во что не ставящий даже собственную жену, что уж говорить о какой-то там племяннице.

Тяжко перенеся известие о кончине отца, Аи действительно слегла на несколько дней. И хотя ради будущего ребенка она все же взяла себя в руки, черная туча над головой несчастной с каждым днем становилась все больше и плотнее. Когда из Центрального дворца пришел слух о скором прибытии ее мужа ради начала процесса расторжения брака, Аи побледнела, пошатнулась и молча осела у окна, а к вечеру, глядя куда-то вдаль и держась за округлый живот, велела Изре срочно бежать к Уку с известием, что дитя просится на свет раньше времени.

Тайные роды продолжались всю ночь. И на протяжении всего времени с губ Аи не сорвалось ни единого звука. Взмокший от тревоги Ук, принявший множество детей у знатных и не только особ, впервые видел такую поразительную стойкость. Ведь даже его Лин, обладая стойким нравом и крепкой выдержкой, являя на этот свет их сына, перекричала бушующую в то время бурю.

Когда слабый рассвет тронул небосвод, Ук положил в дрожащие руки Аи ее крошечную девочку, которая, следуя примеру матери, после родов не закричала, а только лишь пискнула. Улыбаясь и одновременно беззвучно плача, Аи некоторое время побаюкала ребенка в своих объятиях, после ласково укутала и передала назад мужчине, шепча одну единственную просьбу.

Через два дня муж Аи действительно вернулся. Он даже не переступил порог ее комнаты, лишь спустя четверо суток вызвал к себе и холодно сообщил о разводе. Когда в дом явились стражники и зачитали приказ императора об аресте дочери предателей, Аи не сопротивлялась и, что самое странное, даже не нашла в себе ни одной слезинки. Лишь гордо вскинула голову и, наконец-то позволив себе свободно вздохнуть, с достоинством стала перед конвоем, покидая кров, что так и остался ей чужим.