33. Доказательство
Слух о том, что нечистые выбрались на свободу, а полунощные земли разрастались, расползлись быстро как пожар. Когда своим небольшим отрядом они добрались до столовой, казалось, и их рассудок успел подхватить заразу. Крики, огонь, плач, ругань, завывание нечистых где-то близко – лучшая музыка для сумасшествия. Но внутри оказалось не в пример тихо, хотя как раз это скорее напрягало. В столовой всегда стоял шуми и гам. От заката до рассвета ученики вились рядом, не то угоститься чаем и печеньем, не то отработать наказание. А сейчас – никого.
Люмьер был не заперт. Когда вошли внутрь, стало понятно почему. Столы и стулья были приставлены к стенам, а по центру раскиданы подушки да одеяла. Похоже сирена застала кого-то в самый разгар празднования.
– Н-да, здорово кто-то проставился...
– Измагард, ты же знаешь тайники Кассиана? – спросил Демьян. Тот кивнул. – Помнишь он всё бахвалился вишневым вином?
– Серьёзно? Мы сюда пить пришли?
– Можно и так сказать. Располагайтесь пока. Десма, поищи стаканы на всех.
Демьян скрылся где-то за барной стойкой. Они все переглянулись, словно понять пытались – точно ли в своём уме? Но вспоминая что творилось за окном, быстро смирились и послушались. Каждый нашёл себе подушку и только Терций предпочёл подтащить стул.
– А знаете, не так уж плохо напоследок отведать этот «божественный бабушкин мёд, а не напиток», – Измагард показался с пузатым бутылём, по самое горлышко наполненным мутноватой красной жидкостью.
Десма раздала им по чайной чашке из разномастного сервиза. Всё остальное или валялось на полу разбитое, или уже было до краёв наполнено алкоголем. Когда Демьян показался вновь, они успели снять пробу и по достоинству оценить золотые руки бабушки Кассиана.
– Хэй, попробуй, – попытался всучить и ему стакан Измагард, – мёд, а не вино.
Но стоило заметить несколько острых ножей в чужих руках, и запал тут же испарился. Да, нечего им пока праздновать, рано.
– Ага. Точно.
Демьян сел. Положив ножи, он-таки взял вино и попробовал одними губами.
– Неплохо.
– Так что нам нужно делать? – в который уже раз спрашивала Элина.
Демьян кивнул, нервно постукивая по колену. Оттягивать больше не получится.
– Боюсь, я знаю только то, что сказала мне Дивия. Но насколько ей можно доверять?
– С чего вдруг ты сомневаешься? – спросил Терций.
– Потому что она моя Богиня. Ей нравится мучить, нравится истязать волю и проверять на прочность. Вдруг этот раз такой же?
Элина и Севериан как никогда понимали его. Буквально на себе узнали, какова цена слепого доверия.
– Сначала расскажи, что всем нам нужно сделать. Потом будем решать.
– Основой всего должна стать новая Шерт, – с места в карьер, не желая теперь оттягивать, – но не как та, которую провели Белобог и Чернобог. Дивия хочет, чтобы мы создали новую восьмёрку, и тогда она придёт и даст ответы.
– Восьмёрку? И зачем ей это? Почему не теми же потомками? – взялся за допрос Каллист.
– Суть не в родстве или силе. Нужны те, кто близки настолько, что добровольно готовы связать себя нерушимыми клятвами. Кто без страха откроет душу и сердце.
– Странный у тебя, конечно, выбор, – не смолчал Измагард, вроде и прельщённый, а вроде продолжающий цепляться за их соперничество.
Демьян пожал плечами.
Надо было радоваться, что у них есть хоть какой-то шанс выбраться живыми, но... Втягивать всех в эту круговерть скучающих Богов?
– Что в Шерт особенного такого? – Элина никак не могла усмирить руки. – Нет, я понимаю, она сплетает две души и прочее... Но разве не в этом и смысл клятв верности, побратимства?
– Этот обряд запрещён века с пятнадцатого, – ответил Терций, пока остальные переваривали вскрывшиеся подробности. – Сейчас и того хуже: прознают, готовься к камере и медленной смерти. Он не просто связывает двух людей и устанавливает правила по типу: не убей, не навреди. Он, как выяснилось, меняет «Судьбу», Богами предначертанный путь. Лично я считаю это бредом. Мы сами вершители судеб, о каком едином верном пути можно говорить?
– Что-то из разряда: если я на завтрак вдруг съем омлет вместо овсянки, то великий гений сгинет, а на его месте вырастет грошовый поэт, – поддакнул Измагард. – Ненавижу фаталистов. Никакого интереса жить.
– А разве видение будущего не идеально вписывается в эту концепцию? – Севериан не упустил возможности поддеть.
– Не всякое будущее сбывается, – тут же ответил Демьян. – Даже мой Дар не ставит рамок: верь, не верь. Я могу вмешаться, и это запустит видение, а могу бездействовать, но оно всё равно сбудется. Не угадаешь так просто. – и потупившись, добил нерадостно: – Это ещё не всё, Эля. Эти клятвы мы будем приносить тебе. Ты наше, по словам Дивии, связующее звено и каким-то образом должна будешь доказать: достойны или нет. А уж достойны чего: её, клятвы или друг друга, остаётся лишь догадываться.
Теперь все смотрели на неё. На лицо так и лезла ненужная, утешающая улыбка. Почему именно она? Просто худший вариант из всех. Дивия точно умеет шутить – ничуть не лучше своей дорогой сестрицы.
– Думаю, спрашивать что да как бесполезно? – тихо, не сводя глаз с испачканных кровью и грязью ладоней.
Демьян расстроен был не меньше, а ещё зол, но на прихоти эмоций не поддавался. Взяв роль лидера, их проводника и мессии, он уже не мог сдать назад.
– Прости.
– Ты здесь не причём. Не будем оттягивать тогда?
Он быстро отвёл взгляд и кивнул:
– Вы ведь знаете, как проводились Шерт? Читали хотя бы? Каждый делал надрез, и кровь смешивали в чаше с мёдом. Выпивали, а затем свидетельствовали и произносили слова клятвы. Всё просто.
– Даже слишком, учитывая, какую мощь имеет, – заунывно протянул Каллист.
– Раньше куда важнее были намерения и вера, само желание. Уроки Чижа чем слушал? – Измагард ребячливо толкнул в плечо.
– Только в нашем случае чаша будет не одна, и крови пролить придётся больше.
Демьян взял в руки одну из полупустых чашек и, отняв у Измагарда бутылку с вином, наполнил почти до краёв. После потянулся к ножу и не колеблясь, лишь зажмурившись на мгновение, резанул по открытой ладони. Кровь быстро выступила, заполнила все линии и чёрточки и закапала, размазавшись по стеклу.
– Кровь станет проводником, свяжет плотью и силами. Если не станет никого, вы всегда будете друг у друга.
Демьян передал чашку Севериану, а сам налил новую. Так все раз за разом повторяли обряд и клятву. Когда же был сделан полный круг, Демьян на пальцах показал: «Один глоток» и испил окровавленного вина. Он закончил клятву:
– Я обещаю быть верным своим братьям и сёстрам до самой смерти. Никогда не предавать, иначе расплачусь собственной душой. Защищать от недругов и в бою прикрывать спину до самого конца.
И вновь за ним повторили, передали по кругу чашки, пока не вернулась самая первая.
Никто не отступил, никто не побоялся, даже услышав, что грозит им дальше. Или это в Элине проблема? Она сомневалась? Видя, во что всё обернулось для Яромира, боялась, что и их постигнет та же участь?
Но ей не решать за других. Ей всего-то на всего нужно решить за саму себя.
Серебряная чашка с лилиями оказался в руке. Всё напряжение сосредоточилось сейчас в ней. Впереди лишь неизвестность, но хотя бы здесь и сейчас Элина не одна. Ей есть на кого положиться и с кем разделить это бремя.
Сладкое вино обожгло губы и отдавало терпкостью. Металлический привкус крови если и был, то легко смешивался с кислинкой от вишни.
– Я обещаю быть верным своим братьям и сёстрам до самой смерти... – Элина вновь повторила клятву, но теперь каждое слово весило словно тонну и забирало всё дыхание.
Прикрыв на мгновение глаза, Элина услышала стук.
Бам-бам-бам.
Все упали разом, заснули крепко. А в центре круга стояла полупрозрачная фигура. Молодая девушка с чёрными косами и мягким взглядом. Ведана, сошедшая как из затёртых веками воспоминаний. Да только не чувствовалось в ней ни добра, ни зла. Иное – если такое, конечно, существовало.
– Отрадно знать, что хоть где-то, хоть в одном варианте нас, я тебе нужна. Пусть для этого и пришлось обречь мир на погибель во второй раз.
– Но я не он, – не смогла промолчать, хоть губы и словно онемели, – и мы не вы.
Но Богиня не спешила продолжать разговор. Не спешила она и говорить об обряде, о неясном спасении мира. Вместо этого прошлась между застывших тел, склонила голову и всмотрелась в каждое лицо, будто могла заглянуть куда-то глубже, в самую душу.
– А ты и правда есть в сердце каждого. Не наврал мальчишка, – она засмеялась. – Но теперь надо и тебе доказать, что они важны и дороги, что за каждым пойдёшь и в огонь, и в воду. Подвиг совершишь...
– Как это сделать? Чем доказать? – выпалила нетерпеливо и нервно.
Ведана махнула рукой, подзывая подойти. Элина неуверенно отставила чашку и поднялась.
– Кого выберешь первым? А впрочем, я же Богиня, значит, я и буду решать, – закружилась, так что подол платья взметнулся в воздух. – Раз, два, три, четыре, пять, солнце кружится опять. Шесть, семь, восемь, хлопца спросим. Девять десять, невесту попросим.
Босые ноги остановились возле белокурой головы Аврелия.
– Вот и суженый твой, – склонилась над ним.
Когда бесцветная ладонь коснулась чужих волос, у Элины помутилось в глазах, а затем словно и пол ушёл из-под ног – она стала падать.
***
Сегодня дебют его пьесы. Громкое слово «его». Не знайся Виолетта Демидовна с мамой Евой, никто бы и не узнал никогда, на что он способен.
Выглянув из за портьеры, Аврелий нахмурился. Куча народа. Может и не вся Академия, но приглашённые гости устроили им аншлаг. Почему так много? Зачем?..
Справятся ли? Не облажаются? Обычно если пьеса удавалась хвалили актёров, а если нет – режиссёра-постановщика. Он сам так считал. Его место за кулисами, в тени и одиночестве, а не под светом прожекторов и софитов.
Но сегодня будет иначе. Его ждёт вступительная речь, напутственная и вдохновляющая. От одной только мысли об этом дрожали ноги, а сердце стучало как бешенное.
Измагард, в последний раз проверяющий декорации, заметил его и улыбнулся. Но подойдя ближе, с заботой спросил:
– Ты какой-то совсем бледный? Неужто волнуешься?
Нельзя же в самом деле отвечать правдой? Потому Аврелий лишь помотал головой да отступил на шаг – мало ли тому захочется проверить.
Но благо у Измагарда куча дел: его зовёт Валера и отклеившаяся от указателя картонка с надписью: «Чернолесье».
Аврелий опять остался один. Достав смятый листок с наспех составленной речью, он судорожно перечитал её ещё раз, и ещё, и ещё...
В зале потух свет, толпа затихла, а тяжёлый занавес разъехался в сторону. Тёплый мир закулисья кончился, теперь холодные софиты озаряли его и кривили. Аврелий, смяв листок, вышел в самый центр сцены. Слепой как котёнок он едва ли мог разглядеть первые ряды, но зато слышал их дыхание, скрип кресел, кашель и шёпот.
– Доброго всем вечера. Спасибо, что пришли сегодня к нам на спектакль. Надеюсь, вам всё понравится, и, эм, это станет новой традицией для Академии. Больше десяти лет здесь ставились постановки, но никогда ещё не было к ним такого внимания. Школьная самодеятельность, да и только, – Аврелий судорожно вздохнул, ловя утерянные слоги. – Я режиссёр-постановщик, Аврелий Гранин. До этого ничем подобным не занимался и потому могу сказать честно сегодня, эм, мой дебют. О самой пьесе думаю говорить нечего, вы или успели прочитать в программке, или давно знаете всё и без них, – раздавшиеся смешки выбили почву из-под ног. Все заготовленные слова вылетели из головы и пришлось спешно заканчивать, пока дрожь в теле не отразилась в голосе: – Потому не буду больше занимать время. Готовьтесь перенестись на сотни лет назад. Да начнётся представление...
Прожектор погас, и Аврелий как в бреду добрёл до спасительных кулис, куда-то дальше, вглубь, в гримерку, а после в пустующий холл. Завалившись в самом углу на холодный пол, где его точно никто не нашёл бы, он ударил себя по щекам.
Его сейчас стошнит.
Какой позор. Что они подумают о пьесе, если режиссёр – тюфяк и невротик? Заикался постоянно, терялся, даже путного ничего не придумал.
Зачем только послушал Измагарда? «Покажешь себя, поддержишь всех нас – чего сложного?» Конечно, ему-то всё легко. Не он мечтал быть актёром на сцене, а стал лишь посмешищем.
– Привет.
Краем глаза Аврелий зацепился за смазанное пятно в форме человека. Этого ещё не хватало. Мало унижений на сцене? Теперь ещё и перед девчонкой реветь?
– Оставь меня в покое.
Но она не послушала. Села рядом на холодный кафель.
– Тебе бы на спектакль идти...
– И без тебя знаю, – подачки ему были не нужны. Он и сам прекрасно справлялся со страхами и истериками.
Она замолчала, но то и дело шуршала фатиновым подолом платья. Что-то изрядно бесило в ней, раздражало. Наверно какая-то глупая уверенность: во всех ли, в нём ли...
– Ты и правда молодец, – сказала, когда от слёз осталось лишь противное шмыганье носом. – Мы обычно бежим от того, чего боимся. А ты вышел на эту сцену и даже речь сказал напутственную. Чем не подвиг?
Аврелий не сдержал смешка:
– Велик подвиг. Там на сцене сейчас всю душу вкладывают. Такие монологи заводят, что каждого проберёт до дрожи.
– А ты значит, ничего не вкладывал?
Он пожал плечами. Как тут скажешь, что все бессонные ночи, все репетиции и прогоны, зубрёжки текстов, разборы декораций и костюмов, яркости света и громкости музыки не принадлежали ему одному? Может, он что пиявка, обычный паразит, не способный к самостоятельности?
Она словно прочитала эти мысли и заговорила вновь, поспешнее и настойчивее:
– Этот спектакль будет невероятен. И всё благодаря тебе. Твоему упорству, таланту, силе и самоотверженности. Но самое главное смелости. Любой страх – это страх, и то, что ты смог преодолеть его...Для тебя выход на сцену, как прыжок с парашютом. Так почему это не похоже на подвиг?
Да откуда она взялась такая? Аврелий посмотрел прямо, но не смог вспомнить ни лица, ни имени. У него была прекрасная память, а значит, они никогда не пересекались и даже не разговаривали. Так с чего вдруг её мог заботить он?
– Чего тебе вообще надо от меня?
Она действительно задумалась. Аврелий пожалел, что решил спросить, ведь знать ответ совсем не хотел.
– Поверишь, если скажу, что просто хочу поднять тебя с этого ледяного пола и усадить в тёплое кресло? - засмеялась неуверенно. Конечно же, врала.
Аврелий покачал головой и тяжело вздохнул. Кому нужно подняться, так это ей в своём лёгком платье.
– Тогда пошли. Или собираешься судить о гениальности спектакля, пропустив весь первый акт? – встав, он, подобающе джентльмену, протянул ладонь.
– Ну, я могу и так сказать, – мотнула в сторону приоткрытых дверей. Громкий смех и аплодисменты заполнили холл.
– Самое интересное началось и без нас, – Аврелий поднял её на ноги и потянул в зал.
– Места в первом ряду?
– Конечно. Партер весь наш.
***
– Пусть будет эта. Волосы как мои, да кровь горяча.
***
Банкетный зал, казалось, стал муравейником и грозился с минуты на минуту лопнуть от напора пьяных гостей. Тамада завёл очередное: «А теперь дамы и господа!..», музыка гремела по полной.
– Если будешь сидеть с таким кислым лицом, люди подумают невесть что.
Илиан глупо улыбался, очевидно переборщив-таки с ципуро и как будто позабыв, что не на обычном празднике в семейном кругу находится, а на собственной свадьбе.
– Когда тебя волновало мнение других?
Десма старалась не искать в толпе брата, так по-детски обидевшегося. Он всё думал, что это её выбор – бросить его, оставить один на один с отцом и старшими братьями. Может однажды Каллист поймёт, какую жертву пришлось принести во имя его свободы? А может будет лучше, если вовсе никогда и не поймёт.
– А как им праздновать спокойно, если невеста не пьёт, не танцует и даже в конкурсах не учувствует? – он взял её за руку и заглянул в глаза. – Развейся. Знаю, ты совсем не рада и не хотела этого, но замужество ведь не конец света.
Конечно, чего ему печалиться? Его жизнь не изменится: всё так же будет ходить по собраниям Братьев, видеться с родителями, запираться в лаборатории, работать и творить. Просто в доме появится ещё одна прислужка, а лучше сказать заложница.
Десма никогда не думала, что выйдет замуж. Нет, конечно, каждая девчонка в детстве играла в кукол и читала сказки о прекрасных принцах, спасающих не менее прекрасных принцесс, но... Чем старше становилась, тем яснее понимала, что от любви и брака одни проблемы: куча обязательств и никакой выгоды. Как собака на цепи, которую гладят и кормят, но не дают ступить за порог.
И вот где она сейчас. Едва стукнуло восемнадцать, отец тут же избавился, перекинул в чужую семью как горячую картошку.
Десма сбежала бы. Как мечтала. Путешествовала бы, заглянула в каждый уголок планеты, общалась с самыми разными людьми, пробовала их блюда, изучала языки, историю и традиции...
Жила.
Но было то, что она ценила больше, чем саму себя – упрямого младшего братца. Мама говорила: «Присматривай за ним, пока он не сможет защищать вас обоих». Но мамы не стало, и эти слова обрели иной смысл: «у тебя есть только он». В отцовском доме их ненавидели все: от остальных братьев и сестёр до новых мачех и мимолётных пассий.
– Тогда я уйду. Не буду мозолить глаза и портить всем настроение. Им может веселье, а мне что траур. Только плакать и хочется.
Десма поднялась из за стола. Илиан озадаченно нахмурился и не сводил с неё взгляда, пытаясь сбросить алкогольный морок и найти, что же ответить. Ему почти удалось, только гости вдруг вспомнили, чей сегодня праздник и стали скандировать:
– Горько! Горько!
Десма замотала головой. Нет. Сколько можно? Илиан поднялся неуверенно, опасаясь даже прикоснуться к ней – неужто боялся, что укусит? Хотя может и не зря переживал. Когда всё же потянулся ближе, Десма оттолкнула от себя и...сбежала. Безоглядно. Гости причитали, пытались остановить как-то, схватить, но её ярость была сильнее, её отчаяние и страх.
Всем здесь плевать на неё. Не пройдёт и минута, как забудут, выкинут мусором из головы, и вернутся к веселью и пляскам.
Ноги принесли в единственное место, приносящее спокойствие – море. Каждый день детства запомнился плеском волн, песчаными замками и уходящими в плаванье кораблями. Наплевав на белое платье, Десма уселась прямо на землю, скинула туфли и подставила голые ноги прибойной воде, солёной и холодной. Может, как когда-то давно, так смоются все её печали?
– Здесь и правда красиво.
Десма вздрогнула. Только что она была одна, а уже сейчас рядом примостилась гостья – кто ещё мог ходить здесь в васильковом шифоновом платье? Десма её не знала. Как и половину гостей: пятиюродных дядь и тёть, друзей друзей Илиана, сослуживцев отца... Не для неё был сегодняшний праздник, а для них всех.
– Куда лучше, чем внутри, – продолжала та беззаботно. – Тихо и спокойно. С водой все утекает, все наши слёзы однажды растворятся в океане...
– Чего ты от меня хочешь?
– Прости, – неуверенно пробормотала, тушуясь, – ты показалась мне такой грустной.
Десму это разозлило. Все твердят одно и тоже.
– Может, поэтому я и здесь? Чтобы не портить праздник своим кислым лицом?
Гостья замолчала. Нечего сказать? Вот и правильно. В этом Десму не победишь – в прямолинейности.
– Ты боишься. Но я никак не могу понять чего.
Всё самодовольство испарилось, хватило лишь одного проницательного взгляда, одной фразы, попавшей прямо в яблочко.
– Того же, чего и все. Будущего, – Десма усмехнулась и обхватила себя руками.
Стоило признать это, и как будто стало легче дышать. Слова полились рекой, найдя выход.
– Раньше я всегда знала, что буду делать завтра. Я строила планы и с маниакальной дотошностью следовала пунктик за пунктиком. У меня был график жизни. К девятнадцати я должна была закончить академию, в двадцать пробиться в Журналистский учредительный комитет, а через годика два стать их штатным и отправляться в командировку за командировкой. Теперь же...всё рухнуло.
– Но почему? То, что ты стала чьей-то женой не значит, что нужно забыть о своих мечтах.
Наивная. Угрозы отца и тестя всплыли в памяти. Они как можно скорее хотели свадьбы, медового месяца и внуков... Лишь бы посадить её на цепь, привязать, не дать брыкаться и подрывать «устои». Не дать жить. Не дать мечтать.
– Ты что не была на церемонии? – спросила вроде насмешливо, но в горле встал ком. – Простые клятвы может и не стоят ничего. Но мы связаны теперь древними, вечными и нерушимыми.
– Илиан такой плохой человек?
– При чём тут он?
Та неуверенно пожала плечами:
– Разве не с ним вы приносили клятвы?
Десма всплеснула руками, вновь раздражаясь от простых истин:
– Да он ни за что в жизни не пойдёт против отца! А тот ненавидит меня до смерти! Всех женщин ненавидит, как ещё свою жену терпит?
– Ладно-ладно, – от крика гостья быстро растеряла всякую уверенность. – Но может вам всё же поговорить друг с другом? Он похож на того, кто выслушает.
– Много ли ты знаешь?
– А если он вдруг такой ужасный и злобный, – примирительно подняла ладони, – просто сбеги. Мир большой. Вряд ли они тебя найдут. Да и клятвы работают в обе стороны.
Десма отвернулась и вгляделась в закат. Солнце закатилось в водную гладь, оставив кроваво-красные разводы в небе.
– Я не могу. Мне есть кого защищать.
Но гостья словно залезла ей в голову и произнесла слова, режущие и лечащие одновременно:
– Рано или поздно он вырастет. Ты не должна жертвовать вечно. Да и разве жизнь у нас не одна? Посвяти её себе.
Десма покачала головой. Ей до странного казалось, что разговор этот вела сама с собой. Как часто по ночам думала обо всём этом? Не счесть.
Хоть одному человеку было до неё дело. Незнакомке, узревшей самое плохое.
– Давай посидим ещё немного?
***
– Этот? Может сломленная, искорёженная душа по сложнее будет?
***
В детстве Терций ненавидел Братство Целителей и их огромную лечебницу. Здание казалось мёртвым и безжизненным, хотя по коридорам сновали врачи и пациенты. Но было что-то во всём этом...пугающее.
Брат разделял его чувства. Ежегодный осмотр они проходили набегом, как будто сзади клацал зубами огромный монстр.
Теперь же он один, и быстро сбежать не получится. Да и бежать-то...
– Нарицын? Проходите, что ж столбом стоите?
Мария Семёновна выглянула в коридор, вытирая ладони о полотенце. Очки съехали на нос, и блёклые глаза осмотрели его с особой тщательностью – только на лице споткнулись. Не её одну пугали эти шрамы. Терций тоже никак не мог привыкнуть. Отражение в зеркале казалось чужим: «Уродец, да кто ты вообще такой?»
– Вы говорили это срочно, – Терций последовал за ней, с трудом сдерживая ругательства. Трость мешалась, нога волочилась, и, конечно, он отставал.
– Срочно, – вот и всё, что ответила.
Кабинет был таким же стерильным и ярким. Ни намёка на реальную жизнь его обитателя. Хотя может, всё пряталось за зелёной ширмой в углу?
Мария Семёновна села за стол и приглашающе махнула в кресло напротив. Непривычный жест. Обычно их разговоры коротки, да и начинались с кушетки. Внутри зарождалось плохое предчувствие. С тяжёлым вздохом Терций сел и выжидающе уставился на стопочкой сложенные документы.
– Мне не хотелось бы пугать. Но и утаивать, как желал братец ваш, не собираюсь. В конце концов, я клялась делать всё во имя пациентов, а не их родственников.
Что-то в нём оборвалось. Тело занемело, и даже слова не мог выдавить – воздух кончился, грудь сдавило в тиски.
– Вчера состоялся консилиум. Пациент вы особенный, первый в нашей практике, и потому точные прогнозы все боятся давать, – она пролистала пухлую папку, очевидно наполненную досье его тела и разума, – но я взяла на себя эту смелость. В мои-то годы не пора ли побыть честной.
Не с этого ли начинались все беды?
– Думаю, вы уже сами догадались, о чём я. Скарядие – это не шутки. А в вашем случае никто не может дать гарантий, когда скверна доберётся до сердца. Боюсь, что в отличие от уважаемого Нагорного, случиться это может скорее рано, чем поздно, – а последнее констатировала безлико и отстранённо. – Вам осталось три года.
Самые страшные опасения оправдались, и он чувствовал...ничего. Пустоту.
– А как же настойка? Из жар-цвета? Помогает же она...
Та перебила:
– Без неё, вы и года не продержитесь. Поэтому постарайтесь впредь не отлынивать от осмотров. И предписания наши выполнять как следует. Видимо даже у брата нет на вас управы?
Стоило лишь один раз не прийти, взбунтовать, отчаяться, а припоминать будут до самой смерти...Что не так уж и долго.
– Понимаю, здесь многое нужно обдумать. Но я бы настояла на санатории: не важно в горах или в море. Мы бы организовали для вас отдельную зону, опробовали нестандартные методы от Виктора Степановича... Поговорите с Гектором, вас-то он должен послушать.
Терций очнулся за дверью. Он словно плыл в мыльном пузыре, и вот тот лопнул, оставив один на один с реальностью. Ему бы поспешить наружу, вырваться из этих могильно-ледяных стен... Да только какой смысл?
Зачем вообще бороться? Зачем жить калекой, портить то лучшее, что уже успел достичь? Таким запомнят его люди? Таким он умрёт?
Лучше бы Гера оставил его. Отпустил, как папу и маму. Забыл.
– С тобой всё в порядке?
Чужая ладонь коснулась спины, и Терций дёрнулся от неожиданности.
– Ты выронил, – трость вернулась в руку.
Терций так и не привык к хромоте. С завидным усердием он где ни попадя терял трость, забывая о шрамах и боли, а потом искал, тыкаясь как слепой котёнок.
Незнакомка не уходила. Видимо она сбежала с третьего этажа. Там были палаты для постоянного проживания. Целители с радостью и его засунули бы туда, но брат настоял – никакой тюрьмы и заключения. Может, хотел создать видимость привычной жизни, а может просто догадывался о каком лечении пойдёт речь.
– Присядем? – не дожидаясь ответа, та бесцеремонно потянула его к одной из скамеек.
Казалось, мир вымер, ни души вокруг. Настоящее отражение его самого – одинокого и никому не нужного...
– Если хочется выговориться, я сейчас лучшая возможность.
Кроме такой же заблудшей пациентки.
– Мне думалось, одного взгляда на всё это, – он указал на лицо и трость, – вполне хватит, чтобы и без слов понять.
Но она совсем не казалась убеждённой. Пожала плечами и беспечно заметила:
– Это только тело. Внутри всё куда сложнее.
Всего пару месяцев назад он и представить себя не мог бы здесь, один на один с чудаковатой девчонкой, которой зачем-то понадобилось залезть в его голову. А теперь вместо популярного и самоуверенного щеголя, сидит забитый калека без проблеска будущего.
– Мне осталось недолго, – слова выбили весь воздух, но на губах осталась горькая улыбка. – Стукнет восемнадцать, и каждый день превратится в ожидание. Когда же, когда же...
Она кивнула, понимающе, а потом задала такой вопрос, что Терций и правда поверил, что читала мысли:
– Но разве смерти ты боишься?
Верно. Какой смысл бояться неизвестности? Его смерть пугала брата, друзей, но сам Терций...
– Я не хочу быть для всех таким, въесться в память ничтожным куском мяса. Вот смотришь на меня, и кого видишь? В первую очередь инвалида. Какой из меня теперь ведающий? Какой спринтер, какой фехтовальщик? Ничего от старого, а этот новый я до безумия жалок и немощен.
Ему даже хотелось, чтобы она опешила и не знала, что сказать. Сбежала. Как все другие: ненавидящие, брезгующие. Но получилось иначе.
– В первую очередь я вижу человека, достойного восхищения. Будь на твоём месте я, давно забилась бы под кровать и шипела как кошка. А ты стараешься. И пусть не получается то, что раньше мог делать с закрытыми глазами, но найдётся другое, в чём будешь так же хорош.
Чужая доброта ударила под дых, а он, отвыкший, и не помнил, как на неё отвечать.
– Откуда тебе знать?
Она просто улыбнулась и пожала плечами.
А потом зацепилась взглядом за шрамы, за пустую глазницу, за разъеденную скарядием кожу. Терций забылся. Кому приятно на это смотреть? Где-то в кармане осталась повязка.
Но, прежде чем он успел спрятаться за куском ткани, девчонка наклонилась ближе и кончиками пальцев коснулась белых рубцов.
Терций опешил, замер истуканом и, кажется, даже забыл дышать.
– Наверно назовёшь странной, но мне нравится видеть шрамы. Есть в этом что-то честное, знаешь? Не прикрытое. Доверительное. У меня тоже они есть.
– Мы ведь в лечебнице, – пробормотал он, боясь пошевелиться. Должен был отскочить, оттолкнуть, но... Ему так не хватало кого-то рядом. – Здесь все такие. Покалеченные.
Она засмеялась:
– Особенные ты хотел сказать?
***
– Хм, может этот будет тёмной лошадкой? А то какие все нежные...
***
Дорожку замело. Он вяз в снегу и который уже раз проклинал заучек из клуба углублённой истории. Только такие придурки могли устроить собрание в метель, когда даже безбашенные театралы отсиживались у каминов.
Пусть и не все.
– ...Нет, ну правда, я ведь от всего сердца к тебе. Неужели не видно? К тому же, разве ты не у меня в долгу теперь?
Каллист тяжело вздохнул и ускорил шаг. Это просто невыносимо.
– С чего бы?
Измагард расплылся в улыбке. Один в один шарлатан с рынка – ответишь ему и прицепится как банный лист. Только этот охотился не за деньгами.
– Будет честно, если за мои страдания хоть немножечко воздастся, – а потом замахал руками, не сдерживая эмоций. – Сколько мне пришлось копаться в грядках? Уже и Чиж не рад был: всё выполнил, что у него в пятилетку входило. Боялся розы заставит красить обратно в белый.
Каллист никогда не признался бы, что чувствовал вину. Его дурной характер нашёл выход там, где не просили. Вместо слов полетели кулаки, и пусть Измагард оболгал вдоль и поперёк его семью – оно того нее стоило. Теперь точно.
– Не нужно было врать и прикрывать меня. Я не просил заступаться, – библиотека замаячила перед глазами. Туда-то он хоть не сунется? – И чего ты хочешь?
Измагард долго не думал. Или, наоборот, думал так много, что выпалил поспешное:
– Придёшь на моё день рождение?
Каллист даже затормозил от неожиданности и чуть не остановился совсем.
– Зачем?
Глупый, казалось бы, вопрос заставил Измагарда стушеваться и промямлить нечто невразумительное:
– Все там будут. Повеселишься. Да и мне приятно сделаешь...
Плохо скрытый намёк вывел из себя. Нужно прекращать это. Сейчас же. Пока ещё не поздно. О них и так уже поговаривают, а если слухи достигнут отца – ему конец, им конец.
– Ты забываешься. Мы не друзья, не одноклассники даже. Хватит пытаться исправить это.
– Но...
– Я не такой как ты. С чего вообще так решил? Посмотри на себя и на меня. Ходишь не пойми в чём: серьги эти, бусы, юбки. Да у меня сестра так не одевается! – смех застрял в горле. – Я нормальный, у меня семья будет и дети. А чувства твои, какими бы их ни выдумал, мне не нужны. Ты мне не нужен. Так что заканчивай игры. Найди себе новую жертву, а меня оставь в покое!
Лишь бы не видеть его лица, не слышать ответа, Каллист сорвался с места суетливым шагом. Дыхание сбилось, но остановиться он не мог.
Измагард не пошёл следом, не увязался как обычно. Похоже действительно послушал. Жаль только от этого не легче.
Наконец, громоздкие двери захлопнулись за спиной. Прошмыгнув мимо Эмиля Назаровича и поднявшись на второй этаж, Каллист ушёл вглубь библиотеки. Выбравшись из лабиринта стеллажей и корешков книг, он увидел круглый дубовый столик, а за ним...никого.
Уже предчувствуя худшее, Каллист подобрал свернутый вдвое листок. Знакомым подчерком было выведено: «Пурга слишком сильная. Собрание отменили. Если кто-то это прочитал – сам виноват. Нечего было развивать демократию и потакать голосованиям»
– Придурок, – выругался, – то автократ, то демократ. Определился бы уже.
Возвращаться не было сил. Усевшись на шаткий стул, Каллист даже не стал доставать тетради и учебники. Знал, что с такой кашей в голове вряд ли напишет для Яны Никитичны нечто стоящее – та лучше получит честные три строчки, чем вымученные двести пятьдесят.
Если бы не это треклятое собрание, если бы не пурга, если бы не въевшаяся с годами трусость...
– Какая тишина тут. Я думала, совсем одна.
Он вскинул голову, не заметив даже как близко подкралась незнакомая ученица. Наверно, тоже состояла в клубе. Такая же неудачница.
– Собрания не будет, если ты за этим пришла, – указал ей на листок.
– Тогда почему ты до сих пор здесь?
Она примостилась рядом и совершенно точно не собиралась оставлять в покое. Заняться что ли нечем?
– Ты тоже не спешишь возвращаться.
За окном свистел ветер. Вечерело, и надо было действительно возвращаться, пока дороги совсем не замело. Ночевать в библиотеки даже для него перебор. Да только...
– Наверно, это ты обронил. Больше же нет сумасшедших, решивших заглянуть в библиотеку?
На стол с громким стуком легли знакомые очки с голубыми стёклами, кулон с лунным камнем, несколько бисерных браслетов и ожерельев. Конечно, это не его. Конечно, это принадлежало Измагарду. Но с чего бы ему раскидываться своими драгоценностями?
– Где вообще нашла? – Каллист спешно скидал всё в сумку.
Вот не метафоричный повод дать заднюю и попытаться ещё раз. Извиниться и побитой собакой приползти на коленях...
Нет. Стоп.
Всё ведь решено. Это была точка, а не запятая.
– Но ведь это на самом деле не твоё, – она усмехнулась. Только вместо того, чтобы пристыдить, сказала серьёзно. – Там на морозе парень сидел. Он убежал быстро, и всё это оставил. А я видела вас вдвоём.
Хотелось ляпнуть: «Может ещё и подслушивала?», да и без того ясно, что не отдала бы тогда чужие побрякушки за просто так.
– Ты его чем-то обидел? Казалось, он вот-вот заплачет.
...Похоже Каллист ошибся. Оказывается, даже слышать не нужно, только видеть – и вот оно зло во плоти.
– Измагард то? – отмахнулся, убеждая и себя сразу: – Да он кого хочешь сам обидит. Нашла из-за чего переживать.
Одного выразительного взгляда хватило, чтобы понять – не поверила. Скрестив руки на груди, она отвернулась, что-то тщательно обдумывая.
Каллист не собирался выслушивать нотации от непойми кого – девчонки из клуба, такой непримечательной, что и вспомнить то не мог. Встав, он закинул сумку на плечо, поправил шапку и, не прощаясь, проскользнул за стеллажи.
Вся его жизнь одна большая ловушка. Казалось, чего ни коснись, чего ни полюби – оно исчезнет. Или хуже: он сам погубит, неосторожный и жадный в своём одиночестве. Как отца, как маму, как сестру...
Рано или поздно всё кончается, но почему для него даже не начинается? Почему он родился таким? Обречённым, проклятым, ненужным?
– Знаешь, тебе всё же нужно извиниться, – девчонка неожиданно оказалась рядом, загораживая дверь на улицу.
Вопиющая наглость.
– Это уж точно не твоё дело. Я сам прекрасно могу решить, что мне делать.
– Нет. Не можешь.
Каллист от такого глупо захлопал ресницами и окончательно проворонил момент, когда ещё мог сбежать. Она же продолжила, но уже мягче и вкрадчивее, цепляя абсолютно непонятной уверенностью. Заставляя хотя бы слушать.
– Он дорог тебе. Разве не так? Не поэтому ли боишься? И его, и себя запятнать позором. Не оправдать ожиданий. Ведь живи мы в идеальном мире идеальных людей, как думаешь, оттолкнул бы? Так и бежал бы?
Он закатил глаза и сложил руки на груди. Слащавыми речами его не пронять. Измагард тоже пытался, и куда это их завело?
Но Каллист остался стоять, и ни за что бы не признался себе: это что-то да значило.
– Да, Измагард, конечно, иногда бывает просто невыносим, вечно громкий и бестактный, под кожу готовый залезть... Но он может быть и другим. Тебе ли не знать? – с чего бы он должен ей поверить? Одни догадки, а факты не могла знать. – За всей мишурой и яркими нарядами прячется кто-то такой же напуганный. Просто он научился давать отпор. Может, и тебе пора научиться? Вечно бежать не получится. Да и не пора ли встретиться с главным страхом лицом к лицу – с самим собой настоящим?
Ярость застелила глаза, он возмущённо оттолкнул её и задыхаясь от гнева, прокричал:
– Заткнись! Кто ты вообще такая, чтобы судить обо мне?! Я всё решу сам!
А затем Каллист ушёл, поспешно и зло, словно в любую минуту из за угла могли выскочить волки.
Но зерно сомнений дало первый росток, и в сердце у него что-то нестерпимо заныло.
***
– Светлый ум, но дурная кровь. Что-то невозможно исправить и с этим остаётся только жить.
***
– Почему вы так себя ведёте? Пришли к нам домой, а как будто к себе. Если мы вам противны, если недостойны даже слова доброго, так уходите. Скатертью дорога!
Полетел на пол бокал, разбился на сотни мелких осколков. Гостиная спешно опустела. Обеденный стол остался заставлен маминой едой, почти и не тронутой, хотя она с самого утра хлопотала на кухне, лишь бы впечатлить гостей.
Дедушка сидел в кресле, молчаливый и понурый. Он всё глядел в окошко, где с трудом виднелись силуэты родителей – даже после всего они решили отыгрывать роль радушных хозяев.
Геля же радостно распустила косы и придвинула к себе шоколадный торт, собираясь съесть целиком, пока никто не видел. Конечно, она ничего не поняла, и то к лучшему. Аделина пообещала себе: из кожи вон вылезет, лишь бы так оставалось всегда.
Всё у них пошло не по плану. Когда начальник папы захотел «поближе познакомиться», подружиться семьями, они приняли это за добрый знак – грядёт повышение. По такому поводу банкет устроили грандиозный: вся месячная зарплата ушла. Прошло без мало три года, как он устроился в комитет по землеустройству. Никто не считался с ним, все попрекали родословной – но неужели опыт и навыки передавались вместе с наследством?
И надо же было Аделине всё испортить. Влезть куда не следует. Лишить единственного шанса на признание.
Но как могла терпеть унижения? Как могла не броситься на защиту самого дорогого и любимого? Как?..
Слёзы стояли в глазах, но она упорно сжимала зубы, царапала руки. Что скажут родители? Накричат, отругают? Или хуже – сделают вид, что всё хорошо, хотя на деле было не так?
Страх и отчаяние, разочарование в себе впились в сердце шипами и погнали её прочь. Выскочив на задний двор, Аделина с разбега перемахнула через забор, позабыв и о дорогом белом платье, и о туфлях, до мозолей натёрших. Хотелось хоть на минутку, на краткий миг забыть кто она есть и просто дышать.
В такое время улицы опустели. Маленьким девочкам не престало гулять одним. Да и не маленьким тоже. Но никакой бы маньяк и убийца не показался бы сейчас страшнее её самой. Притормозив у детской площадки, Аделина собиралась обжиться в своём убежище – домике с песком, в котором с каждым годом становилось для неё всё меньше места. Но подойдя ближе, она заметила на качелях одинокий силуэт. Какая-то глупая девчонка испортила всё! Теперь странно будет прятаться у неё на глазах. Пришлось спешно делать вид, что качели заинтересовали и её тоже.
– Ты слишком взрослая, чтобы сидеть здесь, – упрекнула, лишь бы скрыть неловкость.
Девчонка склонила голову на бок и вдруг легко рассмеялась, совсем не обидевшись.
– А я и не знала, что такое где-то написано.
– Не написано, – согласилась, но тут же поправилась, – да только и так понятно.
– Тогда и тебе уже поздновато.
– Мне тринадцать. Последний год детства.
Та не ответила, признавая правоту. Аделине же не хотелось молчать. Внутри так и бурлило, и как будто сами Боги послали ей свободные уши.
– Вообще-то я сбежала из дома. Но не насовсем, если тебя это волнует. Иногда хочется проветрить голову и забыть обо всём, – не нужно было видеть, чтобы знать, с каким вниманием её слушали. – К нам сегодня пришли такие ужасные люди! О, я их просто ненавижу! Гадкие и высокомерные лишь потому, что родились с серебряной ложкой во рту. Всё им на блюдечке с голубой каёмочкой. А нам простым смертным нужно всю жизнь доказывать, что ничуть не хуже. Да только кто примером для подражания сделал?
– Мне всегда казалось, – начала она, когда поток нелестной брани остановился, – что с этим просто нужно смириться. Кому-то дан талант, а кому-то нет. Кто-то родился принцем, а кто-то его слугой. Всё предопределено.
Аделина задохнулась в возмущении.
– Да как ты можешь?! Считаешь нас никем – безликой массой без имён и фамилий? Теми, кого забудут навсегда, кто исчезнет без следа в истории? Нет уж. Ты как хочешь, а я не собираюсь подчиняться. Стану самой-самой крутой, самой главной!
– И как же это сделаешь?
О, эту насмешку ни с чем не спутать. Простым вопросом хотела унизить, спустить на землю все воздушные замки. Аделина с сомнением окинула её взглядом – ведающая или неключимая, можно говорить о Канцелярии или нет? Девчонка словно и походила на них, а словно была другой... Да какой толк от гаданий? Аделина просто махнула рукой.
– Стану той, кто издаёт законы. Тогда даже самому богатому и благороднейшему придётся со мной считаться и подчиняться. Никакие взятки не помогут. Как нравилось унижать нас, будут унижаться сами
– Но разве так тебя запомнят?
– Не императрицей становиться ведь. Мне всего-то хватит стать главой Канцелярии. Самой страшной и справедливой. Не я бояться буду, а меня. Тогда точно запомнят на века.
***
– Может потомок мой разделил все горести и страхи на свете? Сколь ужасные монстры скрываются в голове?
***
Бабушкин дом пах и звучал по-новому. Дёма привык к тишине и природе, привык, что аромат выпечки неумолимо смешивался с резкими лилиями и уже отцветавшей сиренью. Его дом никогда не менялся. Но спустя три долгих года вернулись родители.
Он даже не сразу узнал их. Двое каких-то абсолютно незнакомых людей, загорелых и энергичных, постучали утром в дверь и обрадовали бабушку до слёз. Дёма стоял в сторонке и с опаской рассматривал гостей.
– Как ты вырос! Так и не узнать, в прошлый раз ты был совсем кроха. А сейчас посмотри! Сколько тебе уже? Девять? – мужчина протёр очки и посмотрел на него ещё внимательнее.
Должно быть это папа. Подчерк его на открытках был круглым и размашистым, а описания домов и заброшенных деревень занимали половину письма.
– Семь, – поправил Дёма, не особо надеясь, что и эту цифру запомнят.
– Как быстро растут дети, да, матушка? – женщина, или правильнее говорить его мама, поцеловала бабушку в щёку и крепко обняла.
– И как быстро стареем мы.
Дёма заново узнавал их, привыкал к новым людям в доме. Он верил, что теперь-то всё изменится, теперь они станут настоящей семьёй и никто никуда не уедет. Не бросит.
Но их отпуск продлился всего два месяца. Всё чаще за столом стали обсуждаться руины и научные работы, а в одно летнее утро Дёма вышел в коридор и наткнулся на собранные чемоданы.
Выскочив на кухню, он кинулся маме в ноги и умоляюще стал просить:
– Не уезжайте, пожалуйста! Лучше возьмёте меня с собой. Я не буду мешать, буду помогать на раскопках тоже, буду тихим и послушным!..
Та оторопело выставила руки, а затем и вовсе оттолкнула, поспешно вставая из-за стола. Дёма упал и ударился коленками, но его за шкирку поднял дед, всучил салфетку со стола и сурово наказал:
– Вытрись. Всё давно решено, ты остаёшься здесь.
– Гордей, – раздражённо начала бабушка. Слезами её мог разжалобить кто угодно.
– Пора тебе повзрослеть, внучок, – мягкая рука погладила по голове, но взгляд оставался тяжелым. – Редко в жизни получается, как мы хотим.
Но Дёма и слушать не стал, замотал головой и вновь потянулся к маме с папой. Но те продолжали озадаченно и беспомощно взирать на него сверху вниз, пока в конце концов не согласились с дедушкой.
– Мы не сможем взять тебя с собой. Мы приехали чтобы повидаться, но нам опять пора в дорогу. Пойми, никакой ребёнок не выдержит тех условий, в каких мы работаем. Да и будешь ты только мешать...
– Я выдержу! – зло крикнул он, сам удивляясь, каким мог быть.
– Не говори ерунды, – осадил дед. – Ты остаёшься здесь. Попрощайся с родителями, через час им уже нужно быть в поезде.
– Мама, папа, пожалуйста, – попытался ещё раз, – не бросайте опять...
– Демьян! Прекрати, сейчас же!
Дедушка не мог остановить его. Зато оторопь и бездействие людей, которые должны были стать ближе всех, любить и защищать – вот что поставило точку. Взглянув им в глаза, не найдя ничего отдалённо похожего даже на малейшую кроху теплоты, Дёма развернулся и побежал прочь.
Он забрался в глубь бабушкиного сада, подальше от ухоженных кустов и свежескошенного газона. Возле границы с лесом пряталась старая беседка, пестрившая фиолетовыми цветами вьюна. Дерево посерело, а краска облупилась. Эта беседка была причиной тысячи ссор: бабушка хотела избавиться от неё и поставить новую, а дедушка ни в какую не соглашался.
С ногами забравшись на лавку, Дёма вытер слёзы, но те всё лились и лились, словно он был бездонным океаном. Обида и злость рвались наружу.
Зачем они вообще приезжали? Зачем напомнили о себе чем-то большим, нежели простой открыткой в новый год и письмом с игрушкой на день рождение?
Зачем вообще позволили ему появиться на свет?
Может, он и есть проблема? Может, если бы сын во всём был похож на них: любил историю и книги, с пелёнок копался в земле и искал кости; может тогда они любили бы, остались? Он всему вина?
– Ой, ты что плачешь? Что-то случилось?
Вскинув голову, Дёма заметил какую-то девчонку. Слишком юная чтобы быть работницей, скорее всего она пришла из соседнего городка. Те часто гуляли в этом лесу, а потом не замечали, как уже оказывались на заднем дворе их дома. Неключимые и не подозревали по чьей земле ходят.
– Ничего, – Дёма вытер щёки руками. – А тебе вообще здесь делать нечего. Это мой дом.
– Правда? Тут очень красиво.
Но вместо того, чтобы уйти и забыть о нём, она, наоборот, присела рядом. Из кармана выудила лимонный леденец и, улыбаясь, протянула ему.
– Серьёзно? Конфетки у незнакомых тёть брать нельзя.
Удивление проступило на её лице румянцем, а потом она и вовсе рассмеялась.
– Точно, – конфета осталась не тронутой. – Так от кого ты здесь прячешься?
Дёма насупился, но всё же ответил:
– От родителей. Наверное. Хотя какой смысл прятаться, если они и так уже уехали. Без меня.
– Поэтому ты плакал? Хотел с ними?
Скривившись от упоминания его слёз и слабости, ведь мальчики не плачут, Дёма всё же невольно задумался. Копаться в себе было непривычно и странно, неприятно даже. Но слова сами прорвались наружу.
– Они археологи. Всегда в разъездах. Лет до трёх я называл мамой и папой своих бабушку и дедушку. А недавно они вернулись, и я с чего-то решил, что всё изменится. Не будет больше издевательств от ребят, вопросов вечных от домработниц, хихиканий родни и показательной жалости. Станет лучше. Но ошибся. Поверил в сказки.
Она потянулась ближе, и Дёма легко узнал этот взгляд. Да только жалость ему была не нужна. А вот мягкое касание руки, непривычное, но такое вдруг нужное выбило из колеи.
– Не надо смотреть так, – вывернулся из её хватки. – Я не маленький. Я должен был привыкнуть. Рано или поздно все уйдут.
– Разве к такому можно привыкнуть?
– Придётся, – сказал, как отрезал. Совсем что ли ничего не понимала?
Она качнула головой и задумалась. А Дёма вгляделся в изгородь шиповника – не идут ли за ним? Наверно, дед опять сказал что-то в духе: «Подожди, пусть перебесится».
– Было время, когда я до ужаса боялась одиночества, – девчонка посмотрела на него. – Думала, что на свете не осталось ни одного человека, кто захотел бы иметь со мной дело, ведь...Ну, что с меня возьмёшь? Ничего хорошего.
Дёма недоверчиво хмыкнул, с трудом веря такому. Ей ли говорить?
– Но оказалось, что люди нашлись. А боялась я не одиночества. Я боялась разочаровать, не понравиться, сделать что-то не так и навсегда отвадить от себя. Да только знаешь...
– Что? – он не заметил, как сам ухватился за нежную ладонь.
– Если не ценят нас такими, какие есть, непохожих на них, то какие это на самом деле друзья? Какая семья?
Простой ответ показался ему громом среди ясного неба.
– Каждый ребенок заслуживает родителей, но не каждый родитель заслуживает детей. Знаешь? – ласковая улыбка уколола иголкой, иначе почему в груди так больно? – Ты прекрасный мальчик с большим сердцем, храбрый и сильный. Ты не будешь одинок. Ты найдёшь прекрасных друзей, которые всегда будут рядом. И прислушайся, кажется, сюда бегут те, кому ты уже на самом деле дорог...
И правда. Из-за ветвей и листьев показались две запыхавшиеся фигуры – бабушка и дедушка.
***
– Какой у меня вырос нежный и ранимый цветок. Что ж. Меж двух огней. Выбор невелик.
***
Все в доме уже спали – ни в одном окошке не горел свет. Лишь на улице продолжали мерцать фонари, вырывая из мрака короткостриженую поляну и две фигуры.
– Да не могу я! Не получается! Чего ещё ты от меня хочешь-то?
Измагард распластался на земле. Его трясло: ноги, руки, всё тело. Меч отлетел куда-то в сторону. По животу стекала кровь – порез вышел куда глубже, чем показалось сперва.
– Поднимайся живо! – прилетело злое.
– Не могу, – прохрипел, задыхаясь. Горло пересохло. Пот катился градом.
Окинув его презрительным взглядом, дед в конце концов сдался. Стёр кровь с фамильного меча и убрал в ножны. Но урок на этом не закончился. Самое главное только начиналось.
– Позор семьи. Все из нас призывают мечи, все владеют с мастерством. А из тебя что выйдет? Что за разрушитель? Кого палкой бить собрался? Сразу говорил Кларе – избавься пока не поздно, зачем ещё один сын. Зря не послушалась, а теперь страдаем мы все...
Измагард разглядывал звёзды. Маленькие искорки с трудом пробивались к ним, разделяемые тысячами километров. Вот полярная звезда в большой медведице, а вот Кассиопея и Сириус...
Старик не замолкал.
– Никчёмный ребёнок. Пока братья лбы расшибают, вступительные сдают в белые гвардейцы, ты в куколки играешь да рисуешь. Думаешь, папка разжалобиться и пристроит в гильдию? Размечтался. Я ему не позволю. Вышвырну на полунощье и научу настоящей жизни по божьим заветам...
Терпи-терпи-терпи. Измагард прикрыл веки. Рано или поздно ему надоест. Отыграется, покажет своё настоящее нутро и уйдёт спать.
– Хотя может для одного дела-то сгодишься. В женитьбе ума много не надо. Девчонку покрупнее да посильнее, как тебе нравятся, и будете продолжать наш род. Посматривать только, лишь бы ты её обрюхатил, а не она тебя!
Мерзкий смех эхом прокатился по округе.
– Молчишь? Ну молчи-молчи. Ночь проведёшь здесь. Может задумаешься наконец. Если, конечно, хотя бы крохотный зачаток мозга в голове имеется.
В конце концов дед-таки ушёл в дом. Скатертью дорожка! Выдохнув, Измагард мог теперь вдоволь выругаться:
– Старикашка гребаный. Ничего кроме меча своего не видишь. Да чтоб тебе подавиться! А лучше лечь рядом и почки отморозить!
Последние дни августа и правда встречали холодом и слякотью. Беззаботное лето кончилось резко – впереди маячила учеба в Академия Зеркал. Ни одна гильдия не захотела принять его в подмастерье, как бы отец ни старался. Даже обещания «капитальных инвестиций» не помогли. Измагард бы рад стараться, шутя, что слава шла впереди него, но на деле...
Не секрет, что он абсолютно безнадёжен.
У него нет таланта.
Не рождён ни воином, ни торговцем, ни даже художником. Как говорил дед: «Балагур и трепло – не призвание», и только в этом оказался прав. Будущее маячило неуверенными мазками краски.
– Тебе плохо? Что-то болит?
Над ним склонилась миловидная девушка и с тревогой осмотрела с головы до ног. Неужели их новая соседка? Или действительно просто проходила мимо и не побоялась подойти? Впрочем, разве это сейчас важно?
– Если только душа.
Она засмеялась. А затем протянула ладонь.
– Тогда чего на земле лежишь? Помочь подняться?
Измагард ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Мог ли надеяться на большее чудо, чем компания на эту длинную ночь? А встать и правда оказалось непомерно тяжело. Бедняжке пришлось напрячься, но она хотя бы не бросила его обратно в грязь.
– Присядем? – махнул в сторону террасы. Не первый раз он ночевал там.
– Как будто у меня есть выбор, – пробурчала, с трудом поддерживая под руку. Он сам себе казался калекой.
Преодолев пару ступенек, как забравшись на вершину горы, они, наконец, добрались до небольшого диванчика с цветастым покрывалом.
– Ты едва ногами двигаешь. Точно ничего серьёзного? Может в больницу?
Но Измагард лишь сильнее стал отпираться, наигранно бодрясь:
– Отосплюсь и приду в норму. Мне ль не привыкать. Дед решил сделать из меня «настоящего воина», а не размалёванного чудика, и вот поэтому гоняет до смерти. Словно что-то можно исправить за пару месяцев до Академии.
– Нельзя же так, – завела упрямо. – Ему что лучше станет, если ты сляжешь от усталости и заболеешь?
– Может и лучше. Ещё раз убедится в своей правоте: что я ни на что негодный гадкий утёнок среди лебедей. Порчу всякое впечатление о нашей семье. Хотя по секрету там и портить нечего.
Его бравада не принесла ничего хорошего. Вместо ответа стояла тишина. Похоже, он уже и разговаривать разучился нормально. Когда была последняя встреча с Севером? Вечность назад? А тут, что хуже, девчонка.
– Я понимаю. Правда понимаю, – она слабо улыбнулась, как и он сам прячась от правды и боли любыми способами. – Иногда те, кто должен защищать и любить, ломают и ранят сильнее всего. Говорят такие слова, что и спустя десятки лет будут терзать тебя. Но знаешь, меня научили недавно, что каждый может говорить о нас что угодно, это их свобода воли. Но своими словами они не определяют нашу ценность. Не значит, что мы действительно этого заслуживаем.
Измагард впервые слушал так внимательно. Что-то и правда задело его душу, сделало до стыда ранимым.
– Хорошо, если так. Но иногда они ведь правы. Например, я абсолютно бездарен. Никаких талантов, предрасположенностей...У меня даже мечты нет.
– Неужели это так обязательно?
– А разве нет? – хмыкнул он, – Оба моих брата мечтают стать гвардейцами и вот-вот станут. Все превозносят это как нечто великое, с самых пелёнок им начерченное. Отец мечтал стать богатым и стал. Теперь постоянно повторяет, что человек без цели – никто, отброс общества. А дед захотел стать ровней потомственным ведающим и до самой смерти собирается действовать всем на нервы. И есть тут я. У меня нет никаких глобальных целей, заветных желаний.
– Сильно разозлишься, если скажу, что самый счастливый человек тот, который не мечтает ни о чём? Это ведь настоящая свобода. Ты живёшь для себя, – и добавила чуть увереннее. – Не всем ведь дано стать гениями и миллиардерами, великими художниками и писателями. Кто-то должен жить эту жизнь и наслаждаться каждым моментом.
Измагард встретился с ней глазами. Такая простая истина, но именно поэтому пришедшее осознание ударило так сильно.
Прекрати бояться и начни жить так, как хочешь.
***
– Сладкое напоследок? Конечно, ты ведь никогда не мог с ним совладать.
***
В склепе всегда темно и холодно, а ещё нос чешется от запаха пыли. Евсей крепко держит его за руку и старается даже не дышать. Издадут лишний шум, сдадут себя и тут же окажутся пойманы. А наказание уж точно щадящим не будет – может пряжкой от ремня, розгами или чем ещё похуже.
Вместо назначенных уроков, они просто сбежали. Чем ближе был день Х, тем рискованнее стали себя вести. Скоро Евсей уедет в Академию. Там его ждёт свобода и нормальная жизнь, друзья и любовь. А Севериан останется здесь. Один на один с монстром.
«Кто не спрятался, я не виноват»
– Что за несносные мальчишки! Думаете, управы на вас не найду? Только на глаза попадитесь, тут же!..
Голос всё отдалялся и отдалялся. Лишь тогда Севериан смог выдохнуть спокойно и воскликнул шёпотом:
– У нас получилось!
Но даже на такой маленький звук Евсей зажал ему рот ладошкой и угрожающе выпучил глаза. Да только сколько бы ни вслушивались, нового ничего не услышали – лишь свист ветра и стук дождя по крыше.
– Кажется, всё тихо, – уже и сам подал голос.
Севериан кивнул. Он не мог устоять на месте, весь в предвкушении новой вылазки в город. И плевать на непогоду – так даже лучше. В прошлый раз они просидели в каком-то шумном ресторанчике до самого вечера. Евсей даже умудрился выторговать у официантки два кофе в обмен на портрет. Он всегда хорошо рисовал, но тогда превзошёл сам себя.
– Так что, идём? – повторил Севериан свои мысли. – Поторопимся, успеем заглянуть к Анне.
– Ах, какой ты проныра, – ущипнул за щёку. – У неё от нас одни проблемы, а ты всё не отстанешь.
– Это от тебя проблемы. Я-то самый лучший.
Евсей тихонько засмеялся и покачал головой. Он стал считать себя взрослым и умным, но Севериан не хотел этому верить. Он всё тот же плакса, который боится призрака на чердаке и прячет рисунки под одеялом. С чего бы ему меняться?
Евсей покосился на дверь, а потом сделал несколько неуверенных шагов. Маленькое окошко под потолком едва-едва разгоняло темноту, двигаться приходилось наощупь. Евсей протянул ему руку, но Севериан упрямо оттолкнул:
– Не маленький, сам справлюсь.
Этого хватило. Со скрипом открыв железные створки, успевшие проржаветь за дождливый август, они выглянули наружу.
– Надо было прихватить зонтик.
– Зато если заболеем, сможем отлежаться и отдохнуть, – понадеялся Севериан.
– Ага, мечтай. После всего даже с температурой будем отрабатывать...
Но не успел Евсей договорить, как из-за угла показался отец, очевидно выжидавший, давно раскрывший их убежище. Стоило только дернуться, задуматься о побеге, как он вцепился Евсею в горло.
– Так и будет. Смешно вам было? Пора ответить за поступки.
– Отпусти его! – вскричал Севериан и накинулся на чужие руки.
Евсей попытался что-то сказать, но пальцы сильнее сжали горло.
– Посмотри, чему научил младшего брата. Испортил. Сам позорник и его тянешь за собой.
Холодный взгляд прошёлся наждачкой. Схватив Севериан за шкирку, как котёнка, он швырнул его обратно в склеп. Двери предательски-легко захлопнулись. Лязгнул металлический засов. От холода и темноты, дышавших в спину, подступала паника.
– Выпусти меня! Открой!
Подскочив, он стал дёргать ручку, толкать, стучать, но дверь не поддалась уговорам, как и отец за ней.
– Посиди и подумай о своём поведении. Пусть хоть предки научат уму-разуму. А завтра, так и быть, выпущу. Если, конечно, признаешь, кого из нас двоих должен слушать, а кого нет.
– Выпусти! Отец, папа, пожалуйста!..
Но ответом стали удаляющиеся шаги, неразборчивые нравоучения отца и нерушимое молчание брата.
Что делать, что делать, что делать?
Севериан вскинул голову и нашёл окошко, но оно было так высоко, что даже подпрыгнув, не смог бы коснуться.
Он правда заперт здесь? Один?
Или не один. За безликими именными табличками скрывались тела давно умерших. Может, их призраки теперь наблюдают и в любой момент явят себя, чтобы разорвать его на кусочки: за непослушание, за позор, за беспечность.
В искажённой темноте стали мерещиться тени. Не пришла ли это смерть? А барабанящий о крышу дождь её шаги?
Севериан забился в угол и, крепко зажмурившись, обхватил колени руками. Время тянулось мучительно медленно.
Пока в один момент не стало светло.
– Ты что здесь забыл? И как забрался? Тут ведь было закрыто.
На пороге стояла промокшая до нитки девушка. С неясным выражением лица она рассматривала его, а после спустилась по ступеням ниже. Дверь захлопнулась, и темнота вновь поглотила всё вокруг.
Мерещилось ему что ли?
Но мысль быстро оборвалась, когда прямо рядом с лицом зажглась Оглянка. Севериан вздрогнул и тут же устыдился: пугаться какой-то сумасшедшей!
– А ты кто такая? Взяла и забралась в чужой склеп. Без спроса. Не боишься?
– На улице дождь, – пожала плечами. Будто это всё объясняло.
Севериан настороженно осматривал её, но глубоко внутри радовался – тьма и призраки отступили.
– Давай я тебя согрею? А то дрожишь весь, губы уже синие.
Незнакомка пугала его. Не то неуёмной добротой, не то заботой и нежностью, мелькавшей во взгляде. Он сам себе напоминал недоверчивого щенка, до этого всеми пинаемого, а тут вдруг получившего ласку. Стало противно.
– Не надо мне ничего! Зачем вообще пришла? Я тут один был и буду. Навсегда.
Но она не послушала. Улыбнулась вдруг задорно и коснулась щеки горячими пальцами. Севериан даже не попытался оттолкнуть. Куда подевались инстинкты? А когда всё тело окутало теплом, когда дрожь улеглась, он и вовсе прикрыл глаза, непозволительно легко расслабившись в руках первой встречной.
– Так-то лучше, верно? Ну что, посидим вместе, пока дождь не пройдёт?
Она примостилась рядом и облокотилась спиной о чьё-то надгробье. Странно, но никакие злые духи не выползли и не наказали.
– Он может и до завтра не кончиться, – пробубнил, тем не менее не собираясь уходить.
Даже с открытой дверью ему некуда идти. Никто не ждёт: ни отец, ни мать, ни брат, ни пресловутая Анна из бистро.
– Расскажешь, кто так несмешно подшутил над тобой? – пропустила мимо ушей его недовольство. – В этой гробнице любой сойдёт с ума.
– Не так здесь и плохо, – соврал, как будто ещё пару минут назад не напуган был до смерти. – И никто не шутил. Я сам забрался.
Она покачала головой, не скрывая сомнения.
– И сам закрылся с той стороны. Я может и глупая, но всё же не настолько.
Севериан скривился недовольно. Он не знал, что сказать. Правду? Неужели кому-то она сделала лучше?
– Это наказание. Я так думаю, – мельком взглянул и тут же отвернулся. – Мы с братом сбежали с урока. Хотели выбраться в город. Он скоро уедет, а вернётся только летом. Вот и пытается всё успеть. О каких уроках тут думать? Да и отцовские порки не кажутся такими страшными, если знать, что скоро это всё закончится.
– А ты за компанию? Только сам-то остаёшься здесь – высказала уверенное.
– Ну и что! – воскликнул раздражённо, ведь сам не раз думал об этом. – Я в любом случае останусь один, и отцу уже не на кого будет спускать волков. Так что привыкну. Придётся.
– Придётся, – согласилась вдруг, а потом как на духу выпалила: – Это единственный выход, понимаешь? Как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе! Чтобы хоть кто-то обратил внимание, увидел...но им всем плевать. Поэтому только и остаётся что изворачиваться и выживать, дожидаться того дня, когда, наконец, уедешь далеко-далеко.
– Не очень-то оптимистично, – хмыкнул он, неожиданно для себя веселясь.
– А разве могло быть иначе? Оглянись вокруг: мрак и холод. И это не считая компании за спиной, – запрокинула голову, пытаясь прочесть надгробную табличку.
– Ещё пару часиков просидим, и тут уютно станет.
– Вот уж точно нет.
Севериан не мог выкинуть из головы её слова. Что-то не давало покоя, а он любил загадки.
– Скажи, – встретившись с чужим взглядом, он на мгновение растерялся. Когда последний раз его слушали так внимательно? Даже брат... – с чего ты решила, что мне нужна помощь? Почему не ушла? И не ври, что это всё дождь да ветер.
На что получил удивительно честный ответ:
– А с чего бы мне уходить? В темноте и наедине с призраками – тут даже самый храбрый человек в мире не выдержит. А ты пусть очень храбрый, но каждому иногда нужна живая компания, верно? Да и как могла оставить опять одного?
***
– Но забыла ты о самом главном, пугливая овечка.
***
Элина очнулась в полной темноте. Голова до сих пор шла кругом: побывав во стольких местах и временах, сложно не потеряться. Было ли это наяву или всего лишь глубоко в чертогах разума?
Но где это она?
– Эй, здесь есть кто-нибудь?
Тишина была ответом. Выставив руки вперёд, Элина неуверенно сделала шаг. Затем ещё и ещё. Ни стен вокруг, ни стульев, ни столов.
Она всё ещё спит?
Или...
– Дивия, ты здесь? Ответь! Что всё это значит?
Ничего. Никого.
Неужели Элина опять облажалась? Неужели её сил, её стараний, любви оказалось недостаточно?
Неужели подвела всех?
– А чего ты ожидала, глупая, – прошептала, но слова оглушили. – Приносишь только несчастья.
Заклубились разом мысли: где ошиблась, когда повернула не туда, что сказала лишнего. Как кирпичики они ложились на плечи и пригибали к земле. Ниже, ниже, пока совсем не сжалась в комок, обхватила себя руками крепко-крепко, не то кости желая сломать, не то просто исчезнуть.
– Совсем не изменилась. Так и осталась потерянной: ненужной и слабой. Как же ты мне надоела! Нельзя что ли постараться? Нельзя быть как все нормальной? Сколько раз повторять: не лезь, от тебя ничего хорошего ждать не приходится!
Заезженной пластинкой крутились мысли. Запылившиеся, чуть подзабытые, они вновь завладели ею.
Но разве это правда? Разве не научилась она справляться, жить заново? Любить себя, пусть и чужими глазами?
«Если вдруг решишься к нам присоединиться, я всегда за. У тебя очень приятный голос, да и чего таить, уже есть образ – девочки по соседству»
Аврелий всеми правдами и не правдами пытался заманить в их труппу, разглядев что-то такое, о чём она сама и не догадывалась.
«Тебе можно доверить любой секрет! И меня это пугает, я готов выболтать всю душу. Оно тебе надо?»
Каждый раз приговаривал Терций после того разговора в Житнике.
«Ты и без макияжа хорошенькая. Просто я так привыкла, да и всего-то чуть-чуть подчеркну достоинства»
После долгих споров шла на попятную Аделина, пусть и никогда не извинялась за слова.
«Я бы так не смог, как ты ко всем быть милой и доброй. Серьёзно, ты хоть раз голос повышала?»
Измагард закатывал глаза на всякие расшаркивания Элины с учителями и одноклассниками, но особенно со старшеклассниками. Считал ли комплиментом?
«Прекращай никому не нужные самобичевания. Ты и на нас так смотришь – выискиваешь каждый маленький недостаток? Нет? Тогда почему к себе так жестока?»
Любимым занятием Севериана было попрекать её во всём и обо всём, но иной раз в неприятных словах крылась забота.
Сколь многое успело поменяться в ней. Элина больше не та робкая девчонка. Ей всё ещё тяжело и страшно, и иногда своё тело и мысли кажутся чужеродными, абсолютно противными, но... Теперь она хотела жить. Теперь было ради кого. Теперь она не одна.
Поэтому вместо того, чтобы страдать и прятаться, пришло время бороться.