36
мила весь день провела как в тумане. на съемке она механически делала свою работу, отвечала на вопросы, но мысли ее были далеко. она ловила себя на том, что постоянно прокручивает в голове вчерашний вечер. его прикосновения, его слова... а потом — его испуганные глаза утром, его готовность отступить, дать ей время.
лера, заметив ее состояние, отвела ее в сторонку
— что-то случилось? с ним опять?
— нет, — честно ответила мила. — все нормально. просто... много работы.
она не могла говорить об этом. еще не могла. слишком свежи были переживания, слишком все было хрупко и непонятно.
вечером она сидела одна дома, уставившись в телевизор, но не видя его. рука сама тянулась к телефону, чтобы написать ему. но она останавливала себя. страх снова оказаться обманутой, снова получить боль, был сильнее желания услышать его голос.
***
они не виделись несколько дней. И
их общение свелось к редким, осторожным сообщениям:
мила: как дела?
дима: нормально. работаю. ты как? мила: всё ок.
это было невыносимо. они скатились назад, к самым началам их «дружбы», но теперь между ними висела тень той ночи, которая все изменила, но ничего не решила.
дима изнывал. он видел, что она снова отдаляется, и не знал, как ее остановить. он боялся написать первым, боялся показаться навязчивым. он давал ей время, как она просила, но с каждым днем все больше боялся, что это время работает против него. он позвонил сереже
— бро, она снова стала отдалилась. после той ночи... все было идеально... а теперь опять стена
— а что ты хотел? — прагматично ответил сережа. — один раз переспать — и всё, простила? ты ей серьезно душу изранил. она проверяет и себя, и тебя. дай ей время. не дави.
дима знал, что друг прав. но знать и смириться с этим были двумя разными вещами.
он снова погрузился в работу, пытаясь заглушить тревогу. но образ милы — то страстной и отдающейся, то холодной и отстраненной — не выходил у него из головы.
он понимал, что завоевывать ее доверие придется заново. и на этот раз — камень за камнем, без права на ошибку. исход этой битвы был все еще неизвестен, и от этого на душе было и страшно, и безумно больно.