Клан

Я просыпаюсь не от резкого света или громкого звука, а от едва ощутимого прикосновения — его пальцы скользят по моим плечам, лёгкие и нежные, как будто боятся нарушить хрупкий мир, что мы построили за ночь. Тёплое дыхание Алана касается моей спины, его тело прижато ко мне сзади, будто он не просто рядом — он часть меня.

Под пледом, в мягкой тишине утра, я чувствую каждый штрих его касаний — он словно вырисовывает на моей коже тайные узоры, которые понимаю только я. Медленно поворачиваюсь и ловлю его взгляд. Он лежит на боку, голова покоится на руке, локоть упирается в диван, и в его глазах играют отблески ночи — темные, глубокие, опасно красивые.

Окровавленная шея и грудь, ещё недавно покрытые порезами, теперь безупречны — словно ночной дождь смыл всю боль, оставив только крепость и силу. Его тело исцелилось, и в этом — весь Алан: холодный и жесткий снаружи, внутри — пылающее пламя, которое не гаснет.

Он не спит, он просто наблюдает. Не спеша, почти с вызовом, как будто говорит: «Я здесь. Никогда не уйду». Его пальцы продолжают танец по моей коже, не требуя ничего, кроме нашего молчаливого общения.

— Проснулась, — его голос — тихий шёпот, но в нем слышится вся та сила, что всегда была со мной, — ты мне нужна. Не как кто-то, а именно так. Как ты есть.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, — тихо говорю я, смотря ему в глаза. Не за что-то конкретное. Не за ласку, не за ночь, не за прикосновения. За то, что он был. Есть. За то, каким он был со мной.

Слово повисает между нами. Простое, но настоящее. Как удар в грудь, но мягкий, обволакивающий.

Алан чуть приподнимает бровь, будто не сразу верит, что услышал именно это. Уголок губ дёргается, и он, конечно, не может не вставить своё:

— Спасибо? Это что, уже прощание? Или ты всё-таки решила превратить меня лишь в воспоминание?

Он усмехается, но в глазах его — не ирония. Там — удивление. Лёгкая растерянность. Потому что он не привык к тому, что его благодарят не за бой, не за кровь. А просто — за то, кто он есть.

— Если уж на то пошло, — продолжает он, уже тише, глядя на меня так, будто выговаривает это впервые, — это мне стоит поблагодарить тебя. За то, что осталась. За то, что выбрала.

Его пальцы вновь касаются моей кожи — на этот раз медленнее, глубже, словно он запоминает. Сердцем.

Я улыбаюсь. Тихо. Без слов. Потому что слишком много чувств сразу.

— Тогда... может, примем ванну? Вместе, — предлагаю, сдвигая плед, под которым мы всё ещё лежим. Мои волосы растрепаны, на его коже следы ночи, на губах ещё вкус её.

Он хмыкает, но уже без язвы. Просто как Алан — с лёгкой насмешкой в голосе и жаром в глазах:

— Ванну? Надо же. Только ты можешь превратить утро после апокалипсиса в королевскую роскошь.

Он поднимается первым — лениво, грациозно, с тем самым движением кошки, что знает, на что способна. Подаёт мне руку. И в этот момент я знаю — сейчас не бой. Сейчас — передышка. И мы в ней вместе.

Алан подаёт мне руку — сильную, тёплую, будто созданную, чтобы удерживать. Я беру её, и он тянет меня на ноги, как будто это не просто движение, а приглашение: в новую реальность, где нас пока только двое.

Плед сползает с моих плеч, оставляя кожу наедине с прохладным воздухом комнаты. Я ловлю его взгляд — быстрый, цепкий, как у хищника, но не угрожающий. Он скользит по моим ключицам, груди, животу — не грубо, а с тем самым вниманием, будто я — святыня, и он знает, что мне нельзя лгать ни одним прикосновением.

— Ведёшь или мне искать ванну на ощупь? — спрашиваю, чуть приподняв подбородок.

Он хмыкает, глаза прищурены, уголок губ приподнят — классика, когда он вот-вот скажет что-то, от чего хочется закатить глаза, но вместо этого ты только сильнее зарываешься в него.

В доме прохладно. Где-то капает вода. Но всё это — будто за стеной мира, в который мы шагнули, ступая по полу босыми ногами, двигаясь так близко, что каждое касание плеча к плечу отзывается мурашками.

Ванная небольшая, но будто с чужого полотна — старая медная ванна с высокими бортиками, стены выкрашены в тёплые цвета, и окна запотели от пара. Он пускает горячую воду. А я наблюдаю, как он оглядывает ванную. Он всё ещё обнажён — в тёплом свете его тело кажется вырезанным из старого мифа, где герои не спасают мир, а сгорают в нём, красиво.

Алан проверяет воду, затем поворачивается ко мне. Его пальцы касаются моей щеки, скользят к подбородку, и он говорит тихо, но с той интонацией, от которой хочется либо застонать, либо схватиться за сердце:

— Ты уверена, что хочешь только ванну?

Я поднимаю бровь. Подхожу ближе. Провожу пальцем по его груди, туда, где ещё вчера были раны. Теперь — только кожа. Живая. Целая.

— Я хочу всё, — отвечаю. — Но сейчас — ванну. Вместе. Только ты и я. Без всего этого.

Он улыбается. Но в глазах снова огонь. Как ночью. Как будто всё, что мы пережили — не конец, а начало.

Он помогает мне забраться в ванну первым. Вода горячая, но не обжигающая — наоборот, словно затягивает. Я опускаюсь, ощущая, как она покрывает мою кожу, смывая всё: страх, боль, кровь, ночь.

Алан садится позади меня. Обхватывает. Его руки ложатся на мои плечи, потом медленно скользят вниз по рукам, пока не переплетаются с моими пальцами на поверхности воды.

— Вот так, — шепчет он мне в ухо. — Именно так я и представлял: ты, в моих руках, и этот мир — где всё наконец затихло.

Я не отвечаю. Только отклоняюсь назад, прижимаясь к его груди. Его дыхание — у моего уха, его губы касаются моей шеи. Он не торопится. Он просто есть. Сейчас. Здесь.

И в этой ванне, среди пара и тишины, мы не говорим больше ни слова. Всё уже сказано. Кожей. Дыханием. Сердцем.

Потемневшая от крови вода ласкает кожу, обволакивает нас, но настоящая тишина — это его дыхание у моего уха. Его пальцы, чуть тёплые, чуть грубоватые от крови и битв, касаются моей ключицы. Я ощущаю, как он проводит ладонью по моей шее, вниз — по линии плеча, чуть дольше задерживаясь там, где вчера я была словно на грани исчезновения. Он будто проверяет: всё ли ещё на месте.

Я замираю, когда его пальцы начинают рисовать круги на животе. Медленно, будто играет с дыханием, а не кожей. Я чувствую, как по телу идёт волна — тепла, желания, покоя. Он притягивает меня ближе, и я, не задумываясь, тяну руку назад, скользя по его бедру, по животу, пока пальцы не касаются его руки. Он переплетает их с моими.

— Ты вся — как затмение, — говорит он чуть хрипло, прижимаясь носом к моей щеке. — Смотришь — и хочется смотреть дальше, даже если ослепнешь.

Я чуть улыбаюсь, даже не от слов — от того, как он их произносит. Как будто выдыхает мысль, которая давно сидела в нём.

Мы остаёмся в ванне до тех пор, пока пар не редеет. Вода остывает, и дрожь пробегает по коже. Алан чувствует это раньше меня.

— Пора, — говорит он, целуя меня в висок. — А то будешь потом чихать и обвинять меня в саботаже.

Он вылезает первым, подаёт мне руку. Вода стекает по его телу, как по мрамору. Но он не смотрит на себя — он смотрит на меня. И в его взгляде — всё то, что не сказано словами.

Я поднимаюсь. Капли бегут по моим плечам, груди, животу. Он аккуратно укутывает меня в огромное махровое полотенце — тёплое, почти как его ладони. Заворачивает, как будто я самое хрупкое, что он держал.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Ты тоже, — шепчу в ответ.

Он усмехается, прислоняя лоб к моему.

И всё бы было в тишине и красивом послевкусии, но тут у меня предательски заурчал живот.

Я вздрагиваю, Алан поднимает брови, а потом смеётся. Сначала тихо. Потом чуть громче, с тем самым тёплым, расслабленным смехом, который раньше бы спрятал.

— Ну, слава богам, ты точно живая, — качает он головой. — Пойдём позавтракаем. А то ещё подумаю, что ты хочешь съесть меня.

Я хмыкаю, а он добавляет, чуть склонив голову:

— Хотя... мы можем не одеваться. К кухне можно дойти так. Или... я тебя понесу.

— Алан! — смеюсь, шлёпаю его по плечу — легко, но с намерением.

Он будто этого ждал. Переводит взгляд на то место, куда пришёлся удар, и почти шепчет:

— Ну же, теперь поцелуй. По правилам — ты должна вылечить, что повредила.

Я закатываю глаза, но всё же тянусь — целую его туда, где только что была моя ладонь. Его кожа горячая, пахнет мылом и мной. А он — просто закрывает глаза и чуть тише выдыхает:

— Опасная ты женщина, Эйра.

Я улыбаюсь. Потому что знаю: он не шутит.

Кухня встречает нас ароматом — ещё не еды, а дома. Чего-то простого, настоящего. Воздух здесь плотный, но не душный — как будто пространство само дышит рядом с нами.

Алан включил чайник, потом подошёл ближе, зацепил меня взглядом.

— Значит, у тебя урчит желудок, — пробормотал он, просматривая содержимое холодильника. — Что ж, я официально становлюсь твоим личным поваром. Но предупреждаю — готовлю я, как грешник молится: искренне, но на свой страх и риск.

— Алан, ты... , — фыркнула я, подперев щеку рукой. Он обернулся.

— Зовёшь меня по имени? — прищурился он, — Ой, всё, теперь точно жениться придётся.

Я смеюсь — коротко, но от души. Потому что, чёрт возьми, рядом с ним легко. Даже когда внутри всё ещё ноет — после, от чувств, от утренней теплоты, от того, что было ночью.

Алан жарит что-то на сковородке, а я смотрю на его спину. На линию шеи, по которой вчера скатывались капли воды. Он чувствует мой взгляд, не оборачиваясь, и тихо бросает:

— Перестань думать, как ты тогда на мне сидела. Я пытаюсь не спалить блины.

Я только мотаю головой и, смеясь, прячусь в ладонях.

Когда блинчики оказывается на столе — пусть не ресторан, но пахнет лучше любого блюда, — он ставит тарелку передо мной и просто садится рядом. Не напротив — рядом. Бедро к бедру.

— Знаешь, — выдыхает он, держа чашку, — это самое нормальное утро, которое у меня было за сотню лет. Или тысячу. Сбился со счёта после первой смерти.

Я улыбаюсь. А потом — без мыслей — тянусь и прижимаюсь губами к его щеке. Он ловит мой затылок ладонью, ненадолго удерживая поцелуй — не страстно, а как обещание. Нерушимое.

— У нас ещё есть время, — говорю я.

И в этот момент оно происходит.

Тук.

В окно снаружи врезается птица. Потом ещё одна. И вторая, пока скользит по стеклу, вдруг распадается — перья превращаются в пепел, не успевая коснуться земли. Всё это — молча. Без крика, без хлопка крыльев. Только лёгкий хруст и... тишина.

Я встаю, подхожу к окну. Тело напряжено, как перед бурей. Ветер колышет деревья. Воздух будто стал тяжелее. Я не понимаю, откуда — но знаю.

— Он нашёл нас, — говорю я. Голос выходит сам. Я не думаю. Просто знаю. — Рафаил. Он знает, где я.

Тишина виснет между нами, как замедленный выдох. Алан уже поднялся. Он стоит позади, но не касается меня. Только говорит — глухо, серьёзно:

— Тогда у нас меньше времени, чем я надеялся.

И внутри меня уже не тепло. А огонь.

Я всё ещё стою на месте. Ощущаю, как остывший чай медленно льётся по пальцам из-за того, что кружка трясётся в моих руках. Алан молча забирает её у меня, ставит на стол. Его движения точные, почти беззвучные. В нём что-то меняется. Он становится... другим.

Холоднее. Сосредоточеннее.
Как будто в нём снова включился тот, кто знает, как убивать. И как выживать.

Я слежу за ним глазами. Он идёт в соседнюю комнату, возвращается с чёрной рубашкой, набрасывает её на себя, не застёгивая. На его ключице всё ещё отпечатки моих губ, на животе — лёгкий след от ногтей. Казалось бы — это так интимно, но сейчас между нами будто встал другой воздух. Гораздо плотнее. Прозрачный, как лёд, и такой же острый.

— Нам нужно выдвигаться. — Его голос звучит низко, спокойно, но в каждом слове — стальная кромка. Он не просто собран — он в боевом режиме.
— Рафаил не будет медлить.

Я киваю, но он подходит ближе. Его пальцы касаются моей щеки — на секунду, мимолётно. Как будто он проверяет: не исчезла ли я. Ещё здесь ли. Ещё его ли.

— Я пока соберу всё, что нужно.

Он поворачивается — и я вижу, как напряжены его плечи. Даже в том, как он идёт, нет больше мягкости. Алан снова — клинок.
Но... не для меня.

Внутри меня всё гудит. Не от страха. От предчувствия. От ощущения, что я на границе чего-то огромного.

«Он знает. Он идёт. Рафаил. И почему это не пугает меня до судорог? Почему я больше не хочу прятаться?»

Пальцы дрожат, когда я натягиваю штаны, но не от страха — от напряжения. Я впервые чувствую себя не просто участницей истории, а тем, кто её переписывает. Центром. Тем самым ключом, как говорил Алан.

Он снова возвращается ко мне. На этот раз с небольшим металлическим предметом в ладони — амулетом, тёмным и матовым, с гравировкой в виде символа, похожего на осколочный круг. Его пальцы крепко сжимают его, и на секунду — в глазах что-то вспыхивает.

— Что это? — спрашиваю я, чуть нахмурившись.
— Страховка. На случай, если всё пойдёт не по плану. — Он прячет его под рубашку, чуть ближе к сердцу.

Я не успеваю задать больше вопросов — он уже смотрит на меня. Глубоко. Словно примеряет, насколько я готова.

— Что бы ни случилось, — говорит он. — Ты не одна.
— Знаю, — выдыхаю.
— Скажи это не мне. Скажи себе.

Я кладу ладонь ему на грудь. Сердце бьётся быстро, но ровно.
Он — вулкан под кожей. И вся эта ярость, эта энергия — сейчас вся направлена на то, чтобы защитить. Меня.

— Переход? — спросила я тихо.

Он кивнул.

— Пока он не перекрыл путь, — уточнил.

Он протянул мне руку. Я вложила свою в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и в ту же секунду всё вокруг потемнело. Пространство не рухнуло — оно свернулось, как ткань, смятая в кулак. В один миг всё исчезло: домик, лес, пепел, даже пение птиц за окном.

Тень поглотила нас — и тут же отступила, выбрасывая наружу в другой мир.

Я всё ещё держала его за руку. Её тепло, сильное и живое, будто возвращало меня в реальность, в которую я ещё не до конца поверила. Мы стояли в самом сердце Морталиса — да, я вспомнила это. Оно просто всплыло в голове, будто его шептали мне всю ночь. Не "город Рафаила". Не "тот проклятый угол". Нет. Это была Морталис. Место, где всё началось — и, возможно, должно было закончиться.

Асфальт под ногами казался слишком реальным. Каменные стены — слишком знакомыми. Воздух... был другим. Насыщенным. Давящим. Он пах грозой и железом.

Что-то изменилось. Внутри.

Я чувствовала это, будто отголосок удара в грудную клетку. Как будто всё, что я боялась принять, — приняло меня первой. Больше не было той глупой девочки, что терялась между "может быть" и "а вдруг". Больше не было страха. Была только... ясность. И желание закончить это.

— Ты дрожишь, — тихо сказал Алан.

— Не от страха, — я посмотрела на него. — Просто... ощущаю.

Он сжал мою руку чуть крепче, но не сказал ни слова. Не надо было. Его взгляд уже говорил всё. Он был сосредоточен, холоден — как лезвие, наточенное до беззвучности. Но именно поэтому и был рядом. Именно сейчас он, как никогда, оберегал меня, а не просто сосуд или замысел.

Я шла по улице, по этой древней, пыльной, гулкой артерии Кайморы, как будто её сердце билось где-то рядом. Ветер сорвался с крыши, потянул мой плащ, и я услышала в голове голос. Свой. Но другой.

"Ты знаешь, что уже нельзя назад. Ты ведь знала всегда. А теперь просто иди. Пока ещё есть, кого держать за руку."

Именно в этот момент... небо вспыхнуло. На секунду — как будто разверзлось. И не от молнии. Нет.

Гул. Вибрация. Город на миг... замер. И я тоже.

— Алан... — прошептала я. — Ты это...

— Да. — Он напрягся. Его взгляд метнулся в сторону переулка. Рука всё ещё держала мою, но теперь — готовая потянуть в сторону, куда угодно.

И вдруг — вспышка, резкая, слепящая, из ниоткуда, прямо из воздуха. Она пронеслась сквозь улицу, расщепив тень на части. Ветер налетел с такой силой, что куски бумаги, листва и пыль закружились вихрем. А затем — тишина.

Мёртвая. Вязкая. Слишком знакомая.

И я знала.
Рафаил.
Он не просто нашёл меня.
Он уже здесь.

Я вцепилась в его руку, как будто от этого зависело что-то большее, чем просто равновесие. И, может, так оно и было. Алан стоял чуть впереди, чуть дальше — и это «чуть» било сильнее, чем любой гром. Я видела, как напряглись его плечи, как по его шее прошёл нервный импульс, будто он сдерживал зверя внутри.

Он сделал полшага назад, чтобы закрыть меня собой.

— Не отпускай, ладно? — выдохнула я.

Алан обернулся, его взгляд встретился с моим — и на этот раз в нём не было привычной усмешки, ни намёка на иронию. Только стальная решимость, и что-то... что-то горячее под ней.

— Не думал, что ты попросишь. — Его голос стал низким, чуть хриплым. Он чуть склонился ко мне, лбом к моему. — Я и так не собирался.

Между нашими телами уже был жар, и не только от тревоги. Это было похоже на прощание без слов. На обещание выжить. Алан опустил голову к моему уху, и я почувствовала, как его губы скользнули по моей щеке — мимолётно, будто не мог иначе, будто нужно было это сделать, пока можно.

— Если он тронет тебя, — прошептал он, — я сожгу небо, Эйра. И землю. Всё.

Я сглотнула. И на долю секунды подумала, что возможно — даже Рафаилу стоит бояться его.

Но было уже поздно.

Ветер внутри города изменился. Воздух стал липким, будто кто-то выжал из него свет. И тут я почувствовала это — не в теле, а в сердце, в самой глубине души.

Рафаил.

Он не подошёл.
Он не возник из-за угла.
Он вошёл в сознание. Спокойно. Без стука. Без злобы. Просто... появился.

«Ты изменилась.»

Моё дыхание перехватило, я качнулась вперёд, будто меня кто-то слегка подтолкнул изнутри.

— Эйра?! — Алан поймал меня, придержал за талию.

Я не ответила. Я не могла. Потому что Рафаил не говорил. Он чувствовал, и эти чувства впивались в меня.

«Ты приняла свою силу. Это... красиво. Но этого мало.»

«Ты выбрала сторону.»

Я увидела его. Перед мысленным взором, будто во сне. Его силуэт, его глаза — как омут, в котором тонет вера. Тот самый взгляд, что однажды изменил мир.

— Я ничего тебе не должна, — прошептала я в пространство, не зная, слышит ли он.

«Ты должна себе. Ты знаешь, что будет дальше. И ты не остановишь меня, Эйра. Даже он не сможет.»

В этот момент Алан притянул меня к себе, положил руку на мою щеку, заставив смотреть только на него.

— Он в твоей голове? — тихо. Но в голосе вулкан. — Не слушай его. Он — прошлое.

Я резко вдохнула, будто вышла из-под воды.
Рафаил исчез. Или отступил. На миг.
Но след его остался — гул в груди, тень в воздухе, предчувствие.

— Он идёт. — Я посмотрела на Алана. — И теперь всё начнётся по-настоящему.

Ветер словно провалился внутрь себя, улицы на секунду окутало тишиной, в которой даже шаги казались чуждыми. И вдруг пространство будто вдохнуло — и он появился.

Рафаил.

Не из-за угла. Не с крыши.
Он просто был. Как будто всегда стоял там, но только теперь позволил себя увидеть.

Чёрный силуэт на фоне белёсого неба. Легкие колебания воздуха вокруг него.
Словно само пространство пыталось держаться подальше.

Я невольно замерла.
Рука Алана осталась в моей, но его пальцы чуть сжались, как предупреждение — и как защита одновременно. Он шагнул вперёд, но не резко. Спокойно. Уверенно. Как будто ждал его.

И тогда он заговорил.

— Рафаил.
Просто. Без вражды. Как старого знакомого, которого не видел сто лет.
Да, возможно, и правда не видел.

Рафаил молча посмотрел на него. Глаза цвета тёмного янтаря остановились на Алане, и я почувствовала, как что-то вокруг нас едва уловимо изменилось. Пространство напряжено.
И всё же Алан...
Он даже не отшатнулся.

— Не думал, что ты найдёшь нас так быстро, — добавил Алан с лёгкой полуулыбкой, без капли веселья. — Хотя, зная тебя, следовало ожидать.

Рафаил не ответил сразу. Он склонил голову чуть вбок, будто прислушивался. Не к словам — к самой энергии, что была между нами.
Между мной и Аланом.
Он видел её.

«Он?», — донеслось в голове.
Не голосом. Этим... внутренним знанием, которым он разговаривал с реальностью.
И со мной.

Я сжала руку Алана крепче. Но шагнула вперёд. Лёгкое движение. Не провокация — выбор.

Рафаил повернулся ко мне всем телом. Его глаза замерли на моём лице.
Он выглядел... почти таким, каким я его помнила.
Только сейчас в нём было больше тьмы. Глубокой. Не злобной.
Не злой.
Просто — всепоглощающей.

Алан не стал мешать.
Он просто остался рядом.
И в этом было больше поддержки, чем в сотне громких слов.

Он знал, что это моя встреча.
Но он был здесь.

Рафаил сделал шаг вперёд. Один.

И Алан, не меняясь в лице, заговорил снова:

— Ты хочешь поговорить, Рафаил? Или ты не рад меня видеть?

Рафаил посмотрел в глаза Алану. Молча.
А потом — будто выдохнул:

— Я здесь ради истины.

И тогда всё вокруг содрогнулось.

Рафаил смотрел на Алана, будто только сейчас действительно увидел его.

— Странно, — сказал он, голос его был низким, холодным, будто бы он не говорил, а высекал слова. — Я помню тебя другим, Алан.

Он сделал медленный шаг вперёд, ни на секунду не отводя взгляда.
Алан стоял спокойно, не двинувшись ни на миллиметр. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ты был тем, кто знал правду раньше других. Тем, кто смотрел в самую глубь.

Рафаил наклонил голову, его голос стал почти ласковым, но именно от этого за спиной у меня побежали мурашки.

— И всё же... ты здесь.
С ней.
С сосудом.

Я вздрогнула, неосознанно прижавшись спиной к Алану. Его плечи не шелохнулись, но в его пальцах, что всё ещё держали мою руку, появилась едва ощутимая твёрдость. Он что-то знал. О, он знал, что сейчас будет.

Рафаил продолжал — спокойно, методично, словно отмерял удары молота.

— Ты всё ещё хочешь защитить её, Алан?
Или...
Ты просто привязываешь её к себе, чтобы никто не смог использовать силу, которая в ней живёт?

Мои лёгкие будто опустели.

Привязываешь?

Я посмотрела на Алана. Он не ответил сразу. Он даже не посмотрел на меня.
Он всё ещё смотрел на Рафаила, с тем самым выражением лица, которое у него бывает, когда он видит ход игры на десять шагов вперёд.

Именно это и обожгло мне сердце.

Рафаил снова сделал ко мне шаг, глядя прямо в глаза. Спокойно. Почти с сочувствием.

— Он всё ещё играет.
— И ты должна спросить себя, Эйра:
в его игре ты — цель или средство?

Нет... Нет. Нет!

Но сомнение уже зашевелилось внутри меня, будто кто-то провёл когтями по моей душе.
Я взглянула на Алана снова. Он всё ещё не говорил ни слова.

И это — больше всего и пугало.

Рафаил медленно прошёлся вдоль улицы, его шаги были размеренными, даже ленивыми, будто он не чувствовал веса происходящего. Он прищурился, и на лице его появилась лёгкая ухмылка — не злая, а скорее... печальная. Как у того, кто вот-вот расскажет старую, запылённую историю, которую никто не хотел бы слышать.

— Напомни мне, Алан, — тихо начал он, остановившись, как бы наугад, — по какой настоящей причине тебя изгнали до того самого ритуала?

Где-то внутри меня сжалось. Алан всё ещё стоял молча. Ни на шаг не отступил. Ни одним мускулом не дрогнул. Но... я увидела. Его челюсть сжалась, на виске едва заметно вздёрнулась вена. Внутри него поднимался шум — тихий, глубокий, разрушительный.

Рафаил снова двинулся, словно охотник, обходящий свою добычу.

— Кто она была для тебя, Алан? — бросил он. — Ланис. Та, которую ты называл сестрой...
Он усмехнулся.
— Или всё же средством? Безграничной силой, заключённой в оболочку из золота и лжи?

Алан всё ещё молчал, но тишина была натянута до предела, как тетива перед выстрелом.

Рафаил сделал шаг ближе, заглянул в лицо Алану — слишком близко.

— Разве она изгнала тебя, потому что ты был праведником? — его голос был бархатным, но под ним чувствовалась сталь. — Или потому, что ты был готов уничтожить всё на своём пути, лишь бы добраться до того, что было спрятано в ней?

Я сглотнула. Горло обожгло.

Что он говорит?
Это правда? Или... он просто манипулирует?

Рафаил отвернулся от Алана, и теперь его глаза нашли мои. И когда он заговорил, весь его голос будто окутал меня — не злом, а болью, такой глубокой, что сердце начало биться в три раза быстрее.

— Эйра... — выдохнул он, тихо, как молитву. — Ты правда веришь, что я опаснее?
Он шагнул ближе ко мне, не дотрагиваясь, но я почувствовала, как наэлектризованный воздух дрожит между нами.
— Что мои чувства к тебе — ложь?
— Что моя боль от того, что ты выбрала его, — это спектакль?

Я застыла. Всё, что было во мне, начало кричать.

Нет! Не слушай! Это ловушка!

— Ты хочешь знать правду? — Рафаил склонил голову. — А правду ты узнаешь только тогда, когда будешь готова увидеть, кто такой Алан на самом деле.
Он чуть опустил голос, и каждое слово впивалось в кожу:

— Неужели ты готова довериться тому, кто уже однажды предал всё, что любил? Кто, быть может, готов снова пройтись по головам, чтобы добраться до своей цели?
— Неужели ты думаешь, что моя цель грязнее, чем его?

Я выдохнула — с болью, с яростью, с пульсирующим страхом в груди.
Но что-то внутри меня уже изменилось.

Я подняла подбородок.

— Даже если ты говоришь правду, — голос мой звучал ровно, твёрдо, — ты не знаешь, кто я теперь.
Я шагнула вперёд, едва заметно.

— Я не просто сосуд. И не пешка. Я выбираю сама, кого слушать и кого любить.
Я бросила взгляд в сторону Алана, и он, пусть и молча, наконец встретился со мной глазами.

А в этих глазах — буря.

Я стояла, будто между двух вселенных.

Рафаил говорил, и его слова рвали ткань моих сомнений, как острые крючья, впиваясь туда, где я давно пыталась всё зашить. Алан — рядом, будто скала. Но не холодная. Живая. Пульсирующая напряжением, которое я чувствовала даже кожей. Всё вокруг будто звенело. Мир сжимался до этих двух фигур. До этого противостояния, в котором я — центр, но в то же время лишь чья-то ставка.

Я не могла дышать. Не могла думать. Или... могла?

Почему мне не больно?
Почему я так ясно чувствую их слова?

Я видела, как в глазах Алана вспыхивает ярость. Тонкая. Сдержанная. Как будто он стоит на краю, но отказывается падать. А потом — Рафаил. Его голос, его интонации, будто дразнящие шрамы внутри меня.

И всё же...

Где-то глубоко во мне — под слоем эмоций, тревоги, боли — что-то дёрнулось. Как будто я уже слышала это. Уже понимала.

Что, если всё это уже было? Не здесь. Не так. Но раньше.

В тот день, когда он сидел надо мной — вся в крови, он — весь в огне, вырезая на себе символы.
Я вспоминала, как тогда что-то щёлкнуло.
Как будто внутри меня... распечаталась память. Но я её не осознала.

Только теперь я понимала, что с того дня я знала. Я знала, на что он способен, на что оба способны.
И почему я всё ещё здесь. Почему я не ушла, не убежала, не испугалась.

Потому что где-то глубже, чем разум, я уже сделала свой выбор. Я — помню. Даже если ещё не до конца понимаю, что именно.

Я посмотрела на Алана. Он стоял, не двигаясь, но я чувствовала — в нём что-то качнулось. Волнение? Нет. Боль? Возможно.
Он ждал.

Рафаил смотрел на меня, как на сокровище, которое вот-вот ускользнёт из пальцев.
Он жаждал моего ответа. Моего взгляда. Моего падения.

Но я всё ещё держалась.

Я знаю больше, чем кажется. Просто пока не время это вспоминать.

Я снова сделала шаг вперёд, сжимая пальцы на ладони Алана чуть крепче.

Пока они оба сражались друг с другом, я начинала понимать, что эта битва — не между ними. Она во мне. И однажды я встану между ними.

Рафаил замолчал на мгновение, будто наслаждаясь звоном тишины, в которой остались только наши сердца, бьющиеся каждый на своей частоте. Он расхаживал неспешно, как волк, выжидающий, когда ослабнет жертва.

Он бросил взгляд на меня — чуть наклонив голову, с той самой полуулыбкой, от которой поднимался холод до самой груди. Но говорил он — снова с Аланом.

— Так что, Алан, — протянул Рафаил, откинув прядь волос за плечо и не скрывая довольной ухмылки, — может, ты всё же поделишься с нами, чего добиваешься? Или ты и дальше будешь играть в рыцаря без страха и упрёка... с ножом за спиной? — его взгляд сверкнул. — Или уже не с ножом?

Мои пальцы крепче вцепились в ладонь Алана. Я чувствовала, как он не просто сдерживается — он управляет собой с филигранной точностью. Ни один мускул не дёрнулся. Ни один нерв не предал его. Только тень проскользнула по лицу — почти неуловимая. Почти.

Он медленно поднял взгляд на Рафаила. Его губы дрогнули в лёгкой, ленивой усмешке, той самой, от которой у противников деревенеют пальцы на оружии, потому что неясно — это издёвка или прощание.

— Ты слишком пользуешься своим положением, Рафаил, — голос его был низкий, почти ленивый, но в каждом слове — сталь. — Прямо как встарь. Всегда знаешь, что можешь бить, и тебе не ударят в ответ.

Рафаил слегка приподнял бровь, но не ответил. Только остановился — и тут в воздухе что-то изменилось. Словно стены начали дышать. Словно в этом месте стало тесно для троих.

Алан шагнул чуть вперёд, не отпуская моей руки. Его взгляд был спокойным, но под ним пылал ледяной огонь. И теперь я знала: это — тот самый момент, когда лёд трескается не от ярости, а от того, что держать больше нельзя.

— Мы оба знаем, — продолжил Алан, — я не могу тебя убить. И ты меня — тоже. Клятва. Обет. Старше всех твоих обвинений.

Рафаил чуть склонил голову, будто прислушиваясь к далёкому звону. А я... я не дышала.

— Но, — Алан замолчал на миг, — вопрос ведь не в том, могу ли я убить тебя. Вопрос в том, сколько ты готов потерять, чтобы держать этот баланс.

Рафаил перестал двигаться. На миг — тишина. Даже ветер стих. И только пальцы Алана, чуть сильнее сжавшие мою ладонь, выдавали: напряжение достигло точки невозврата.

Я чувствовала, как сердце в груди ударяет так сильно, что гул расходится в ушах. Это было уже не просто столкновение взглядов. Это был поединок смыслов, мотиваций, правд.

— Столько времени прошло, а ты всё ещё думаешь, будто стал жертвой. — Он бросил взгляд на Алана, словно на старую рану, которая давно затянулась, но всё ещё зудит. — Смешно.

Он остановился. Глаза сверкнули, как ледяная вода на солнце.

— Мы не изгнали тебя за правду. Мы не боялись того, что ты видишь насквозь. — Рафаил слегка склонил голову, и в голосе его зазвучала почти ласка. — Мы просто знали, что если ритуал завершится с тобой внутри круга, мир... не выдержит.

Я дернулась, как от удара.

— Всё было построено не ради бессмертия. И не ради силы. — Его голос стал тише. — Мы хотели только одного: избавиться. Избавиться от бремени, от того, что пожирает нас изнутри. От дара, который сожрал бы всё живое, если бы попал в твои руки.

Я посмотрела на Алана — он стоял всё так же, будто не дышал. Но в плечах мелькнул едва уловимый напряг. Как будто он всё это уже слышал — и всё равно от этого было не легче.

Рафаил снова заговорил:

— Ты думаешь, они выгнали тебя из зависти? — он усмехнулся, и эта усмешка была ледяной. — Нет, Алан. Они выгнали тебя, потому что ты жаждал силы, которую никто из нас не мог удержать. Даже вместе. А ты... — он склонился ближе, — ты хотел её в одиночку.

Я услышала в себе грохот — будто по позвоночнику пробежал мороз. В груди всё закрутилось: сомнения, вспышки памяти, ощущения, которые я не могла объяснить.

Рафаил обернулся ко мне. И в этот момент его взгляд был — нежным. Невыносимо.

— Эйра... ты ведь уже чувствуешь, правда? Что всё, что он делает — не просто ради тебя. Не ради любви. Не ради спасения. — Его голос стал почти шёпотом. — А ради того, что спит внутри тебя.

Я застыла.

Рафаил шагнул ближе, и я на миг ощутила, будто дыхание срывается.

— Ты ведь слышишь, как оно зовёт, да? Этот голос. Это пламя. Ты боишься.

Алан не пошевелился. Но из его рук — будто бы на миг исчезло тепло. Только на миг.

И тогда Рафаил выпрямился, сделал последний вброс:

— Ну что, Алан? Может, всё-таки расскажешь, чего ты на самом деле добиваешься? Или будем продолжать эту милую игру на доверии?

Пауза.

А потом — как будто лёд треснул.

Алан поднял взгляд. Спокойный, чистый, ровный.

Рафаил замер, как будто почувствовал, что земля под его ногами трескается, но всё ещё стоял прямо. Его голос, когда он заговорил, был почти ласковым — и от этого по коже прошёл холод.

— Этот ритуал... — он провёл пальцами по воздуху, будто стирая пыль с воспоминаний. — Его изначально создали не для того, чтобы отнять бессмертие. А чтобы не дать его тебе, Алан. Чтобы запереть силу. Чтобы отнять её навсегда. Потому что ты — был слишком голоден. Слишком разрушителен. Ты хотел взять больше, чем мир мог выдержать. И нас... нас это пугало.

Я сжала губы. В горле застрял крик. Гром не раздался, но небо будто потемнело.

Рафаил повернулся ко мне, сделав шаг вперёд, чуть склонив голову:

— Разве ты не видишь, Эйра? Они не защищали мир. Они защищали себя... от него. И он слишком хочет открыть то, что не должен.

Алан не шелохнулся. Его рука медленно отпустила мою ладонь, но я даже не успела почувствовать потерю — потому что в следующий миг он уже аккуратно, с пугающей нежностью, наматывал прядь моих волос на палец. Как будто это и была его вера. Его контроль. Его решение. Его выбор.

— Это ты лжёшь, Рафаил, — его голос прозвучал мягко, почти небрежно. — Потому что если бы я и правда был чудовищем, вы бы не стали заключать со мной клятву. Ты просто боишься, что она не вернётся к тебе. Боишься, что она уже видит, кто ты есть на самом деле.

Он чуть склонился ко мне, не глядя мне в глаза, но как будто передавая через близость дыхания всё, что хотел бы сказать без слов: «Я рядом. Даже если рушится небо».

Рафаил зарычал. Настоящий зверь, срезанный в маске человека. Его шаг был резким, он подошёл ближе, но Алан не шелохнулся. Только его палец, всё так же уверенно, обвивал прядь за прядью.

— Ты ведёшь её в пропасть! — выкрикнул Рафаил. — Неужели ты думаешь, что она сделает выбор в пользу разрушения?

Алан поднял на него глаза. Спокойные. Уверенные. Пронзающие.

— Пусть узнает, — сказал он тихо. — И выберет сама.

И тут — всё оборвалось.

Крик изнутри. Треск реальности. Словно сама земля не выдержала напряжения между ними. Воздух стал плотным, почти вязким, как перед бурей. А в груди... что-то дрогнуло

Я чувствовала, как Алан медленно наматывает на палец прядь моих волос. Это его движение... раньше оно вызывало у меня дрожь, желание быть ближе, быть с ним. А сейчас — в этой тишине, разорванной лишь дыханием — оно казалось почти насмешкой. Над чем? Над доверием? Над тем, что мы здесь вместе?

Рафаил не сводил с меня взгляда. В этот момент он казался не врагом — судом. Холодным, древним, настоящим.
Он шагнул вперёд, почти не касаясь земли. Не к Алану — ко мне.

— Эйра... — его голос был такой, будто он говорил не со мной, а с тем, кто спит внутри меня. — Ты разве не чувствуешь?.. Неужели ты не замечаешь, как нечто внутри тебя... тянется к нему?

Я задержала дыхание. Сердце ударило сильнее.
Рафаил продолжал, медленно, с почти болезненной мягкостью:
— Неужели ты не видишь, как какая-то сила закрывает тебе глаза? Как она шепчет, что он — твой, что ты должна ему верить? Но ты ведь чувствуешь... ты не глупа. Чувствуешь, что Алан не тот, кем кажется.

Алан стоял тихо, слишком тихо. Как шторм до удара молнии.

Рафаил прищурился и закончил:

— Он готов вырезать весь мир ради цели. Ради силы, которую когда-то не получил. И если ты станешь последним шагом на этом пути... ты правда веришь, что он остановится?

Внутри меня — удар. Тишина. И будто трещина где-то в груди.

Алан медленно опустил руку, прядь волос скользнула по его пальцам.

Я не знала, кто он. Я знала только, что он был рядом. И что сейчас... я чувствовала, будто впервые стою на краю чего-то. Пропасти, в которой нет дна.

Он глубоко вздохнул, и, наконец, голос вышел ровным, но с тонкой трещиной, которую я уловила, как тот самый холодный шепот в ночи:
— Рафаил... Ты многое не понимаешь. Или просто играешь слишком грубо, даже для себя. Ты знаешь, что я здесь не ради власти или силы. И знаешь, что твои слова — не больше, чем попытка посеять сомнения там, где уже давно царит уверенность.

Я чувствовала, как всё внутри меня сжимается в тугой, невыносимый узел. Нити слов Рафаила, трещины в голосе Алана, и эта тишина между ними — как эхо прошлого, которое вдруг стало моим настоящим.

Я отпустила дыхание — медленно, тяжело. И сделала шаг в сторону. От Алана.
Пальцы его всё ещё были тёплыми от моего прикосновения, и в тот миг, когда я отдалялась, я будто оставляла позади не только его, но и ту себя, которая не знала, кем хочет быть.

Аллан повернул голову, взгляд — полный непонимания.
Он не проронил ни слова.

Я сделала ещё шаг.

Рафаил не двигался. Только угол его губ дрогнул — и в этой улыбке не было торжества. Только усталость и... надежда?

Он протянул мне руку.
Пальцы — крепкие, знакомые, немного грубые.
Я колебалась.

Чёрт. Колебалась.

Но потом — решительно, чётко, так, как будто этим шагом я могла разорвать саму ткань мира, — я вложила свою ладонь в его.
Он закрыл её своей. Осторожно. Почти благоговейно.

Если город и правда держит меня здесь до тех пор, пока я не сделаю выбор, то пусть. Я сделала его. Сторона выбрана. Решение принято.

Мир затаил дыхание.

Тени вокруг стали гуще, как будто само время потемнело. Воздух сделался тяжёлым, как перед грозой. Небо будто надломилось где-то высоко над нами, и мгновенно всё погрузилось в странную, свинцовую тьму. Даже ветер замер.

Я почувствовала, как земля под ногами дрожит, как будто город кричал. Или... кто-то другой.

Это был он.

Алан.

Он стоял вдалеке, но воздух вокруг него искажал саму реальность. Он не кричал, не метался, не разражался угрозами. Он просто молчал, и эта тишина была страшнее любого крика.

Его злость была безмолвной, но жгучей. Слишком сильной. Слишком древней. И я видела, как в нём ломается то, что он с таким трудом сдерживал. Ветер рванулся, как зверь. Всё живое изгибалось в его ярости. Он терял контроль. Это он менял погоду, он гнул материю. Это был тот Алан, которого я ещё не знала. Тот, кого не знал, возможно, даже он сам.

И прежде чем я успела что-то сказать, он исчез.

Рафаил не понял. Он не успел.

Он появился за его спиной, беззвучно, как сама смерть.

Кинжал — серебро, символы, которые я видела раньше... в его крови. Он поднял его — быстрым, безжалостным движением — прямо над грудью Рафаила.

И я закричала:

— Нет!

Моя рука схватила его запястье. Я не знаю, как успела. Я не знаю, как... смогла.
Но я держала его.

Его глаза встретились с моими. Лёд, в котором появилась трещина. И вдруг он засмеялся. Тихо. Грустно. Безумно.

— Интересно, Эйра, — прошептал он, не глядя уже на меня. — Ты всегда была такой быстрой. Даже тогда.

Рафаил не двигался. В его глазах было что-то новое. Не страх перед болью. Не ужас. А... признание. Он действительно не ожидал. Он знал, насколько Алан опасен. Но не думал, что настолько.

И тут сорвалось с меня всё. Я не сдержалась.

— Хватит! — мой голос взрезал воздух, как кнут. — Если в тебе, Алан, осталась хоть капля совести, хоть капля того, что когда-то называлось человечностью, то оставь нас.
Оставь. Меня.

Он не отводил глаз. Взгляд его блуждал по моему лицу. Но кинжал медленно опустился.

— Я сделала выбор. Я хочу довести всё до конца. Я не боюсь. Я не прячусь. Но если ты действительно веришь, что твой путь правильнее — тогда почему ты пытаешься заставить меня силой? Почему не отпускаешь?

Он молчал. Но ветер стих. Как будто всё, что было в нём — сломалось и опустилось, как крылья, слишком уставшие нести своё бремя.

— Прошу тебя. — мой голос сорвался, стал тише. Почти шёпотом. — Не мешай мне.

И тогда он отступил. Сделал шаг назад. Но в его глазах я увидела боль, такая... что я не смогу забыть её никогда.

Алан не двинулся. Он стоял, будто в него попала стрела, и она прошла насквозь. Не физически — глубже. В самое нутро, в то, чего он даже себе не показывал.
Я всё ещё держала руку Рафаила. Она больше не дрожала. И я — тоже.

Алан смотрел на меня, будто не верил.
— Эйра... — его голос сорвался. — Нет. Ты... ты ведь не можешь этого хотеть.

Словно время остановилось.
Его зрачки расширились, дыхание стало тяжёлым, в груди рвано. Он сделал шаг ко мне — но не как хищник, не как воин. Как тот, кто теряет всё. Кто не понимает, как это случилось, хотя чувствовал, что оно близко.

— Ты выбираешь его?.. — прошептал он, медленно, будто каждое слово резало ему язык. — После всего?

Я не ответила сразу. Горло сдавило так, будто сама судьба сжимала пальцы на моей шее. Я не могла дышать, пока не посмотрела на него. Прямо в его глаза. В его боль. В его отчаяние.

И тогда я сказала:

— Если за ошибки нужно платить ценой жизни... пусть она будет оплачена.
Я не знаю, кто из нас ошибался.
Может, мы оба.
Но выбор сделан.
И я приму всё, что он за собой несёт.

Он качнул головой, шагнул назад, и его губы скривились в той самой полуулыбке, которая раньше была издёвкой. Только сейчас в ней было... пусто.

— Ты думаешь, он не использует тебя? — его голос дрожал. Он всё ещё был Аланом. Но теперь уже не совсем. — Думаешь, это любовь? Или искупление? Он просто ведёт тебя туда, где ты станешь последним элементом в его великой игре.

Рафаил молчал.
Но его пальцы крепче сжали мою руку. Тепло, надёжно, как якорь в шторм.

И тогда Алан сломался. Не на виду. Внутри.

Я почувствовала это.
Как будто хрустнула кость в самой сердцевине мира.

Он будто стал другим. Более... холодным. Не опасным — пустым.
Тот самый Алан, который однажды сидел на полу и вырезал на себе символы, шепча моё имя, исчез. Исчез под тяжестью выбора, которого он не ожидал.

— Всё меняется, — сказал он глухо. — Даже ты.

Рафаил повернул голову. Его губы дрогнули, но он не сказал ничего, только кивнул — будто в знак победы. Или... утешения. Он не смотрел на Алана. Он смотрел только на меня.

— Готова? — тихо спросил он.

Я кивнула.
И тогда он сделал шаг — и мир схлопнулся.

Как удар грома внутри черепа.
Как будто сам воздух пронзила невидимая молния, и вся реальность втянулась внутрь. Ветер исчез. Звук исчез.
Остался только свет — глухой, белый, как в глазах умирающего.

Перед тем, как всё исчезло, я увидела — на краткий миг — Алана.

Он стоял, остолбенев, руки безвольно опущены. Его глаза смотрели в пустоту, но я знала: он видел меня.
И что-то в его взгляде больше не горело.
Как будто я — мой выбор — выжгла его изнутри.

Он не кричал.
Он даже не попытался остановить нас.
Он просто... стоял.

А затем — тишина.
Рафаил стоял рядом. Его пальцы всё ещё обнимали мои. Он наклонился, тихо, будто шёпотом:

— Ты сделала то, что нужно.

В его голосе не было торжества. Только... нежность. Такая, какой я никогда раньше не слышала от него.
Он был доволен, но скрывал это так искусно, что это почти не резало слух. Почти.

И в этом "почти" — был весь он.

Я не знала, предала ли я одного ради другого...
Но сейчас... это был мой выбор.

И небо над нами — уже в новом месте — было чернее, чем когда-либо.
Потому что теперь — началось.