Клан

Пространство рухнуло. Оно не свернулось и не схлопнулось — оно сгорело. Сначала изнутри, потом снаружи, и когда я успела вдохнуть, я уже была в другом мире.

Это место не было живым. И даже не мёртвым. Оно просто не дышало.

В воздухе стоял запах ладана, крови и чего-то сладкого — приторного, как у старого вина, которое хранили слишком долго. Стены ритуальной залы уходили ввысь, теряясь в чёрных сводах, и там, наверху, как будто шевелилось что-то чужое, затаившееся, наблюдающее.

И тогда я увидела их.

Пять тел. Пять девушек. Лежат симметрично у алтаря, словно лепестки чёрного цветка, раскрытого в ночь.

Но они были разрезаны, от ключиц до живота. Я видела обнажённые рёбра, в некоторых местах — следы стальных зажимов, которыми явно пользовались, чтобы удержать тело открытым. Один из трупов был... не больше шестнадцати лет. Челюсть немного сдвинута, будто в момент смерти она пыталась что-то сказать.

Меня начало подташнивать.

Желудок сжался в комок, горло сдавило. Не от страха. От реальности. Это было настоящее. Не иллюзия. Не магия.

Я стояла, не в силах сделать шаг. Меня будто вытолкнули из тела.
Это был не просто ритуал. Это было искусство смерти, выверенное, холодное. Он хранил их, как... как воспоминания. Как коллекцию. Как продолжение.

Вдруг я услышала сдавленный выдох — повернув голову, я увидела Маргарет. Она была у стены, в каком-то странном состоянии: ни живая, ни без сознания. Просто... отключённая. Глаза смотрели сквозь меня, и от этого стало ещё холоднее.

Рядом — Том. Его грудь едва заметно поднималась. Он жив. Но его держат здесь, как ненужное тело.

Шаги позади. Медленные. Размеренные. И вот он — Рафаил. Он приближается, как будто всё идёт по его плану. Не торопясь, с достоинством. Он останавливается рядом и говорит тихо:

— «Ты сделала всё правильно. Теперь ты здесь.»

Я не могу ответить.
Не потому, что я боюсь.
Потому что внутри всё онемело.

Но я не сомневаюсь.
Я не жалею.
Я выбрала.
Я знаю, зачем пришла.

И пусть горло подступает комок от вида девушек. Пусть дрожат пальцы.
Но я не убегаю.
Я не отступаю.

Кажется, даже камень под ногами знает, что я здесь — последняя из всех. Та, кто примет свою роль. Добровольно. Сознательно.

Я подхожу ближе. Пустое место между ними ждёт меня. Проклятое, как предначертанное.

Рафаил рядом. Он медленно приближается, и с каждым шагом, словно хищник, пронзающий взглядом жертву перед прыжком. Но я не отступаю. Я не жертва.

Он останавливается передо мной, и его ладонь касается моей щеки — осторожно, почти нежно. Внутри что-то вздрагивает от этого прикосновения. То ли память, то ли страх. То ли то самое чувство, которое пытался подавить во мне Алан.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, гладя мои волосы, — какой шанс тебе выпал. Это не смерть. Это дар. Это завершение. Ты станешь символом. Завершённой спиралью. Центром круга.

Его голос мягкий, убаюкивающий. Я смотрю на него — в эти бесстыдно прекрасные глаза. Он опускается на колени, и его руки тянутся к моей талии. Джинсы. Он начинает расстёгивать их — не торопясь, уважительно. И я... позволяю. Я поддаюсь. Я поднимаю ногу, чтобы помочь ему стянуть ткань, а потом вторую. Никакой страсти. Никакого унижения. Только шаг. Один из тех, что ведёт к самому краю бездны.

Он аккуратно складывает мои джинсы, относит их к стене, где лежат Маргарет и Том. Они обездвижены, как марионетки, у которых обрезали нити. Их глаза открыты, но в них ничего нет. Только пустота. Только тишина.

Я не отвожу взгляда от ближайшей девушки. Её рука раскинута в сторону, пальцы полусогнуты. На её плече глубокий, аккуратный надрез. Словно анатомический экспонат. Я почти чувствую, как моя кожа становится такой же холодной.

Рафаил возвращается. Он смотрит на меня — нет, проникает в меня этим взглядом.

— Я люблю тебя, — прошептал он, беря моё лицо в ладони. — Я никогда не думал, что кто-то сможет понять, почувствовать это, разделить со мной. Ты стала тем, чего я ждал веками. Ты выбрала меня. И это — свято.

Он касается моего лба губами, целует мои щёки, губы — с благоговением, с трепетом. Как будто он молится. Как будто я не человек, а реликвия. А может, и правда.

Он целует меня, пока его пальцы не касаются пуговиц моей рубашки. Один... второй... третий... и ткань соскальзывает с моих плеч, падает на пол. Я стою перед ним почти обнажённая — в одном нижнем белье. И не сопротивляюсь. Потому что мне нужно это.

Он отступает на шаг, и в его взгляде — восхищение.

— Ты была живой, — выдохнул он. — Подо мной... ты была живой. Такой яркой. Такой трепещущей. Так дышала, будто хотела разорвать меня, но не могла. И это было прекрасно.

Я ничего не сказала. Молча смотрела ему в глаза.
Я дала ему сделать это. Всё.
Я дала ему раздеть меня.

Рафаил берет меня за руку, ведёт меня вперёд — медленно, будто бы боится, что я испарюсь, исчезну, растворюсь в этом жутком, дрожащем от магии воздухе. Его ладонь — тёплая, чуть влажная от волнения, держит мою так бережно, будто я — сосуд с душой мира.

Я чувствую, как его губы касаются моих пальцев. По одному. Он целует каждый суставчик с такой благоговейной нежностью, что это — страшнее любой боли.
— Ты пришла сама, — шепчет он. Его голос дрожит. — Ты выбрала меня. Не его. Не Алана. Меня...
Он улыбается. Глаза его светятся мягко, как лампа в пустой комнате.

Алтарь в нескольких шагах. И чем ближе мы к нему подходим, тем отчётливее я вижу... его настоящий цвет.
Сначала мне казалось — он коричневый. Но теперь я различаю: между бурым налётом — серые, холодные прожилки камня. Камень. Простой, древний. Пропитанный.
Коричневое — это всё кровь. Она не просто пролитая, она впитавшаяся. Слой за слоем. Месяцы. Годы. Века. Алтарь дышит смертью. Дышит жизнью, украденной по капле.

Я спотыкаюсь. Меня подташнивает. Но Рафаил ловит меня под локоть, поддерживает.
— Осторожно, — говорит он тихо, с заботой, как будто мы в его мастерской, где на столе лежит стекло, и я чуть не наступила на осколок.
— Здесь всё должно быть... идеально.

Он поворачивается ко мне. Его глаза блестят.
— Ты ведь знаешь... я не могу заставить тебя. Даже если бы захотел — я не смогу.
Он подносит мою ладонь к своему лицу, прижимает к щеке.
— Ритуал не сработает, если ты не выберешь это сама. Вся магия, весь смысл — в твоём согласии. В твоей жертве. Не боли. Не крови. А выборе.

Я молчу. Потому что знаю.
Но внутри что-то скребётся. Что-то первобытное, дикое, кричащее: ты стоишь на костях. Ты идёшь ложиться туда, где умерли другие.

Я чувствую их. Девушек. Их присутствие висит в воздухе, как призраки без тел. Хотя тела у них есть. Свежие. Разрезанные. Остуженные. Слишком настоящие.

Он склоняет голову, как перед богиней.
— Они все знали, что идут на жертву. Каждая из них. Я не мог их заставить. Но ты...
Он снова целует мою ладонь.
— Ты не просто выбрала это. Ты поняла. Ты поняла меня. Ты поняла суть.

И я должна смотреть ему в глаза. Должна быть твёрдой. Я тону в его голосе, в его мягкости. Он ласков, как никто. Как любимый. Как тот, кто всю жизнь ждал тебя.
Но я знаю. Под всей этой благоговейной нежностью — кость. Сталь. Лезвие.
Он будет резать меня не со злом. Он будет делать это как художник.
С любовью.

И всё равно — я иду с ним.

Рафаил останавливается, поворачивается ко мне. Его глаза блестят, будто он влюблён в этот момент.
— Ты — начало и конец, Эйра, — шепчет он. — Живая душа, что соглашается стать вечностью.

Он бережно, почти торжественно, подхватывает меня под локти. Я не сопротивляюсь. Не дрожу. Я — ледяная.

Он укладывает меня на алтарь медленно, с величественной торжественностью, как будто я — священная реликвия, ускользающая от времени. Его руки подхватывают меня, как будто боятся оставить синяк, но в этом трепете — вся суть его безумия. Он не просто кладёт меня — он возносит.

А потом встаёт надо мной.

Смотрит, как на произведение искусства. Или как на закат, который бывает раз в жизни. Он будто бы замирает на секунду, в каком-то личном экстазе, наблюдая, как я лежу на алтаре. Мои волосы рассыпались по камню, грудь тяжело поднимается, кровь всё ещё пульсирует в виске. Он жадно вбирает в себя эту картину, и в его глазах... почти блаженство.

Рафаил делает шаг назад, резкий, будто не в силах больше сдерживаться.

Он резко срывает с себя тёмный плащ — и бросает его куда-то в угол. Ткань летит и падает с глухим звуком, будто он сбросил с себя что-то большее, чем просто одежду.
Теперь он в белой рубашке, почти до нестерпимости контрастной к алтарю, к бурой крови, к моему оголённому телу.

Он закатывает рукава.
Размеренно. Холодно. Методично.
Как мясник. Как тот, кто готовится к долгой и точной работе. Пальцы его неспешны, движения выверены. Он будто бы уже не человек, а ритуал, ходящий на двух ногах.

И только потом — он снова приближается ко мне.

— Ты даже не представляешь, какая ты... — он выдыхает. — Это не смерть. Это — преображение. Я обещаю: я не причиню тебе душевной боли. Только немного... телесной. Потерпи, прошу. Ради великого.

Я лежу, не отрывая взгляда от его глаз. Он наклоняется, целует меня в лоб, затем — в губы, легко, как прощание. Его губы дрожат.

Затем он опускается на колени. В его руках появляется нож.

Он поднимает его медленно, словно освящая воздух между нами. Клинок сияет, отполированный, с тонким, едва заметным изгибом. Он лежал рядом, и всё это время ждал.
Рафаил берёт мою руку. Аккуратно, будто это не плоть, а стекло.
Запястье свисает с алтаря, беззащитное, обнажённое.

Он целует его. Долго. Почтительно.
— Я люблю тебя за этот выбор, Эйра, — шепчет он. — Твоя кровь... сделает нас бессмертными.

Я не моргаю. Я всё вижу. Я всё помню.

Он медленно подносит нож к моему плечу.
Холод стали касается кожи. Я замираю.

И потом он вонзает.

Я сжимаю зубы. Воздух вырывается из лёгких. Тело подаётся вперёд от боли — но я остаюсь лежать. Глаза в потолок. Губы дрожат.

Клинок входит не глубоко. Но достаточно. Боль острая, горячая, как огонь. Я чувствую, как она ползёт вниз — по руке, по локтю, по запястью. Он ведёт разрез уверенно, как художник кистью.
Я чувствую, как тепло крови растекается, вытекает... капает.

Он ловит её.
Кубок. Серебряный. Появляется будто ниоткуда.
Рафаил подносит его под мою руку, собирает капли.

Он... облизывает клинок.

Медленно. С наслаждением. С благоговением.
Как будто не кровь — вино. Как будто не моя боль — а его избавление.

Потом он откладывает нож. Смотрит на меня.
И говорит почти шёпотом:
— Ты даже не представляешь, какую цену я заплатил, чтобы мы дошли до этого момента. Но ты... ты того стоишь.

Рафаил поднимается.
Его пальцы крепко сжимают кубок, в котором темнеет моя кровь — густая, почти чёрная в тусклом свете ритуальной. Он не спешит. Он будто хочет запомнить вкус момента, втянуть в себя этот миг, как наркотик, как благословение.

Он подносит кубок к губам и делает первый глоток.

Кровь стекает по его подбородку, стекает по губам, капает на белоснежную рубашку — оставляя на ней бурые кляксы, будто он пролил вино на погребальный саван. Он пьёт медленно. До последней капли. Не отрывая взгляда от меня.

Когда он заканчивает, он выдыхает. Глубоко. С наслаждением.
Словно испил глоток воды в разгар пустынного полудня. Он вытирает рот тыльной стороной руки с почти благоговейной медлительностью.
— Вкусная, — произносит он. — Как всегда. Нежная, густая... твоя кровь как закат в последний день лета.

Он ставит кубок на алтарь, как священный сосуд, и отходит к массивной каменной тумбе у стены. Там, в пыли, будто забытая вечностью, лежит старая, потрёпанная сумка из потускневшей кожи. Её пряжки звякают, когда он открывает её, и внутри — эхо древности.

Он вынимает её. Книгу Ланис. Ту самую. Из моей жизни. Из прошлого. Из кошмаров. Переплёт треснут, страницы как будто готовы рассыпаться от дыхания. Но в ней всё ещё живо что-то чужое. Что-то... её.

Он вынимает артефакты один за другим. Всего их пять. Каждый не похож на другой:
— тусклый кулон в виде глаза;
— сломанный кинжал с выгравированной спиралью;
— череп маленькой птицы, покрытый письменами;
— каменная чаша, вся в трещинах, но не распадающаяся;
— и обугленный кусок ткани, в который когда-то, возможно, кто-то был завернут.

Он подходит к каждой из мёртвых девушек. К каждой — как к алтарю.
И в ноги каждой кладёт по одному артефакту.
Один.
И ещё.
И ещё.
Ритуал. Спокойный, точный.
Он расставляет их, как фигуры на доске. Как ключи к чему-то древнему и мёртвому.

И снова возвращается ко мне.

Он наклоняется и целует меня. Тихо. Почти нежно. Его губы чуть дрожат, будто бы от благодарности. Или от предвкушения.
— Мы почти закончили, Эйра, — шепчет он. — Осталось совсем немного.

И вдруг.
Он поворачивается.
Резко.

И идёт к Тому.

Тот всё так же лежит неподвижно. Глаза открыты, но затянуты белой пеленой, будто он давно не видит этот мир. Рафаил легко, без усилий, поднимает его за волосы. Как куклу. Как сломанную игрушку.

Тянет его, волоком, через зал, пока тот не оказывается у пустующего места среди расчленённых девушек. Того самого места, что предназначено для меня. После.

Он кладёт Тома туда — в ноги будущей жертве. Как символ. Как остаток крови. Как напоминание, что всё это — наследие.

— Ланис будет довольна, — произносит он с каким-то болезненным вдохновением.

А я лежу. И смотрю.
И понимаю: я — последняя.
И как только я умру... всё завершится.
Цикл сомкнётся.

Боль пульсирует в плече, отзывается в каждом ударе сердца. Пульс гремит в ушах, будто набат. Словно молот бьёт изнутри по коже, по костям, по воли — по всему, что делает меня мной.

Рука немеет. Горит. Горло сжимается. Меня подташнивает.

Я чувствую, как рвёт внутри, поднимается липкая волна, изнутри, из живота, из груди. Всё внутри колокочет, ворочается, скрежещет по рёбрам. Я дышу тяжело, неглубоко, чтобы не застонать. Не заорать.

Не предать себя.

Рафаил ходит по ритуальной легко, как будто вальсирует по сцене. Как будто всё это — не кровь, не тела, не гниющая смерть, а нечто... великое. Прекрасное.

Когда он говорит, что Ланис будет довольна, меня снова душит тошнота. Горло сжимается. Зубы стиснуты так сильно, что челюсть болит.

Хочется заплакать. Так... по-человечески. В голос. Закрыть глаза, свернуться калачиком и раствориться. Но я будто камень. Статуя. Только сердце колотится как бешеное. А из разреза по руке продолжает течь кровь. С каждым ударом пульса — капля вниз. Как песочные часы. Как обратный отсчёт.

Рафаил подходит ко мне снова.

Неспешно. Торжественно.
Он берёт клинок. Снова.
А в другой руке — старый амулет. Выгравированная звезда, как-то неправильно искривлённая, будто бы живая. Он оборачивает цепочку вокруг запястья. Она цепляется за его кожу.

Он останавливается у моего изголовья. Смотрит.
Смотрит долго. Не моргая.
А потом наклоняется. Резко. Близко.
Одна его рука ложится на камень рядом с моей головой. Он почти нависает надо мной. Его лицо — в сантиметрах. Губы чуть дрожат.

— Спасибо, — шепчет он, обдавая меня горячим дыханием. — Ты даже не представляешь... что для нас это значит.

Он гладит меня. Не резко, не жадно. Нежно. Почти как в то утро — то, после которого всё изменилось. Его ладонь скользит по мне. По плечу. По ключице. Через тонкую ткань бюстгальтера, ниже — к животу, к бедру.

Словно он прощается. Словно запоминает.
Он шепчет слова, но я уже не слышу их — в ушах шумит кровь. Я будто под водой. Оглушённая. Онемевшая. Но чувствую каждое его движение.

Рука, в которой клинок, немного дрожит. Он всё ещё держит его, крепко, но без спешки. Без ярости. Как хирург перед рассечением. Как священник с крестом.

Он склоняется. Лоб к лбу.
Складывает меня, как молитву.
— Всё будет правильно, — шепчет он. — Всё обретёт смысл.

Я смотрю в его глаза — такие тёплые, полные безумия и веры.
И я знаю: он не лжёт.
Он действительно любит.
Так, как можно любить икону. Или статую. Или божество. Чтобы потом... убить.

Он положил ладонь мне на живот. Горячую, почти любящую. И на секунду мне показалось — будто бы он молится. Не Ланис. Не себе. Мне.

А в другой руке — клинок.

Он поднял его медленно, высоко, так, словно собирался разрезать не плоть, а саму вселенную. Словно должен был пробиться сквозь всё, что я есть. Сквозь ребра. Сквозь кости. Сквозь голос, который я пыталась удержать в себе.

Я чувствовала, как кровь стекает с моей руки, как пульсирует в ране, как каждый удар сердца отдаётся в пальцах. В глазах темнело, но я не моргала.
Я не отвела взгляд.

Я должна была смотреть на него.

И тогда это началось.

Треск.
Гул.
Будто сам воздух раскололся.
Будто чьи-то пальцы сжимали храм снаружи, пытаясь вдавить его в землю.

Я почувствовала, как посыпалась пыль. Как потолок дышит. Как сквозь тело идёт вибрация, будто я лежу на груди спящего зверя, который начал просыпаться.

Рафаил замер.

Я — нет.

— Ты уверен, — прошептала я, — что Алан не найдёт нас?

Голос был будто чужой. Хриплый. Надорванный. Но внутри — такая злость, такая сила, что, казалось, сама Ланис замерла во мне, прислушиваясь.

Он посмотрел на меня.
Кривая усмешка. Такая знакомая. Такая... натянутая.

— Он не может знать, где мы. Он... не может.

Но я видела.
Я видела ту маленькую, предательскую искру страха в его глазах. Он пытался её спрятать. Но поздно. Я уже запомнила это выражение. Я уже победила его однажды.

И тогда я вспомнила.
Тот ритуал.
Алана, его руки, его голос.

Холодная земля. Свет. Сила.
Он что-то дал мне. Часть себя.
Чтобы защитить. Чтобы найти.
Чтобы спасти.

И я засмеялась.

Мне было так хреново, так больно, что от этого смеха поднималась тошнота, но я смеялась. Потому что я поняла. Он ошибся. Он не всё просчитал.

— А ты уверен в этом? — повторила я.

Рафаил дёрнулся.
Словно понял.
И тогда — с последней яростью — он занёс нож. Резко. Быстро.
— ХВАТИТ! — выдохнул он.

И в этот момент —
мир взорвался.

Свет. Вибрация. Камень. Воздух. Крик.
Рафаила отбросило прочь, будто какой-то высший суд дал пощёчину всей его гордыне. Он отлетел в сторону и ударился о стену, с глухим звуком. Камень пошёл трещинами.

А я — осталась лежать.
Вся в крови. В пыли.
Но — живая.

Я повернула голову. Медленно. Через боль.

Он пытался подняться, задыхаясь, с осколками камня в волосах и кровью на губах.

— Кажется, — прошептала я, — ты всё-таки недооценил того, кто по-настоящему любит.

Мир продолжал дрожать, как раненное животное.

Я села на краю каменной плиты, ноги свесились вниз, ступни едва касались холодного пола. Кровь по-прежнему стекала с моей руки, каплями, будто счётчик моего времени. Голова кружилась, но я держалась. Я должна была встать. Я должна была быть стойкой.

И тогда я увидела его.

Он стоял в нескольких шагах от меня.
Взъерошенный. Лицо хищное, как у зверя, загнанного в угол. Волосы растрёпаны, грудь ходит вверх-вниз — дышит, как после долгого бега.

— Ты... — выдохнул он, глядя на меня, будто бы всё время боялся увидеть именно это. — Чёрт тебя побери, Эйра.

И он шагнул ко мне.

Рафаил в углу стонал, не до конца понимая, что происходит. Его глаза были мутными, взгляд стеклянным, как у утопленника, который ещё не осознал, что вода уже закрыла дыхание.

А Алан...
Алан рвался ко мне как буря.
И я не узнала в нём того, прежнего.
Он был другим. Огненным. Бешеным.

— Ты в порядке? — Его голос хрипел, будто вырванный из глотки.

Он почти добрался до меня. Схватил за плечи, будто проверяя, на месте ли я, жива ли. Его пальцы дрожали. Он смотрел на порезанную руку — и в его глазах отразилось невыносимое.

Боль.
Больше, чем ярость.
Боль за то, что не успел.

Я чуть наклонилась вперёд, так, чтобы наши лбы почти соприкоснулись.

— Всё хорошо, Алан, — сказала я. Голос мой был другой. Твёрдый. Усталый. Женский. — Ты пришёл. Я знала, что ты не поверишь в мою ложь.

Он замер. Его дыхание сбилось. А потом — он хрипло рассмеялся. Губы скривились.

— Я должен был раньше. Я должен был...

— Нет, — прервала я, — ты пришёл точно тогда, когда нужно. И теперь помоги мне закончить начатое.

Я взяла его руку — в которой дрожал клинок.
Пальцы были тёплые, натянутые, как струны.
Он не хотел отпускать.

— Эйра...

— Доверься мне, — прошептала я. — Как я доверилась тебе.

Я выдернула нож из его пальцев, обхватила рукоять крепко. Кровь на клинке была ещё свежей — моя кровь. И это придавало мне силы, чёртовой силы.

Я пошла мимо Рафаила.
Он зашевелился.
Он чувствовал, что что-то сломалось.

Я не смотрела на него.
Пусть горит в своей неудаче. Пусть тонет в разочаровании.

Я шла туда, где лежала Маргарет.
Холодная. Обездвиженная.
С её шеи сполз обрывок ожерелья, глаза полузакрыты, ресницы в пыли.

Ветер взметнулся за моей спиной.
Резкий.
Как будто пространство разорвалось.

Я знала — Алан столкнулся с Рафаилом.
Я слышала, как грохнуло тело о стену.
Как раздался звериный рёв — неясно чей, их голосов уже было не различить.
Они были как боги, что дрались за душу.

А я — я стояла над Маргарет.
Моя кровь всё ещё капала.
Моё сердце всё ещё билось.

Я наклонилась к ней, взяла её лицо в ладони.

— Проснись, — прошептала. — Мы ещё не закончили.

Я смахнула с её щеки пыль и кровавую крошку. Её ресницы вздрогнули. Слабое движение. Потом ещё одно. И — вдох. Глубокий, дрожащий, будто она возвращалась из очень далёкого места. Из места, где души замирают на пороге смерти.

— Эйра... — едва слышно. Голос был хриплым, но живым. Живым.

Я кивнула, и у меня в горле будто что-то лопнуло. Эмоции поднялись комом, как волна. Но я не заплакала. Я просто ухмыльнулась. Как будто весь мир вокруг рушился, а я — держалась.

Маргарет внезапно всхлипнула и потянулась ко мне. Её руки обвили мою талию — крепко, прерывисто. Она дрожала, она плакала — беззвучно, по-настоящему. Она обняла меня, будто в этом было всё, что ей оставалось.

— Прости... я... я думала, что... — начала она.

— Тшшш... — я положила подбородок ей на плечо, не заботясь о том, что я наполовину раздетая, в крови, с вырезом на руке, едва стою на ногах. Это было неважно. Я уже не та, кто будет стесняться своей боли или своей уязвимости. Я та, кто пережила всё это.

— Спасибо, — прошептала я ей на ухо. — Ты дала мне силы тогда... ты подтолкнула меня сделать выбор.

Воспоминания пришли внезапно.
Тёплый, мягкий, как затухающая искра в буре.

...Тот день. Когда Алан грузил мои вещи в машину. Его руки — быстрые, ловкие, челюсть сжата, как у зверя, что знает: у него мало времени. Он был зол. Готов был сжечь этот мир, если бы он дотронулся до меня хоть пальцем. Рафаил.

А я стояла в дверях, сжимая в руках сумку.
И тогда Маргарет подошла.

— Он может быть опасен, — сказала она. — Но он никогда не навредит тебе. Он не умеет это делать. Он может ненавидеть, может рвать, может кричать... Но всё это — против них. Против него. Ты для него — якорь. И если он когда-нибудь потеряет тебя, он утонет.

Это было всё.

И я тогда поняла: я могу идти за ним. Я могу довериться, даже если он горит. Потому что этот огонь — не против меня. Он — за меня.

— Ты была права, — сказала я ей.

Маргарет наконец отстранилась и посмотрела на меня. Слёзы текли по щекам, но в глазах была гордость.

— Ты сильная. — Она сжала мою руку. — Гораздо сильнее, чем я когда-либо была.

Я выпрямилась. Спина ровная, лицо спокойное, как будто я уже знала, чем всё закончится.
И в этот момент за моей спиной что-то взорвалось.

Рёв.
Крик.
Тело с грохотом врезается в стену.
Рафаил.

Я повернулась. Алан стоял прямо напротив него.
Вся его фигура дышала яростью. Он был как воплощённый ураган. Его кулаки были в крови, рубашка разорвана, в уголках губ — кровь. Он рычал, как зверь, готовый убить.

Но я знала — этот зверь пришёл ради меня.

Я сжала в пальцах клинок, который по-прежнему держала в руке.
И шагнула в их сторону.
Медленно. Твёрдо.

С каждым шагом я ощущала, как собираюсь заново.
Я была ранена. Я была изувечена. Я была измотана.

Они бились, как боги, чьи души давно забыли, что значит быть людьми.
Каждое их движение отзывалось во мне грохотом — словно мир рушился в их кулаках. Сила между ними не просто столкнулась — она разрывала воздух, жгла пол, колола стены. Воздух гудел, будто звенящая натянутая струна. Пространство между ними вспыхивало, как от ударов молний, а звук каждого их удара отзывался в груди, будто кто-то бил по ребрам изнутри.

Я шла, пока взгляд не зацепился за нечто странное.
Маленький блеск. Чуть сбоку, возле обломков алтаря.

Амулет.

Тот самый. Звезда.
Которую Рафаил наматывал на руку, перед тем как заносить клинок надо мной.

Он лежал среди пыли и трещин, покрытый тонкой сетью крови. Я сделала шаг к нему.
Потом ещё один.
Медленно, размеренно, будто всё происходящее не касалось меня.
Пальцы обхватили тёплый металл.
Я отряхнула его, и звезда снова засияла.

В этот момент раздался хлопок, как если бы треснула сама реальность.
Я подняла глаза.

Рафаил.
Он снова был у стены. Его тело в крови, лицо разбито. Он кашлял, и с каждым кашлем хрип его становился всё глубже.

Алан стоял напротив него.
Расширенные зрачки, стиснутые кулаки, грудь, ходившая ходуном от ярости. Он напоминал демона, которому вырвали сердце, но он всё ещё дышал и жил только ради одного — мести.

Рафаил рассмеялся.
На губах кровь.
В голосе — безумие.

— Ты... ты можешь бить меня, можешь даже разорвать меня... — он захрипел. — Но убить? Нет, Алан... Ты не можешь.
Ты не сможешь.
Как и я не смогу убить тебя.
Мы — замкнутый круг. Бесконечный.

И он захохотал.
Безумно. Громко. Как человек, который осознал, что может проиграть — и принимает это со смехом, потому что ему больше нечего терять.

Я пошла вперёд.
Медленно. Плавно. Шаг за шагом, переступая тела тех девушек, что когда-то лежали в круге.
Теперь они были разбросаны по залу, как куклы, чьи нити оборвались.

Ни ритуальная симметрия — только хаос и смерть.

Рафаил заметил меня.
И его смех утих.

Я шла.
Молчаливая.
С амулетом в одной руке, с клинком в другой.
Я уже не была той Эйрой, что сомневалась, плакала, спасала чувства всех вокруг.
Теперь я шла на зов своей воли.

— Ты совершила ошибку, — хрипло сказал он. — Глупую... наивную...

Алан шагнул вбок, давая мне пройти.
Его взгляд скользнул по мне. Взгляд — молнией. Но в нём не было тревоги. Он видел: я больше не жертва.

Я остановилась в паре шагов от Рафаила.
Он попытался приподняться, но только захрипел.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — я склонилась к нему, моё лицо было рядом. — В том, что ты думал, будто вы будете жить вечно, проклиная друг друга.

Я протянула ему амулет.

— Но даже звезда может погаснуть.

Он посмотрел на меня снизу вверх.
И, впервые за это время, в его глазах не было уверенности. Только усталость.

Алан шагнул ближе. Его дыхание по-прежнему тяжёлое.
Он всё ещё готов был добить его, если бы я только моргнула.
Но он ждал.
Ждал моего решения.

Я посмотрела на него.
На того самого Алана, которого когда-то считала опасным.
Которому лгала, чтобы защитить.
Которому лгала, чтобы всё-таки спасти себя.

И сейчас я сказала:

— Помоги мне это закончить.

Алан стоял, всё ещё тяжело дыша, в его глазах полыхала ярость, не стихшая после боя, но и что-то другое там уже появлялось — вопрос. Он смотрел на меня, словно не верил — неужели всё?

Но я не отвела взгляда.
Я не дрогнула.
Я шагнула ближе. Подняла клинок и сказала спокойно, ровно:

— Я выбираю вечность, Алан.

Он моргнул.
Потом его губы растянулись в удовлетворённой, почти хищной ухмылке.
Вот оно.
Вот кого он ждал всё это время. Не ту девчонку, которая дрожала под кроватью, пока гремел шторм. А женщину, что смотрит в лицо судьбе и говорит: «Попробуй».

— Тогда пошли, — сказал он, как будто заключая сделку. — Закончим это.

Сзади раздался хриплый, полный злости голос Рафаила:

— Нет! Нет! Вы не смеете! — Он пытался подняться, но ноги дрожали, руки подламывались под весом собственного тела.

Алан не стал тратить слов. Он подошёл, схватил Рафаила за волосы и потащил его по камням, как мешок с прошлым.
Рафаил плевался, вырывался, кричал — но было поздно. Он потерял всё, и теперь — его черёд лежать на камне.

— Слишком много тел, — сказала я, подходя ближе. — Слишком много душ.
И всё ради того, чтобы ты остался вечным. Чтобы Ланис стала вечной.
— И вот ирония, Рафаил, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Я заберу её у вас двоих.

Рафаил выгнулся, заскрежетал зубами:

— Ты... ты не понимаешь, что творишь... Это всё — ложь. Ланис... Ланис тебя обманула. Ты думаешь, что получишь силу, но станешь... чудовищем!

— Я уже стала, — холодно сказала я и жестом показала Алану. — Держи крепче.

Он опустил руку, прижал Рафаила к камню. В его руках не было жалости — только сила, только твёрдость.
Он не дрогнул, когда Рафаил начал дёргаться, как раненый зверь.
Он держал его так, как держал бы Каин своего брата в тот момент, когда знал: выбора больше нет. Только путь вперёд. Только тьма, только свет — без различий.

Но я понимала: одних рук будет мало.

Рафаил был силён. Даже сейчас. Даже израненный, даже переломанный, он был опасен.
Я сжала амулет, что уже пульсировал в ладони, и прошептала что-то на древнем, забытом языке. Веки дрогнули, воздух на секунду стал гуще.
И тогда — я ударила.

Клинок вошёл резко, под сухожилие на ноге.
Хруст.
Вскрик.

Он выгнулся, заорал.
Алан сжал его крепче.
Я перерезала вторую.

— Хватит дёргаться, — сказала я спокойно, глядя на него сверху вниз. — Это не тебе больше танцевать на костях.

Рафаил тяжело дышал, его лицо стало белее мрамора.
Но глаза всё ещё горели злобой.
Он смотрел на меня, как волк, которого прижали к стене — злой, умирающий, но несломленный.

А я смотрела на него без жалости.

И тогда я обернулась.
Туда, к дальней стене.

Маргарет.
Она уже привела Тома в чувство, держит его, шепчет ему. Он моргает, теребит её руку.
Она — свет. Мой дом.

Она смотрит на меня. Тихо. С пониманием. В её глазах — слёзы, но не укор.

— Прости меня, — говорю я. — За то, что после этого... ты всё потеряешь.

Я делаю вдох. Глубже, чем до этого.

— Слишком много боли, Рафаил. Слишком много крови. — Я подняла клинок выше. — Пришло время отдать то, что ты забрал. Всё.

Алан кивнул, не отводя взгляда.
Молча.
Согласие — полное.
Мы были на одной волне. Как два конца одной линии, что наконец-то замкнулись.

Рафаил зажмурился, прошептав:
— Вы оба... сгорите.

А я только улыбнулась.

— Ну так свети ярко, Рафаил. Последний раз.

Я ощущала клинок — тяжёлый, уже не просто металл, а воплощение решения, которое невозможно отменить.
Рафаил хрипел, его глаза были полны злости, но не страха. Он и сейчас не боялся — он не верил, что я способна пойти до конца. Что я выберу себя, а не его.
Но он ошибался.
В последний раз.

Я вонзила клинок ему в грудь.
Прямо в сердце.
Он выгнулся, рванулся — тело сотрясло, как от удара молнии.
Губы скривились в немом крике. Рёбра дернулись, будто хотели вытолкнуть меня, выкинуть клинок изнутри.

Но я осталась.
Я — была сильнее.

Его ноги заскребли по плитке, но сухожилия, перерезанные мною до этого, больше не слушались. Только слабые подёргивания, будто у марионетки, которой забыли натянуть нитки.

Я перехватила рукоять двумя руками.
И, не отрывая лезвия, потянула вниз.
Кровь хлынула фонтаном, рубашка разошлась, как бумага под дождём.
Я резала — грудь, живот, ткань и плоть, всё вместе. Без сомнений.
Мои руки не дрожали.
Всё правильно. Всё — нужно.

Из моих губ вырвались слова.
Я не просто говорила — я взывала к вечности.
Древний язык, как пепел и золото, струился изо рта сам собой. Я не учила его, но я всегда его знала.
Каждое слово звучало, как удар колокола внутри черепа.
Как команда, которой повинуется сама реальность.

Рафаил булькал, дёргался, скрипел зубами.
Он пытался дотянуться до меня, но я была за пределами его власти.
В этот момент я — не девочка. Не жертва.
Я — орудие.

Я прошептала последнюю фразу.
Голос сорвался.
И в ту же секунду тело выгнулось, будто я — дуга, натянутая до предела.
Я рухнула на колени, руки упёрлись в плиту рядом с его разрубленным телом.
Глаза — в потолок.
Мир рухнул внутрь меня.

Боль пришла волной. Нет, не волной — цунами. Она обрушилась на меня всей массой, вырывая воздух из лёгких, ломая позвонки, прожигая внутренности изнутри.
Казалось, каждый нерв — это оголённый провод, по которому пропустили ток, и теперь он дёргается в истерике.
Мозг вскипал. Грудь сдавило так сильно, что я не могла кричать — только дёргалась в судорогах, хватая ртом воздух, которого не было.
Меня выворачивало. Не телом — душой.
Каждое движение внутри ощущалось, будто мне ломают кости изнутри, ввинчивают железо в позвоночник и вытягивают вены, как нити, одну за другой.

И в этом аду — вдруг тишина.
Беззвучная, вязкая, будто я упала в туман.
Я стояла. Но ничего не ощущала. Ни пола под ногами, ни времени. Всё растворилось. Осталась только я — и то, что от меня осталось.

А потом... я увидела её.

Она вышла из серого марева, как из небытия.
Высокая, словно выточенная из мрамора. Черты лица — резкие, строгие. Ни капли слабости. Ни тени сострадания.
Её чёрные, как безлунная ночь, волосы спадали волнами на плечи, цепляясь за ткань, которая не колыхалась ни от ветра, ни от её шагов.
Глаза... эти глаза нельзя было понять. В них не отражалось ничего — как будто она видела сквозь меня, и в то же время — мимо.
Она стояла, сложив руки, словно глыба древней силы. Наставник. Воин. Тайна.

Я с трудом сделала шаг вперёд.
Слова резали горло, но я их выдавила:

— Неужели... любовь оказалась сильнее долга?

Она смотрела. Только смотрела. Ничего не ответила. И в этом молчании — бездна.
Я чувствовала, как внутри всё вновь сжимается. Но теперь — от отчаяния.

— А те видения... — голос дрожал, но я продолжала. — Ты показала мне, как сильно он любил тебя... Ты чувствовала ревность, да? Из-за него?.. Из-за того, что он... выбрал меня?..

И снова — тишина.
Она отвела взгляд. Гордо. Холодно. Как будто в этом было признание, которое она не могла произнести вслух.

Потом она сделала шаг назад.
Собралась уходить.
Я крикнула, уже не сдерживая ярость:

— Неужели тебе нечего сказать? Спустя столько столетий заточения?! Ни одного слова?!

Она остановилась.
Медленно, почти с сожалением, развернулась в пол-оборота.
Лицо — каменное, губы сжаты в тонкую линию. Взгляд её скользнул по мне, и в нём, на долю секунды, вспыхнуло что-то живое — может быть, память, может быть, боль. А может, остаток той, кем она когда-то была.

И тогда, почти шепотом, но так, что каждое слово отозвалось во мне эхом, Ланис сказала:

— Я могла быть кем угодно...
И всё же осталась женщиной.

Я стояла в этой белой пустоте, пока спина Ланис медленно растворялась в дымке — величественная, чужая, будто никогда и не была реальной. Просто исчезла, как сон, в который никто не поверит на утро. Её силуэт рассыпался, будто соткан был из инея, и всё, что осталось — тишина. Тишина, такая плотная, что, казалось, если я выдохну — она треснет.

Я стояла, не двигаясь. Внутри было пусто, ровно настолько, что не было даже боли. Только ощущение, будто из меня вынули весь воздух, всю суть. Я осталась без того, что раньше было стержнем — страх, сомнение, робость. Всё это умерло там, вместе с Рафаилом. Вместе с Ланис. Вместе с той Эйрой, что когда-то мечтала, плакала, надеялась на чужую милость.

Но в этой тишине, в этом выжженном поле внутри меня, вдруг начало что-то шевелиться. Нечто новое. Нечто дикое, тяжёлое, густое, как кровь. Это не была эйфория. Это была сила.

Сила, которая больше не нуждалась в чужом одобрении.

Я пыталась найти в себе хоть каплю сожаления. Хоть тень раскаяния за то, что я сделала. Но пусто. Честно — пусто. Ни боли, ни вины. Просто понимание: я сделала то, что должна была. Не по чьей-то воле, не по предначертанию. По своей.

Да, я была её потомком. Последней в ритуале. Я должна была лечь на камень, раствориться, исчезнуть, чтобы Ланис могла вернуться, чтобы всё замкнулось и завершилось. Но я выбрала иначе. Я выбрала себя.

И теперь... я не умерла. Но Ланис — да. Во второй раз. Окончательно.

И вот тут в сердце защемило. Потому что я поняла — я похожа на неё. Не хочу, не признаю, но стала. Не такая, как она. Но всё же — её отражение в новой эпохе.

Я судорожно вдохнула. Мысли колотились в черепе, как пули. Я пыталась их отогнать, но они прорывались, как лезвия, разрывая сердце изнутри. Я не хотела быть Ланис. Я хотела быть собой. Но кем бы я ни стала — я уже никогда не буду прежней.

А потом — вспышка. Мир хрустнул, как лёд под ногами.

И где-то, сначала очень далеко, как будто из-под воды, я услышала голос. Глухой, тяжёлый, срывающийся.

— Эйра.

Я знала этот голос. Он резал мне сознание, как спасательный крюк, вытаскивая из бездны. Я чувствовала, как кожа покрывается испариной. Как пальцы начинают дрожать. Как бешено колотится сердце.

— Эйра, ты слышишь меня?

Алан.

Мир возвращался рывками. Я будто бы задыхалась, выныривая. Воздух ударил в лёгкие, как удар в грудь. Я втянула его со стоном — резким, болезненным. Слёзы выступили в уголках глаз, но не от слабости. От того, что я была жива. Жива. Сильная. Настоящая.

Я медленно открыла глаза.

Он держит меня так, будто в руках у него не я — а какая-то реликвия, нечто драгоценное, найденное после тысячелетий поисков. Его руки тёплые, крепкие, но осторожные. Он будто боится причинить боль даже дыханием. Я чувствую, как его грудь ходит ходуном, и понимаю: он волнуется. В его глазах — облегчение, смешанное с недоверием, будто он не до конца верит, что я здесь, что я выжила. Что всё — позади.

Я лежу у него на коленях, уткнувшись лбом в его грудь, и просто дышу. Мир больше не давит, он не обжигает, не разрывает. Всё... утихло. Моё тело теперь как облако — лёгкое, почти невесомое. Нет больше тяжести, боли, разрывающего шрама на руке. Всё зажило. Я краем глаза замечаю: кровь больше не течёт. Всё... стало другим. Я стала другой.

Он молчит. И я молчу.

В этой тишине больше слов, чем можно вместить в целую книгу. Она теплее, чем любые объятия. Я будто бы купаюсь в ней. И наслаждаюсь моментом. Крошечным. Живым.

Я двигаю пальцами и чувствую: медальон. Всё ещё у меня. Мой выбор. Моя судьба. Я подношу его ближе к лицу — тот самый, знакомый до дрожи. В нём заключено всё, что я пережила, всё, чем стала. Я уже знаю, что он значит. Он теперь не просто артефакт. Это всё, что осталось от былого мира.

— Отпусти меня, — тихо прошу.

Алан проводит ладонью по моей щеке. Его взгляд — всё такой же, полный света и чего-то, что невозможно описать словами. Как будто он видит во мне то, что даже я ещё не успела разглядеть. Он помогает мне встать. Я чувствую, как внутри меня начинает пульсировать сила, новая, зрелая. Моя.

Я босыми ногами ступаю на холодный камень. Влажный. Слипшийся от крови. Крови Рафаила.

Он лежит там же — всё ещё. Его тело... разрезано, но не искажено. Его лицо — спокойное. Ни ужаса, ни боли, ни насмешки. Только тишина. Будто он просто спит.

Я смотрю на него. Долго. И где-то в груди снова врывается боль. Странная. Неуместная, как может показаться. Но настоящая.

Я прикрываю глаза.

Внутри меня что-то содрогается. Не смотря на всё, что он сделал. На всё, кем он был. Мне больно видеть его таким. Без души. Без тени его улыбки, которая когда-то обжигала, заставляла сердце биться, сводила с ума. Всё ушло. Всё... кончено.

И в этой боли я взрослею. Прямо здесь. В этой крови. На этих плитах. На алтаре.

Алан остаётся позади, чуть в стороне. Но я чувствую его взгляд. Он не отводит глаз. Он смотрит на меня. Сдержанно. С благоговением. И с лёгкой, почти незаметной горечью. Как будто знает — мы не будем прежними. Никто из нас. Но именно в этом и рождается истина.

Мурашки пробегают по моей коже, когда я чувствую — за мной наблюдают. Вскидываю голову — и взгляд ловит другой, полный чего-то невыносимого, человеческого. Грусть? Облегчение? Боль?

Маргарет.

Она смотрит на меня, почти не моргая. И рядом с ней — Том. Он держит её за руку, сжимая пальцы, как будто этим может удержать её на земле, в реальности, в том мире, где только что кровь лилась реками, где заканчивались судьбы и рождались новые.

Маргарет больше не плачет. Но её лицо выжжено этим рыданием, эта тишина в ней — как эхо, которое будет звучать ещё долго.

Я не знаю, что она чувствует. И, честно говоря, сейчас... не хочу знать.

Сожаление? Боль? Усталость?

Возможно. Она осталась жить. Но какой ценой?

Я отвожу взгляд. Хочется просто... быть. Дышать. Не разбирать чувства, не копаться в них, не разложить всё по полочкам. Я просто хочу тишины.

Том продолжает кидать взгляды — от Маргарет к Алану, от Алана ко мне. И в его глазах страх, почти детский. Он видел страницы книг, иллюстрации, знаки, но никогда — живую плоть, разрезанную и выжженную магией. Никогда — смерть и возрождение так близко.

Он просто мальчишка. И мне его... жаль.

Сотрём ли мы ему память? Оставим ли в этом состоянии — навсегда чужим для обычного мира?

Не сейчас. Позже.

Я снова поворачиваюсь к Рафаилу. К телу, которое когда-то было человеком, потом стало монстром... а теперь просто стало. Конец. Финал. Прах.

И именно в этот момент я чувствую на себе руку — тёплую, крепкую, живую.

Алан.

Его пальцы медленно опускаются мне на плечо — как якорь, как защита, как подтверждение: я тут. С тобой. До конца.

Я поворачиваю голову — и он смотрит на меня.

Все раны на нём затянулись. Только запёкшаяся кровь осталось на коже, как рисунки, как письмена. По рукам, по ключицам, по запястьям. Как следы войны. Как история, которую теперь уже не стереть.

Разбитая губа? Исчезла. Синяки? Нету. Только взгляд — тот же. Чистый. Жгучий.

Алан — всё тот же идеальный. Но теперь в крови.

Как и я.

Я не удерживаюсь и улыбаюсь уголками губ — сухо, горько, но искренне. Представляю, как мы выглядим со стороны. Два израненных существа, покрытые кровью, стоящие у алтаря, где умер бог, но родился выбор.

Спасители? Или чудовища?

Я смотрю на Алана. Он чувствует мой вопрос — даже невысказанный.

Он чуть склоняет голову, уголок его губ едва заметно поднимается в утомлённой, выгоревшей ухмылке. И наконец, он тихо хмыкает:

— Ну что... за ошибки, значит, нужно платить ценой жизни? — Его голос мягкий, тёплый, но под ним — горечь, и что-то ещё... то, что он не скажет вслух. Отголосок боли. И да, отголосок моих же слов. Моих доводов. Моей веры.

Я чувствую, как его фраза отзывается внутри, как будто кто-то нежно, но без пощады, поворачивает лезвие в груди. Он не обвиняет. Он не упрекает. Он просто напомнил. Он всегда просто напоминает.

И, чёрт возьми, это почему-то больнее, чем если бы кричал.

Я глубоко вдыхаю. Его слова проходят сквозь меня, словно стрелы, не раня — но оставляя след. Правду.

Он говорит это так, будто знает. Будто прожил сто жизней. Будто сам когда-то был тем, кого сожгли за то, что он спас.

И он прав.

Мы — не святые. Но мы живы.

И, может быть, только чудовище и может победить другого монстра.

Я всё ещё держала медальон в руке. Его металлический ободок казался ледяным, будто впитал в себя всю тишину этой комнаты, все несказанные слова, все слёзы, что уже не прольются. Сжав его крепче, я снова посмотрела на Рафаила.

Он лежал неподвижно, как будто уснул... навсегда. Его взгляд был всё ещё открыт — стеклянный, мутный, мёртвый. Я медленно опустилась на колени и, тронув его лицо, аккуратно закрыла ему глаза ладонью. Просто... чтобы он больше не смотрел. Ни на меня, ни на то, что стало с ним, с миром, с Кланом. Он заслуживал хотя бы этого — покоя в последнем взгляде.

Грудь его была разрезана, кожа разошлась, как будто сама земля лопнула от напряжения. Там, где раньше был выжженный знак круга — незавершённого, выломанного, мятежного, — теперь была только плоть. Метки не осталось. Она исчезла. Испарилась, словно её никогда не было. Как и Рафаил.

Медальон медленно скользнул между моими пальцами. Я поднесла его к губам, на мгновение задержала дыхание — и опустила его прямо в рану на теле Рафаила. Вложила в него, как душу, как прощание, как печать.

Пламя ещё не начиналось, но всё внутри уже пылало.

Я встала. Молча. Почти машинально взяла Алана за руку. Его пальцы сразу обвили мои — уверенно, как будто он всегда знал, когда мне нужна опора. Мы отступили назад, прочь от алтаря, в тень, где стояли Маргарет и Том.

Том выглядел так, словно ему стало холодно от собственной жизни. Он сидел, прижавшись к Маргарет, но взгляд метался — по полу, по телу Рафаила, по нам с Аланом. Его глаза кричали: «Это не книга. Это не пророчество. Это происходит.»

Маргарет дышала тяжело, будто внутри у неё застряла огромная глыба. Она всё ещё держалась, но пальцы дрожали, а в глазах плескалась усталость целого века. Что она чувствовала сейчас? Облегчение? Ужас? Потерю? Я не знала. Не сейчас. Я не могла и не хотела читать её сердце.

Я отпустила руку Алана и сделала шаг вперёд. Скользнула пальцами вдоль запястий, переплела руки перед собой, опустила голову. Слова начали медленно всплывать на языке, как будто сами находили путь наружу. Я не задумывалась о них — я просто... знала. Мой голос сливался с чем-то древним, с чем-то, что никогда не принадлежало только мне.

Атмосфера вокруг начала сгущаться. Воздух дрожал, как перед грозой, как перед ударом. Пространство будто зашевелилось — и в тот момент, когда я закончила произносить последнюю фразу, огонь вспыхнул.

Не обычный. Не красный. Не огонь смертного мира. Это было пламя иного порядка — эфирное, магическое, тонкое. Оно охватило тело Рафаила мягко, как будто прикасаясь к нему с любовью. И в следующую секунду, как по неведомой цепи, вспыхнули остальные. Девушки. Их тела, раскиданные в зале, одна за другой загорелись — не с болью, а как будто с благодарностью. Как свечи, что зажигаются перед иконой.

И тут же... зажглись артефакты.

Маленькие огоньки — синие, зелёные, пурпурные — вспыхнули во всех концах ритуального зала. Это были сосуды, в которых хранилась частица Ланис. Их огонь словно пел. Но не песню прощания — песню освобождения.

И тут закричал Том.

Он с силой вдавил лоб в пол, громко, беззвучно почти, крича от ужаса, боли, включённости. Он был частью ритуала — что-то в нём отзывалось, будто бы пульс самой библиотеки вжался в его кровь.

Маргарет ахнула, прижала руки к груди, схватилась за сердце, как будто кто-то вырвал из неё клок души. И я знала — она чувствовала то же. Потому что эти частицы, эти остатки, были в них. Жили в них. И теперь вырывались наружу. Сжигались. Тлели внутри.

А я стояла. Словно сквозь это пламя внутри меня зажигалось что-то новое. Боль и огонь больше не пугали. Всё было как надо. Всё шло, как должно.

Огонь угас так же внезапно, как и появился.

Не было всполохов, не было гари, ни запаха сожжённой плоти. Только тишина. Такая звенящая, такая глубокая, будто мир на мгновение забыл, как дышать.

На алтаре, на полу, там, где только что были тела, остался лишь пепел — светло-серый, почти серебристый. И вдруг... он начал подниматься.

Он не оседал, как должно было бы. Он закружился, подхваченный каким-то ветром, которого здесь быть не могло. Воздух завихрился, поднялся в спираль, и пепел потянулся вверх — словно души, освобождённые из заточения, наконец вышли на свет. Они не рассыпались, они не исчезли. Они собрались. В круг. В завершённый круг.

Круг свободы. Не ритуальный, не магический, а живой. И я знала: это они. Апостолы. Те, кого держали, ломали, использовали как инструмент. Те, кто молчали веками. Они ушли. Не в пустоту — в свет. Свободными.

И я... я стояла, всё ещё опустив руки, как после молитвы. Не плакала. Даже не дышала. Просто наблюдала.

Сзади послышался тихий вдох — Том. Он сидел, растерянный, глядя на собственные ладони, будто не узнавал их. Его губы дрожали, в глазах стояли слёзы. Он шептал что-то себе под нос, бессвязное, растерянное.

Я подошла ближе. И почувствовала, как что-то ушло из него. Как будто в его груди больше нет того, чужого, колючего, что мешало ему быть просто собой. Частица Ланис исчезла. Вырвана, выжжена — окончательно. Том дрожал, но уже не от страха. Он... очищался.

Маргарет... расплакалась. Не просто заплакала, а разрыдалась — впервые за много, слишком много лет. Не как женщина, не как ведьма, не как хранительница, а как человек, уставший, вымотанный, измученный. Плач у неё был другой — благодарный, освобождающий. В нём не было больше боли. Только конец. И лёгкий, такой тёплый, чистый страх того, что теперь делать с этой свободой.

И в этот момент я почувствовала. Руки. Обнимающие меня со спины.

Алан.
Он обвил меня, аккуратно, но крепко. Его ладони легли на мой живот, подбородок — на мою макушку. Он просто стоял, обнимая, ничего не говоря. Но с этим касанием... что-то сдвинулось. Словно меня до этого держали за шею, душили изнутри. А теперь — отпустили.

Я вздохнула. Впервые — полной грудью. И впервые — не одна.

Я почувствовала, что не одна больше и никогда не буду. Что есть кто-то, кто держит меня сейчас — и будет держать, даже если я упаду в бездну. Даже если сделаю всё неправильно. Даже если всё слетит к чертям — он всё равно будет.

Я не оборачивалась. Не хотела нарушать этот момент.

И тогда он заговорил. Тихо. Ровно. Сдержанно, как всегда — как будто каждое слово прошло фильтр сердца:

— Спасибо тебе, — сказал он, уже тише. — За то, что дала им свободу. Моим братьям. Сестрам. Они ждали... так долго. Ждали, что кто-то не побоится... закончить всё. И ты это сделала.

Он не хвалил. Не льстил. Это было признание. И я чувствовала, что в его словах — честь. Гордость. И благодарность — не только за то, что я сделала. Но и за то, что я есть.

Я прижалась к нему сильнее.

Но вдруг тишину нарушил голос Маргарет.

— Эйра, — прошептала она. Голос дрожал. — Спасибо.

Я повернулась.

Маргарет стояла, и её глаза были заплаканными, но ясными. Она держала руку у сердца, пальцы дрожали. На лице — не было ни гнева, ни печали.

— Спасибо... что забрала то, что мне не принадлежало. И того, чего я не хотела. Спасибо... что освободила.

И я поняла, что она говорит не только про Ланис. Она говорит про всё. Про годы, про память, про пророчества, про тяжесть бессмертия. Про весь путь.

Я кивнула. И в груди что-то стало легко. Как будто вес всего мира, который я несла... теперь делили и со мной.

Маргарет попыталась сделать шаг вперёд. Только один — осторожный, неуверенный. Её рука чуть дрогнула в воздухе, будто и сама не была уверена, что сможет удержать равновесие. Но тело не поддалось. Колени предательски сдали, и она качнулась назад, тихо выдохнув сквозь сжатые зубы.

— Ну вот, — пробормотала она с усталой усмешкой. — Кажется, моё величие оставило меня вместе с Ланис. Теперь я снова просто женщина. Да ещё и не молодая. Том! — окликнула она, чуть громче, с тем тоном, которым могла бы звать провинившегося внука. — Ну-ка, хватит сидеть, хватит драматизировать. Поди-ка лучше, помоги бабушке дойти до чёртова выхода. Коленки у меня уже давно не на гарантийке.

Но Том не успел подняться.

Алан, молча, без лишних слов, подошёл к ней и подал руку. Не как рыцарь — как внук. Как сын. С теплотой и уважением, в его движении не было тени жалости — только искреннее участие. Он смотрел на неё снизу вверх, чуть склонив голову, и будто бы тихо улыбался глазами.

Маргарет глянула на него, затем на его ладонь, хмыкнула — и вложила в неё свою руку.

— Вот ведь... благородство не выветрилось, несмотря на века, — тихо пошутила она, слабо улыбаясь.

Алан кивнул и повёл её, мягко, медленно, будто каждая её кость была хрупкой реликвией. И при этом он что-то шептал себе под нос. Ни молитва, ни заклинание — скорее, воспоминание. Его голос был едва слышен, но в нём было что-то... очищающее. Его слова были как ветер, что сдувает пыль с зеркала.

И тогда пелена начала спадать.

Словно занавес отодвинули — и я поняла, что весь этот зал, стены, потолок, алтарь — всё это было лишь пеленой. Иллюзией. Подделкой. Рафаил постарался — хотел, чтобы никто не нашёл нас. Особенно Алан. Он перенёс ритуал... куда-то. Подальше от глаз, от магии, от следов.

И теперь, когда Алан развеивал заклинание, правда наконец проступала сквозь швы.

Крыша исчезла первой. Потом стены. Пространство вокруг будто сгорело до самой сути — и вместо зала перед нами раскинулся лес. Мёртвый, чёрный, выжженный. Деревья — как обугленные кости. Под ногами — пепел. И только небо осталось настоящим: тёмное, но усыпанное звёздами. А Луна... Луна стояла почти прямо над нами, как молчаливый свидетель всего, что здесь случилось.

Я вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, влажным, настоящим. И мне даже стало смешно.
— Вот уж заморочился ты, Рафаил, — прошептала я. — До самого конца.

Алан бережно усадил Маргарет на старый, трухлявый пень, который выжил каким-то чудом. Она выдохнула, потерла колени и, кажется, впервые за долгое время просто сидела. Живая. Не вечная. Не проклятая. Живая.

И тогда я повернулась к Тому.

Он всё ещё сидел на земле, растерянный, будто не верил в то, что всё это — по-настоящему. Его взгляд был устремлён в небо, в пепел, что ещё вился в воздухе. Он казался мальчиком. Маленьким, неуверенным, испуганным.

Я подошла. Стояла перед ним босиком, в одном нижнем белье, испачканном, в пятнах крови. Протянула руку.

Он поднял глаза. Долго смотрел. Молча. И в этом взгляде было всё: шок, неверие, благодарность, растерянность.

— Это всё... правда? — прошептал он. — Не легенда? Не сказки? Всё, что в книгах... — он замолчал, сглотнул, — всё это было правдой?

— Было, — кивнула я. — Но теперь — закончилось.

Он кивнул, медленно взял мою руку, встал. Я удержала его — крепко, как могла.

— Ну и что теперь, Том? — спросила я. — Ты свободен. Ты можешь делать что угодно. Писать свою историю так, как хочешь сам.

Он посмотрел на меня. Несколько секунд просто молчал. Потом — улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я уеду, — сказал он. — По-настоящему. Теперь точно. Меня здесь больше ничего не держит. Ни библиотека, ни этот город. Я хочу начать свою жизнь. Не так, как её написали до меня. А так, как я сам её напишу.

И пока я ещё осмысливала его слова, он неожиданно снял с себя тёплую клетчатую рубашку, что болталась поверх футболки. Снял, подошёл — и молча накинул мне её на плечи. Осторожно. Почти как покрывало.

Я вздрогнула — не от холода, а от жеста. В нём было так много простого... человеческого. Заботы. Благодарности. Признания.

— Спасибо, — прошептал он. — За всё. За то, что ты есть.

Я опустила голову. Придержала рубашку руками, сжала её у груди.

И впервые с самого начала всего этого... я почувствовала, что выстояла. Что смогла. И что я действительно есть.

Том медленно пошёл прочь, в сторону Маргарет. Он брёл, будто бы не шёл, а вспоминал, как это — просто идти. Каждое его движение казалось заторможенным, вязким, как будто он ступал по вязкому прошлому, от которого только что освободился. Я смотрела ему вслед — и не шевелилась. Только сильнее прижала к себе его рубашку. Она пахла домом. Бумагой. Кофе. Его заботой.

И вдруг — я почувствовала чьё-то тепло за спиной.

Он подошёл почти бесшумно. Тень Алана упала на землю рядом с моей, длинная, строгая. Его рука обвила меня за плечи, медленно, как будто спрашивала у мира: можно? А потом он прижал меня к себе.

Я уткнулась лицом в его грудь — и всё внутри у меня сжалось. Он гладил меня по голове — очень аккуратно, почти нерешительно, как будто боялся, что я снова исчезну, растворюсь, исчезну, как пепел на ветру. Его пальцы медленно скользили по моим волосам, и в этом прикосновении не было ни страсти, ни требовательности. Только... благодарность. Только я и он.

— Я не ожидал, — прошептал он. — Честно. Что угодно. Что ты сдашься. Что выберешь его. Что не сможешь.

Он выдохнул. Его голос дрожал, хотя он и пытался это скрыть. Он говорил спокойно, ровно, как всегда — но под этими слоями спокойствия я слышала всё. В каждом его слове — то, что он не сказал. Всё то, что боялся потерять.

— Я думал, он победил. Что я проиграл. Что ты... — он замолчал. — А ты просто играла. Чёрт возьми, Эйра. Я, возможно, бессмертный, я, возможно, древний, но ты — ты переиграла всех. Даже меня.

Я рассмеялась. Тихо. В груди — кольнуло, но от этого смех стал только искреннее. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Я верила тебе, — прошептала. — С самого начала. Даже когда врала. Потому что ты был единственный, кто не исчез. Единственный, кто держал меня за руку в темноте. Ты не дал мне сгореть. А теперь я не дам тебе исчезнуть.

Он смотрел на меня — как будто впервые. Будто искал во мне кого-то, кого он давно потерял. И, кажется, находил.

Я коснулась его лица ладонью. Он закрыл глаза от этого прикосновения. Так, будто в нём было всё — вера, облегчение, боль.

— Знаешь, — прошептала я, — возможно, мы и есть Рафаил и Ланис. Только в другой жизни. Только в другом теле. Только в другой истории.
И, может быть, мы тоже сожжём этот мир. До тла.
Только чтобы остаться вместе.

Это прозвучало... пафосно. Чересчур. Почти по-театральному. Мы оба это поняли в ту же секунду — и оба засмеялись.

Его смех был низким, хриплым, будто вырвался из глубины груди, где слишком долго хранилась тишина. Он прижал меня крепче. А я прижалась к нему всем телом, чувствуя его сердце — оно билось под моим ухом ровно, сильно. Живое.

А потом я опустила взгляд.

На его штаны. На карман сбоку. Простой карман, почти незаметный, но я знала — он там. Я видела, как он прятал амулет. Тогда, в доме. Он сказал, что это страховка. Я не забыла. Ничего не забыла.

Моя рука медленно потянулась. Я аккуратно залезла в его карман — он ничего не сказал, только чуть склонил голову, позволяя мне делать то, что я делаю.

Я достала его.

Амулет. Маленький, почти безликий, но живой. Он тянул тепло, как будто внутри было солнце. Я чувствовала — именно он помог ему разрушить барьер. Именно он — дал шанс. Спасти. Освободить.

Я сжала его в ладони.

Подняла глаза на Алана.

И поняла.

Я готова.

Готова остаться с ним навсегда. Готова прожить вечность рядом — или отдать её за его жизнь. Если он однажды окажется на краю — я шагну туда первой. И знаю, он сделает то же для меня. Не потому что нужно. А потому что любит.

— Ну что, — вдруг сказал Алан, чуть приподняв бровь, — мы теперь как Белла и Эдвард, получается?

Я зависла на секунду, не поверив своим ушам. Он выдержал паузу и добавил:

— Только, надеюсь, я всё же выгляжу постарше семнадцати.

Я прыснула со смеху. Настолько неожиданно это было в этой тишине, где только звёзды дышали.

— Правда... — я протянула, прищурившись. — Там ведь... были ещё и дети, нет?

Он чуть напрягся, глаза сузились. Мозг Алана работал быстро, но я прям видела, как шестерёнки крутятся:
Так. Белла. Эдвард. Дитя. О...

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— Ты сейчас не в смысле...? — спросил он, подозрительно.
— Просто... надеюсь, бессмертные не могут, ну... — я сделала неопределённый жест рукой, — размножаться.

Он призадумался. Настояще, серьёзно. Потом пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он. — Но... можно как-нибудь проверить.

Я рассмеялась уже громче, чуть толкнув его в плечо.
— Извращенец.
— Учёный, — поправил он и подмигнул. — Мы же в вечности теперь. Надо как-то коротать время.

И в этом простом обмене — смехе, подколах, полунамёках — я почувствовала, как пепел прошлого окончательно осыпался с нас. Остались только мы. Живые. Настоящие. Готовые прожить бессмертие. Или хотя бы пару тысяч лет. Вместе.