Глава 26. Род.
1633. Вечер. Покои султана.
*В покоях горят свечи, на низком столике разложены карты.
Мехмед сидит в кресле, держа кубок вина. Халиме напротив — с документами*
— Если я поведу войско к границам с Сирией, мне нужны люди надёжные. Я хочу видеть рядом Сулеймана-пашу, Мухаммада Челеби... и Искандера-пашу.
— Искандера? А что насчёт него? Ты давно его видел?
Мехмед хмурится, на мгновение задумывается.
— Хм... действительно, уже давно не появлялся при дворе. Ни на советах, ни в казне. Даже донесений не присылал.
— Слишком тихо. Слишком долго. Это подозрительно....Может, он бежал.
— Бежал? Искандер? Это невозможно...
Он замолкает. Взгляд его становится тяжёлым.
— Хотя... если сопоставить... действительно, всё указывает на это.
— Вот именно. И если он бежал — то не один. У него должны быть сообщники здесь, в столице.
— Единственный, кто мог знать его шаги — его жена. Значит нужно будет допросить Атие...
— Брат мой... государство требует твоего внимания, но ты слишком долго игнорируешь продолжение рода. Династия должна идти от тебя. Мы должны всем показать это.
— Халиме... сейчас слишком много государственных дел. Что толку в пустых ночах?
— Но уже слишком долго ,ни одна ночь не проведена с наложницей. Разве хотя бы одна ночь не стоила бы того, чтобы показать, что династия Османов живёт и будет продолжена?
— Халиме... бумаги, государство... есть более важное сейчас...
—*перебила* Это из-за Бейхан, Да?! Неужели твои чувства к ней были взаимны? Неужели с самого начала она не была частью нашего плана?
(Мехмед замешкался, молчит, взгляд опущен.)
— Разве ты ей не сказал? Разве не понимаешь, что после родов она уедет в ссылку?
(Мехмед раздражён, поднимается, готов возражать.)
— Халиме, не лезь к ней. Никуда она не поедет, Она останется здесь, со мной. Все таки она моя жена...
*Халиме вздыхает, делает шаг ближе, смотрит прямо в глаза, голос как удар*
— Ты не смеешь перечить моему приказу. Не забывай, что ты сидишь на престоле только благодаря мне. Бейхан уедет.А будешь противиться я вас разведу!
(Мехмед молча кивает, покорно опуская взгляд)
— Сегодня на ночь приведу тебе наложницу, развлекайся брат!
*Халиме слегка улыбается, удовлетворённая, и выходит. Мехмед остаётся один, внутренне борясь, но вынужден подчиниться, вдруг стук в дверь, Султану сообщили, что в покои просится Бейхан Султан, тот конечно впускает её*
— Госпожа моя...Ты выглядишь нездорово, как ты?
— Мехмед... как ты мог позволить казнить всех шехзаде? Они были моей кровью, племянниками... Это невозможно забыть.
— Байхан, ты знаешь, что это было необходимо. Порядок в государстве выше всего.
— Не могу... не могу понять, как можно было лишить их жизни. Они ведь были еще совсем детьми, они не успели ещё ничего сделать.*плачет *
— Я не поступил легко. Я думал о державе, о гареме, о народе... о тебе.
— Ты думаешь о государстве, но я думаю о семье! О наших детях, о тех, кого мы теряем каждый день в этом дворце.
(Они стоят рядом, долгий взгляд, разговор продолжается. Байхан всё ещё дрожит, слёзы не прекращаются, Мехмед пытается держать себя в руках, голос мягчает.)
— Бейхан... скоро ты будешь матерью. Это наша жизнь, наш путь. Сохрани силы для нового шехзаде, для будущего Османов.
(Бейхан глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, но внезапно сжимает живот)
— Ах! Мехмед...
(Она опирается на стол, слуги спешат к ней. Мехмед бережно поддерживает её руку. Дворец окутан напряжением: разговор прекращается, всё внимание — на матери и её ребёнке. Халиме наблюдает издалека, не вмешиваясь.)
1634. Глубокая ночь. Трабзон.
*Дворец спит. Искандер, измученный мыслями о походе на столицу, засыпает.
Ему снится: зал дворца окутан мягким светом, сквозь туман выходит женская фигура. Это Нилюфер. Не было в её очах прежнего мягкого тепла: печаль и укор гасили привычный свет милости.
— Ни...Нилюфер?*потер глаза*
Она смотрит на него не с гневом, но с глубокой печалью.
— Ты всю свою жизнь, Искандер, смотрел на меня с тем огнём, который даже смерть не смогла загасить, — голос её звучал тихо, как шелест осенних листьев. — Но разве та любовь, которой ты жил, может обернуться жаждой власти? Ты клялся быть опорой моему сыну, перед смертью я вручила его тебе, а ныне твой взгляд остановился на его престоле. Разве трон — это награда за верность? Разве дружба измеряется венцом?
Искандер опускает голову.
— Я не ради себя иду. Я хочу смести предателей, что запятнали престол.
Она делает шаг ближе, её голос звучит уже суровее:
— Предатели ослабили державу, и ты решил, что вправе поднять руку на судьбу, — её глаза блеснули болью. — Но знай, Искандер: сердце матери не подвластно трону и времени. Мой сын умрёт лишь тогда, когда за ним приду я сама. А пока я не пришла, его жизнь стоит крепче всех стен дворца.
*И вдруг — словно из глубины воспоминаний, перед глазами Искандера вспыхнул образ.
Та, которую он когда-то называл своей радостью, своей болью — юная Нилюфер. Взгляд её, мягкий, но твёрдый, словно из иного мира, пронзил его насквозь.*
— Искандер... — словно шёпот ветра, словно эхо старой песни. — Я ведь знаю тебя. Ты никогда не смог бы так поступить. Не со мной. Не с моей семьёй. Я не отдала бы в твои руки самое дорогое, что оставалось мне после смерти, если бы верила хоть на миг, что ты предашь. Так ты оберегаешь что ценно для меня? Нет... Это всё сон, я знаю, что ты верен мне своей душой и телом. Я верю тебе, Искандер.
С этими словами её образ растворяется в тумане, а Искандер просыпается в холодном поту, осознавая, что даже во снах его преследует напоминание о законном наследнике.