Глава 3
От лица Джонни Грея
На улице холодно. Хотя вроде лето недавно закончилось. Или не закончилось? Я вечно путаю даты. В календаре для меня важны только соревнования и вечеринки.
Сижу на бетонном бордюре у какого-то дома, пью энергетик из банки и жую резинку. Рядом ржёт Лёха Гринёв — мой бро по жизни и по полной фигне.
— Слышь, а ты видел, как Бакина сегодня глаза округлила, когда её пересадили? — смеётся он.
— Не до Бакиной, — бурчу я. — Там другая была реакция поинтересней.
— А, ты про Бахмутову? Мисс пятёрка-по-жизни?
Я не отвечаю. Просто смотрю в сторону, где появляется её силуэт.
Маленькая. Быстрая. Телефон в руке, пальцы летят по экрану. Смешная походка — будто куда-то опаздывает, хотя явно просто идёт домой.
Но дело не в этом.
Я замечаю, как она замирает. Поворачивает голову. Щурится.
И я на секунду задерживаю взгляд. Просто смотрю.
Вот так.
Тихо.
Не привлекая внимания.
Наблюдаю.
Она идёт дальше. Не узнала. Или сделала вид.
— Джон, — Лёха толкает меня в плечо. — Ты чё завис?
— Да ничё.
Выбрасываю пустую банку в мусорку. Встаю. Растягиваюсь.
— Погнали?
— Куда?
Он улыбается.
— На тусу. Сегодня у Кирилла. Его родители свалили, а значит будет громко.
Я киваю. Конечно будет громко.
Как всегда.
И только в глубине, на самом краю мыслей, остаётся одна чёртова картинка:
Аня Бахмутова, идущая домой. Слишком правильная, чтобы нравиться. Слишком настоящая, чтобы не замечать.
Дом у Кирилла был точно не из тех, где люди шепчутся. Он находился чуть в стороне от района — двухэтажка с колоннами, каменными львами у ворот и отсутствием родителей минимум на сутки. То есть, идеально.
Музыка уже была слышна за два дома. Басы били по асфальту, окна светились жёлто-красным, внутри мигали лампы.
Мы с Лёхой только зашли, а мне уже протянули стакан чего-то крепкого, обняла какая-то девчонка, и кто-то другой крикнул:
— Э, Грей пришёл! Ну всё, теперь будет весело!
А я и не спорил.
Сигареты, чипсы, кальяны, девчонки в кроп-топах, смех, крики, танцы. Кто-то забрался на стол. Кто-то вылил пиво в вазу. Я оказался на диване рядом с блондинкой по имени Лера — она уже четвёртый раз за вечер забывала, как меня зовут.
— Ты клевый, — протянула она, кидая ноги на мои. — Чё не тусил раньше?
— Я всегда тусую, — усмехнулся я, делая фото на телефон. Она — рядом. Позади — толпа.
Выложил в сторис:
"Живём один раз."
Легендарный дом Кирилла.
Следующее фото — я, Лёха, две девчонки и дым от кальяна. Кто-то в комментариях уже написал:
"Опять, Грей? Когда ты учишься вообще?"
А я оставил реакцию в виде огня. Потому что почему бы и нет.
Ночью я вышел на балкон. Голова чуть шумела, тело было лёгким, как будто я не существовал в полном смысле. Внизу продолжали танцевать, кто-то включил "Rammstein", кто-то поругался из-за еды.
Но мне вдруг стало странно пусто.
И тогда — не знаю, зачем — я зашёл в её профиль.
Аня Бахмутова.
Последняя сторис: фото милкшейка и подпись "никогда больше не переедать :/"
Я усмехнулся. Конечно. Она, наверное, сейчас дома. В халате. С чайком. С книжкой. Правильная. Скучная. Не то чтобы я думал о ней. Просто... ну, странная она.
Закрыл телефон. И пошёл обратно — в шум и дым, где всё было понятно.
Ночная улица дышала липким теплом. Воздух был тяжёлый, как после грозы, пахло мокрым асфальтом и перегаром, что остался на его футболке после чьего-то «обнимашек» у подъезда клуба.
Джонни шагал по тротуару, засунув руки в карманы. Голова гудела от музыки, в ушах ещё стояли басы. Он знал — запах сигарет, дешёвого алкоголя и чужих духов держится на нём, как накипь. Но возвращаться домой трезвым он не собирался. Да и не был он трезвым.
«Главное, чтобы мама уже спала», — пронеслось в голове.
Он свернул к знакомому пятиэтажному дому, взглянул на тёмные окна. В квартире на третьем этаже — их окно. Света нет. Надежда.
Поднялся по лестнице на цыпочках, минуя третью скрипучую ступень, словно снова был десятилетним пацаном, который прятал в рюкзаке разорванный мяч, украденный из спортзала.
Открыл дверь ключом. Тихо.
Разулся, поставил кроссовки в угол. Прошёл по коридору, и уже тянулся к ручке своей комнаты —
— Ты нормальный? — прошептала мама из кухни.
Он вздрогнул. Голос тихий, но с болью. С обидой, накопленной, будто она копила её в себе всё это время.
Значит, не спала.
Он медленно вошёл в кухню. Мама сидела у окна в светлом халате, с пледом на плечах. Волосы скрыты под аккуратно повязанной косынкой. Кожа бледная. Глаза усталые.
На подоконнике — чашка с остывшим чаем. Она даже не притронулась.
— Мам... я просто погулял, — тихо выдохнул он, стараясь говорить спокойно.
— Где ты был? — в её голосе не было крика. Только уставшая, тихая ярость. — Джонни, два часа ночи. Два. Я не спала. Я ждала.
— Я забылся, извини.
— Забылся? — она посмотрела на него. — Ты думаешь, мне легко здесь одной? Ты даже не представляешь, сколько я сегодня раз думала — где ты валяешься. В канаве? В полиции? В больнице? Ты хоть помнишь, что я болею? Или тебе и это неважно?
Он опустил взгляд.
— Я просто не хотел тебя расстраивать...
— А получилось? — она встала. Медленно, будто каждое движение давалось ей с усилием. — Получилось, Джонни. Я тобой... разочарована. Знаешь, что самое страшное? Не болезнь. Не таблетки. А то, что я больше не знаю, кто мой сын.
Слёзы не текли. Она не плакала. Просто смотрела на него, и это было хуже любых слёз.
Он хотел что-то сказать. Хотел извиниться, пообещать, что всё будет иначе. Но вместо слов — тишина. Потому что он сам в это не верил.
Мама прошла мимо него, даже не дотронувшись. Закрыла за собой дверь спальни.
Он остался один. На кухне, где всё казалось слишком чистым, слишком чужим.
Сел на табурет. Уставился в пол.
Пахло лекарствами и мятой.
Из кармана торчал телефон. На экране — сторис с вечеринки: он, с бутылкой, с девчонками, с кривой ухмылкой.
Тот, кто сейчас сидел на кухне, не был тем парнем с фотографии.
И он это знал.
Утро было обычным. Слишком обычным.
Тусклый свет сквозь занавески. Тиканье настенных часов. Тишина, будто всё внутри квартиры замерло.
Джонни проснулся не от будильника, а от чувства, будто что-то висит над ним — тяжёлое, невидимое. Повернулся на бок. Телефон мигнул: 7:48.
Опять опоздает.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Голова уже не кружилась, но неприятный привкус во рту остался. Привкус чужой ночи. Не своей. Такой, после которой даже умываться не хочется — хочется стереть себя всего.
С кухни не доносилось ни звука. Ни скрежета посуды, ни запаха каши.
Мама обычно вставала раньше. Варила кофе, раскладывала таблетки, ставила ему на стол два бутерброда — с сыром и колбасой. В любом состоянии, в любом настроении, даже в плохом.
Сегодня стол был пустой.
Он подошёл к кухне и заглянул — мама сидела у окна. Опять. На ней та же косынка, тот же халат. Только спина прямая, руки на коленях.
Доброе утро, — пробормотал он.
Она повернулась, медленно.
—Утро, — ответила спокойно. Ни улыбки, ни укоризны. Просто ровный тон.
—Ты как себя чувствуешь?— с беспокойством спросил Грей.
—Нормально.— сухо ответила женщина.
Он хотел предложить сделать ей чай, но она уже встала и молча включила чайник.
На мгновение он подумал, что всё — как всегда. Но нет. Что-то изменилось. Как будто невидимая трещина прошла по воздуху между ними.
Мама не смотрела на него. Не задавала вопросов. Не просила надеть куртку. Не говорила, чтобы не забыл про уроки.
Это молчание было хуже любого скандала.
Он молча надел кроссовки, схватил рюкзак. Уже на пороге остановился.
—Мам.
Она обернулась. Просто глянула. Ждала, но не торопила.
—Прости, я не хотел опять делать больно... — выдохнул он.
Она кивнула. Едва заметно. И больше — ничего.
Он вышел за дверь.
На лестничной площадке пахло сыростью. И одиночеством.
Джонни вышел из дома, воздух утром был прохладным и свежим. Он глубоко вздохнул, пытаясь прогнать тяжесть с души, но пустота внутри не исчезала. По пути в школу он шёл медленно, взгляд цеплялся за прохожих, но мысли были где-то далеко.
У школьного входа было шумно. Десятиклассники толпились, кто-то уже тянулся за кофе из автомата, кто-то делал селфи у стенда с расписанием. Джонни шёл сквозь этот гул, как сквозь водяную пелену. Всё слышалось приглушённо, будто через вату.
Он пересёк школьный двор в капюшоне, с опущенными глазами. Никто и не заметил, что он не бросил, как обычно, язвительное «Привет, задроты!» в сторону восьмиклассников.
Но Лёха, сидевший у окна на подоконнике с чипсами, не был удивлен настроением друга. Парень хоть и был глуповат, но единственный понимал чувства Грея.
— Ну ты чего как с похорон, Джон?
Джонни усмехнулся. Надел маску.
— Я не как с похорон. Я с вечеринки.
— А, ну тогда ладно, — Лёха хлопнул его по спине. — Погнали, покажешь фотки.
Они с Лёхой шли по коридору, болтая о какой-то чуши, когда Джонни случайно поймал на себе взгляд Инны Юрисовны. Она стояла у двери учительской с кружкой кофе в руках и смотрела прямо на него. Не как учитель — как человек, который знает больше, чем должен.
Она была одной из немногих, кто когда-то пыталась с ним поговорить по-человечески. Пару раз оставляла после уроков не из-за замечаний, а просто — «поболтать». Спрашивала про маму, про планы, про то, что он читает — хотя знала, что он не читает вообще. Тогда он чувствовал — её это и не волновало. Она просто хотела быть рядом.
Но Грей терпеть не мог жалость.
Он резко отвернулся, будто случайно. Хотя всё было предельно намеренно.
Инна Юрисовна не окликнула. Не сделала замечания. Просто смотрела вслед. Тихо, спокойно, как будто всё поняла.
А он ускорил шаг.
— Что, призраков увидел? — хмыкнул Лёха, ничего не заметив.
— Почти, — ответил Джонни и открыл дверь в кабинет, словно убегая не от урока — от чего-то внутри себя.
Лёха засмеялся, когда Джонни показал ему фотку с вечеринки — там он, блондинка в обнимку, какие-то бутылки на фоне, сигарета в зубах. Стандарт.
— Это кто? — спросил Лёха, ковыряя ногтем чипсину. — Очередная Настя?
— Понятия не имею. — Джонни пожал плечами. — Может, Кристина. Или Даша. Какая разница.
Лёха ржал.
А Джонни — нет.
Он молча открыл камеру на телефоне и посмотрел на себя. Просто... посмотрел.
На мятые волосы. На опухшие глаза. На фальшивую ухмылку.
И в этот момент он вдруг остро почувствовал:
Это не он.
Не тот мальчишка, который в детстве играл с мамой в шахматы на подоконнике.
Не тот, кто когда-то рисовал граффити в старом блокноте и мечтал поступить в колледж дизайна.
А кто тогда?
Маска. Привычка. Роль, которую он выучил наизусть и теперь играл без остановки.
Но внутри — гул.
Пустота.
И злость. Потому что он не знал, как вылезти обратно наружу.
Перемена.
Толпа в коридоре, шум, запах дешёвого дезика, пластиковых ланчей и перегара от старшеклассников, которые думают, что жвачка скроет запах сигарет. Он облокотился на шкафчик, слушал, как Лёха Гринёв рассказывал что-то тупое про физрука и резиновые мячики. Смеялся, потому что надо. Потому что если не смеяться — останешься один на один с тишиной.
И вдруг — взгляд зацепился.
Бахмутова.
Шла мимо с книжкой по математике, как всегда. Волосы выпрямлены, блестят под лампами, лицо — в своей вечной сосредоточенности.
Но она смеялась.
Чисто, звонко, легко.
Смеялась не так, как он себе её представлял. Не натянуто, не заученно, а по-настоящему. О чём-то болтала с Царицыной — и в этом смехе было... что-то странно живое.
Он отвернулся.
Не должен был видеть. Не должен был слышать.
Такие, как она, не должны были жить в его мире.
У неё дома, наверное, папа варит кашу, мама целует в лоб перед школой. У неё есть план на будущее. Оценки, олимпиады, уютная комната, плед на кровати.
А у него?
В три ночи вернулся домой.
Мать — в кресле. Он ждал крика, а получил взгляд.
Хуже, чем крик.
Тихое, усталое:
— Ты нормальный?..
Он тогда отвернулся. Не мог смотреть в глаза.
Потому что она видела — он не нормальный.
Просто оболочка, которую все принимают за шутника, за пофигиста, за распиздяя.
Он глубже засунул руки в карманы.
«Бахмутова просто зубрила», — повторил про себя. — «Книжки, оценки, максимум — фанфики. Какие у неё вообще могут быть интересы?..»
Но голос её — этот смех. Он не ушёл.
Как будто прилип к внутренностям, застрял где-то под ребром.
И почему-то...
Он снова увидел мамины глаза.
Словно два мира — стабильный и разрушенный — на секунду столкнулись.
Он сглотнул.
И впервые за долгое время захотел всё забыть.
Я провёл рукой по лицу и сжал челюсть.
Не хватало ещё, чтобы отличница начала жить у меня в мыслях.
«Просто бесит», — сказал себе. — «Она... другая. У неё всё правильно. А у меня...»
— Ну привет, красавчик, — прервал голос, будто лезвием по нервам.
Повернул голову. Алла Шейх.
Блонди, ровная укладка, маникюр будто глянцевый. В глазах — сияние, в голосе — мед. Её чуть не ослепительно-белая рубашка блестела, как экран телефона на солнце.
Она облокотилась на шкафчик рядом со мной, будто тут живёт.
— Слышала, ты был на той тусе Кирилла, — она прикусила губу, — Жаль, что не подошла. А ты... Ты, кажется, не сильно скучал?
Я усмехнулся краем губ.
— Ты была там? Не заметил. Странно.
Она хихикнула, хотя это была не шутка.
Алла не отступала.
— У тебя есть Инстаграм? А то я не смогла найти норм аккаунт. Только какой-то старый, где ты ещё в девятом классе с леденцом.
— Может, я просто не люблю, когда за мной следят, — ответил я, включая равнодушие на максимум.
Но Алла это только раззадорило.
— Не парься, Джонни. Просто думаю, ты интересный. В нашем классе таких нет. Все либо задроты, либо с перепугу учителям улыбаются.
Я склонил голову, криво усмехнувшись.
— А ты, выходит, не боишься?
— Я? — Алла сделала шаг ближе. — Мне нечего бояться. Меня любят и так.
Она говорила это с таким видом, будто весь мир был у её ног. Уверенность в ней была не наигранной — и именно поэтому раздражала.
— Ладно, Шейх, — бросил я, — ты явно что-то хочешь.
— Может быть, — она скользнула по мне взглядом, — но не сейчас.
Я наблюдал, как она развернулась и пошла по коридору, будто у неё за спиной ветер дул специально для эффектности. Кто-то из её свиты уже звал её из-за угла.
Сзади раздался звонок на урок.
Я остался стоять. Алла ушла, а внутри снова раздалась пустота, только теперь — раздражающая.
Интересный.
Этим словом меня пытались купить уже сотни раз.
Но никто так и не задал главный вопрос — почему я вообще стал таким.
Я не интересный.
Я просто сломанный.