Глава 27. Разногласия
1634. День. Темница.
*В подвалах дворца, где пахло сыростью и железом, Атие сидела привязанная к стулу. Ее волосы были растрепаны, на лице — следы слёз и усталости. Перед ней стояла Халиме Султан с холодным взглядом, в котором не осталось ни капли милосердия.
— Где Искандер? — голос её звучал ровно, почти спокойно, но именно в этой тишине чувствовалась угроза.
— Я... я не знаю! В один день собрал все свои вещи и исчез! Мне ничего не сказал... ничего!
Она пыталась оправдаться, слёзы катились по щекам.
— Он был... холодным. Вежливым, да. Но мужем он для меня никогда не был. Никогда не видел во мне ни женщины, ни спутницы. Я... я для него всегда оставалась пустым местом!
Халиме подошла ближе к Атие, её глаза сверкали холодом. Она тихо сказала, словно произносила приговор не только Атие, но и всей династии:
— Ты была связью с прошлым, которое мне здесь не нужно. Столицу я держу под контролем, а тех, кто помнит старое правление, я не могу оставить живыми. Опасно держать таких людей рядом.
Её голос стал ровным, как камень:
— Я не оставлю в живых ни одного Османа. Их род должен быть искоренён, чтобы мир был свободен от их тени. Теперь правим мы.
Стражники приблизились, и крики Атье, её умоляния о пощаде, растворились в холодных стенах подвала. Халиме не дрогнула — её власть была абсолютна, её решение окончательно.
1634. День. Шатер Баязида.
*Шатёр Султана Баязида был расшит золотом и драгоценными шелками, мягкий свет ламп играл на коврах и драпировках. Султан сидел на низком троне, облокотившись на резные подушки, когда приближённый вошёл с свитком, скреплённым печатью*
— Великий султан, — произнёс он, преклонив колено, — наши войска захватили Багдад. Город был взят штурмом: ворота пали под натиском артиллерии, башни защитников были взорваны минными зарядами, а силы сопротивления разбиты в ожесточённых боях на улицах. Путь открыт, и мы можем с победой возвращаться в столицу.
*Баязид приподнялся, глаза его загорелись торжеством и решимостью. Он сделал несколько шагов по шатру, расправляя плечи: тяжесть победы ложилась на его плечи словно венец.*
— Наконец, — проговорил он ровно, но с силой, от которой замирал воздух, — скоро я войду в столицу, и все, кто осмелился присесть на трон, получат по заслугам.
*Он сел вновь, сжимая кулаки, глаза его обвели шатёр, словно видели каждого предателя.*
— Пусть узнают, — добавил он тихо, но с громовой силой, — что никто и ничто не удержит трон, предназначенный султану судьбой!
Тишина заполнила шатёр, и лишь шелест драпировок и далёкий шум лагеря напоминали о только что одержанной победе. Байазид остался один, погружённый в мысли о столице, триумфе и неизбежной расплате.
1634. Вечер. Покои Бейхан.
* В покоях уже собрались султан Мехмед и Халиме султан, которые пришли проведать Бейхан и её детей*
-Наша луноликая госпожа...Ты подарила династии наследника, и такую прекрасную сестру! голос её был мягок, но не терпел возражений, Этот подвиг не будет забыт...
*Мехмед приобнял Бейхан, они улыбнулись*
-Однако, свою основную задачу ты выполнила-резко поменяла интонацию на более грубую-Но сейчас ты должна покинуть дворец! Твоя дорога лежит в ссылку — в Диярбакыр. Твои дети останутся во дворце, как положено по обычаям, где их жизнь и будущее в безопасности.
*Бейхан склонила голову, не став противиться, понимая что Халиме может сделать, однако вступился сам Падишах*
— Сестра, — сказал он, обращаясь к Халиме, — это ведь неправильно. Она не раба, она — член правящей династии. По своему положению, по закону и чести, она должна оставаться здесь, при дворе, рядом с детьми и с нами.
Он сделал паузу, и взгляд его метнулся к Бейхан, которая тихо держала на руках младенцев. — Её место здесь. Её род и её долг — быть под защитой дворца, а не в изгнании.
Халиме, не спуская с него взгляда, лишь слегка наклонила голову, словно напоминая:
— Воля регента — выше всех возражений! Или хочешь за ней в след отправиться, Мехмед?
Мехмед медленно опустился на край дивана, осознавая, что спорить бесполезно. Бейхан, сдерживая слёзы, кивнула и тихо приняла волю регента.
1634. Вечер. Покои Султана.
*Халиме Султан вместе с Султаном Мехмедом направились в покои султана. Мехмед сел за стол, аккуратно перебирая документы, стараясь сосредоточиться на делах, но взгляд его постоянно возвращался к регенту. Халиме же устроилась на диване, вся её фигура излучала власть и могущество, которым она держала двор и всю династию под контролем*
— Сестра, — начал Мехмед, осторожно, но настойчиво, — ссылка... она не стоит того. Так нельзя... Это чрезмерно...
Халиме лишь тихо посмотрела на него, не перебивая, позволяя словам вылиться, но в глазах её уже мелькала лёгкая тревога: власть держала её в напряжении.
В этот момент в покои вошёл слуга.
— Прошу прощения, — произнёс он, слегка преклонив колено, — есть важные вести для Халиме Султан.
— Говори вслух, — приказал Мехмед, настороженно поднимая голову.
Халиме хоть и неуверенно, но кивнула слуге, что бы тот говорил, думая, что есть вести на счет достоверной смерти Баязида*
Слуга слегка поклонился и произнёс:
— Тело Атие Султан было успешно сброшено в Босфор.- Слуга удалился-
Сердце Мехмеда сжалось, лицо побледнело, а затем вспыхнуло яростью. Он вскочил со стула, кулаки сжались, голос разорвал тишину покоев:
— Что ты делаешь, сестра?! — кричал он, почти задыхаясь от возмущения. — Ты уничтожаешь весь род Османов! Не оставляешь никого! Как ты смеешь решать судьбу династии так, словно она принадлежит только тебе?!
*Халиме, несмотря на внезапный накал эмоций брата, осталась неподвижна. Её взгляд был холоден, уверенность — непреклонна. Она медленно поднялась с дивана, её голос был ровен, властен и бескомпромиссен:*
— Мехмед, ты ещё молод и не опытен. Твоя ярость не изменит ничего. Я решаю, как должна быть сохранена сила Османов... и как они будут искоренены.
Мехмед, лицо его пылало яростью, шагнул к Халиме вплотную. Каждое слово, каждый жест были пропитаны отчаянием:
— Бегум Хан !Ты переходишь все границы !
Он замахнулся рукой, словно собираясь выразить всю свою злость физически, и в тот миг Халиме почувствовала, как ледяной страх пробежал по спине. Её глаза расширились, дыхание стало прерывистым, а всё могущество, которое она так долго удерживала, словно ослабло.
— Мехмед... — прошептала она, тихо, почти робко, —
Её голос затонул под шквалом эмоций брата. Он на мгновение остановился, в его памяти всплыли все страхи и утраты, каждый шаг жестокости, каждое имя, которое было обречено. В этот миг гнев сменился тревогой, и Мехмед опустил руку, сердце его бешено колотилось.
— Я... прости, Халиме, — сказал он, дыхание его было тяжёлым, глаза всё ещё горели, — но слушай меня! Больше ни одна душа, ни одна наложница, ни один шехзаде не будет казнен.
Ты больше и пальцем их не коснешься!
*Он сделал шаг назад, восстанавливая внутренний порядок, но голос его остался твёрдым:
— Ты уходишь из этих покоев. Убирайся отсюда. И не смей вмешиваться в их судьбу.
Халиме медленно поднялась с дивана, сердце её всё ещё билось слишком быстро. Её губы дрожали, она поспешно удалилась
Мехмед, всё ещё сжатый внутренним напряжением, кивнул, и покои наполнились тишиной. Только лёгкий плач младенцев и тихий шелест драпировок напоминали о том, что власть и судьба Османской династии вновь обрели равновесие, пусть и хрупкое*