Клан

Мы гуляли почти до заката. Лес медленно поглощал свет, словно нехотя отпускал день. Ветер пробегал мимо, трепал волосы, и в этой простоте — просто шаги по мягкой земле, просто разговоры ни о чём — было что-то настоящее. Алан шёл рядом, руки в карманах брюк, и говорил легко, без своих обычных загадок и полутонов. То расскажет байку про город, который "может и существует, а может, мне приснился", то вдруг остановится, сорвёт веточку и поднесёт к моему лицу.

— Пахнет как твой шампунь, — хмыкнул он. — Только у ветки эффект послабее.

Я закатила глаза, но, чёрт возьми, губы предательски дрожали от смеха.

— Это был флирт? Или ты просто хочешь, чтобы я обняла дерево?

— Я просто ищу конкуренцию. Если дерево выигрывает — это тревожный знак.

Когда мы вернулись, небо уже сине-красным ковром укрыло горизонт. Мой живот предательски заурчал. Алан остановился и, конечно же, не упустил момент.

— О, кажется, кто-то начинает разрушаться изнутри. Срочно — на кухню, пока ты не приняла мою руку за хот-дог.

— Если бы ты был хот-догом, ты бы точно сгорел, — фыркнула я.

— Комплимент принят. Жаркую девушку ничем не удивишь.

Он включил музыку, будто между делом, и Imagine Dragons – "Follow You" мягко заполнила пространство, обволакивая нас, как плед. Я пошла за салатом. Он, как истинный мужчина, занялся мясом — и с таким азартом, будто собирался вызвать огонь из стейка силой мысли.

Алан был в чёрной футболке, обтягивающей ровно настолько, чтобы я видела, как под тканью играют мышцы. На виске блестела капля пота от жара сковороды. Пах он чем-то древесным, чуть пряным. И от него всё время шёл этот чертовски притягательный запах тепла и опасности.

Каждый его "случайный" жест был рассчитан до миллиметра. То пальцы коснутся моей руки, когда он передаёт соль, то ладонь скользнёт по пояснице, якобы помогая дотянуться до ножа.

— Ты это специально? — спросила я, прищурившись.

Он, не оборачиваясь, только усмехнулся:

— А что именно?

— Вот это. "Ой, случайно прикоснулся". У тебя по касаниям уже график, как у хирурга.

Он обернулся, медленно, лениво — но в глазах его блестело хищное пламя.

— Тогда, может, я должен перейти на прикосновения неслучайные?

Я чуть не уронила помидор. Нет, ну честно. Он же это делает нарочно.

После ужина — за старым деревянным столом, где даже стулья скрипели от времени, — я вдруг сказала:

— Слушай, давай посмотрим фильм.

— Фильм? — переспросил он, будто я предложила вызвать духа Наполеона.

— Ну да. Кино. Ты знаешь, как это работает, да?

— Знаю. Обычно кто-то плачет, кто-то спасает мир, а потом все целуются и умирают. В любой последовательности.

— И что бы ты хотел посмотреть?

Он прищурился, подошёл ближе, и между нами опять не осталось воздуха. Он поднёс ладонь к подбородку, провёл пальцем от уголка губ к скуле. И всё это — с этой своей наглой, ленивой, но невероятно обаятельной полуулыбкой.

— Гарри Поттер. Последнюю часть. Где все разрушается, но есть шанс выжить. Символично, согласись.

— Ты серьёзно?

— На все сто.

— Ты же читал книги?

— Да, но ты будешь удивлена, как по-новому это смотрится в компании со мной.

Мы устроились на диване. Алан, конечно же, сел ближе, чем нужно. Его плечо почти касалось моего. Его рука — под локтем. И когда экран загорелся, а знакомые герои побежали навстречу последнему сражению, я уже почти не смотрела на них. Потому что Алан — это был мой главный фильм.

Каждое его движение, каждое прикосновение, даже просто дыхание — были куда реальнее любой магии.

Фильм катился вперёд, сцена сменяла сцену, но я уже не особо следила за сюжетом. Мы сидели рядом, плед свалился с моих плеч, но мне не было холодно — рядом был Алан. Он всё так же сидел спокойно, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, взгляд сосредоточенный, но расслабленный. И эта чёртова полуулыбка, которую он не мог не носить на лице, будто знал все спойлеры заранее.

На экране Гермиона опять что-то страстно доказывала, Гарри выглядел мучеником, Рон делал глупое лицо. И вдруг — слово. Крестраж.

Меня словно резануло током.

Сердце подскочило к горлу, дыхание перехватило, как будто кто-то резко открыл окно в разгар зимы. Я обернулась к Алану. Он всё так же смотрел в экран, но уголки его губ... дрогнули. Чёрт. Он знал. Он знал, что я сейчас поняла.

Я едва не подпрыгнула на диване, подогнула под себя ноги, повернулась к нему всем телом и начала торопливо стучать кулаками ему по плечу — не больно, но с эмоциями, будто бы хотела вытащить из него это знание.

— Ты... ты специально, да?! — выпалила я. — Крестражи! Дневник — это она! Ланис! И кулон! Он тоже был её частью! Рафаил отдал мне его не просто так, и ты потом — ты ведь знал! Это не просто воспоминания, это... это части! Фрагменты её!

Он медленно повернул голову, встретился со мной взглядом, и всё в его лице говорило: наконец-то.

— Я обожаю смотреть, как ты додумываешься, — сказал он лениво, с этим своим безумно довольным видом, как будто я только что выиграла игру, правила которой даже не знала. — Особенно когда так эмоционально.

— Ты нарочно выбрал этот фильм! — Я ткнула пальцем ему в плечо. — Ты хотел, чтобы я это поняла через Гарри Поттера, серьёзно?!

Он лишь усмехнулся, как довольный лис, которого застали за кражей курицы, но он всё равно не сдался.

— Было бы не интересно, если бы я просто сказал. А так — ты вспомнила. Сама.

Я на секунду просто смотрела на него. Как он сидит — уверенный, спокойный, и в то же время внутри него прячется ураган. Он всегда знал чуть больше, чем говорил. Всегда. Но сейчас это не злило. Это восхищало.

И на какой-то эмоциональной волне — не думая, не фильтруя, не анализируя — я схватила его лицо своими ладонями. Провела пальцами по его щекам, подхватила голову, удержала её, заставляя смотреть прямо на меня.

— Ты... — Я сглотнула, дрожала от возбуждения. — Ты такой... чёртовски хитрый.

Он не отпрянул. Не пошутил. Только позволил мне удерживать его лицо и смотрел мне в глаза. Его губы едва шевельнулись, уголки всё ещё были подняты в этой невыносимой полуулыбке.

— Вижу, теперь ты начинаешь понимать, зачем я вообще здесь, Эйра.

Моё сердце колотилось, как бешеное. Всё вокруг исчезло — фильм, свет, даже этот мир, казалось, исчез в его глазах. В этих ледяных, пронизывающих синих глубинах, в которых вдруг светилось тепло.

Он снова говорил, и голос его был мягким, но пронзительным:

— Это твоя история, Эйра. Но я здесь, чтобы помочь тебе сложить её. А всё остальное... лишь фон.

Я ещё секунду держала его лицо, и, может быть, если бы я наклонилась вперёд, он бы меня не остановил. Но я просто отпустила его, руки всё ещё дрожали.

— Ладно. — Я выдохнула, пытаясь вернуть себе дыхание. — Но знай... теперь ты обязан посмотреть со мной все части Гарри Поттера. Без пропусков.

Он рассмеялся — хрипло, низко, слишком соблазнительно для человека, который только что свёл меня с ума одним фильмом.

— Уговор. Но я выбираю закуски. И место на диване — рядом с тобой. Под пледом. И без «нечаянных» касаний. Они будут намеренными.

Когда титры «Даров Смерти» пошли вверх, я уже практически валялась поперёк дивана, подперев щёку рукой и уткнувшись взглядом в экран. Алан сидел рядом, спокойно, будто и не происходило сейчас ничего сверхъестественного. Хотя, с учётом того, что он только что устроил мне киношное озарение века, стоило бы, наверное, как минимум хлопнуть конфетти.

— Ладно... — протянула я, выпрямляясь. — Моя очередь.

Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. Эта его фирменная полуулыбка уже поселилась в моих мыслях, как назойливый сосед, который, впрочем, чертовски хорошо готовит.

— А, ты о фильме? — Он потянулся за пультом, но не включил ничего. — Ну, давай, удиви меня.

— Сумерки, — сообщаю с невозмутимым лицом.

Он будто бы застыл. Медленно повернулся ко мне. Глаза сузились.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Я подняла руки, будто сдаваясь. — Ты выбрал первый фильм. Теперь моя очередь. Справедливо? Справедливо.

Он закатил глаза, но без раздражения. Скорее... с легким восхищением, будто ему даже понравился этот поворот.

— Я не верю, что сейчас буду это смотреть. Добровольно. С тобой. — Он щёлкнул пультом. — Надеюсь, это не часть с бейсболом.

— А что, она возбуждает? — лукаво щурюсь.

— Только если представить, что я бью битой не по мячу, а по... — он осёкся, задумчиво улыбнулся и добавил: — ладно, ты не готова к этим шуткам.

С экранa потекли первые сцены — унылый дождливый Форкс, Белла с чемоданом, пафосная музыка. Я уже предвкушала, как он будет скалиться с каждой репликой. Но тут меня словно кольнуло изнутри.

— Слушай, Алан, — говорю вдруг, будто между прочим, но голос дрожит на грани серьёзности. — А сколько тебе было лет, когда ты стал бессмертным?

Он не сразу ответил. Пальцы с пультом остановились в движении. Он перевёл взгляд на экран, а потом — на меня.

— Двадцать четыре, — ответил он спокойно. Голос низкий, ровный.

— То есть... и давно тебе двадцать четыре? — хихикаю.

— Да, — подтверждает он с ленивой ухмылкой.

Я не выдержала и рассмеялась. Сначала сдержанно, потом — заливисто, до слёз, до икоты.

— Что? — он приподнял бровь, но в глазах уже сверкнуло понимание. — Что?! Неужели...

— «Сколько тебе лет?» — начинаю я, подражая наигранно-драматичному тону. — «Семнадцать...» — «И давно тебе семнадцать?» — «Уже да!»

Я снова хохочу, зажимая рот рукой, но Алан уже тоже улыбается, уронив голову назад на спинку дивана.

— Ты хочешь сказать... — тянет он. — Что я — местный Эдвард Каллен?

— Ага! — прыскаю. — Только сексуальнее. И с чувством юмора. И с интеллектом. И без блестящей кожи, слава богам.

— Рад слышать, что ты всё ещё видишь границы приличия. — Он делает вид, что шокирован, но глаза смеются. — Надо было сразу предложить тебе «Сумерки». Редкий случай, когда фильм раскрывает в тебе такую... страсть.

— Между прочим, — выпрямляюсь с самым серьёзным лицом, — я всё равно старше тебя на год. Мне двадцать пять. Так что теперь — ты младше.

Он смеётся. Низко, искренне, грудью. И я влюбляюсь в этот звук. Потому что он редкий. И потому что он — настоящий.

— Прекрасно. Значит, ты теперь моя старшая. Должен обращаться к тебе с уважением?

— По крайней мере — с почтением, — подмигиваю. — Я древнее тебя.

Он разворачивается ко мне, кладёт руку на спинку дивана за моей спиной. Наклоняется чуть ближе. Дыхание теплое, взгляд пронизывающий.

— Тогда научи меня жить, старшая. Я весь твой.

Мурашки. Просто по коже — волной. А ведь это только «Сумерки»...

Я лишь цокнула языком и отвернулась.

На экране началась финальная сцена первой части. Бал. Белла в этом винтажном платье, Эдвард в костюме, медленный танец, гирлянды. Всё было как будто бы про них, но где-то в параллельной вселенной.

Он сидел ближе, чем было «просто удобно». Я заметила, как его пальцы будто случайно скользнули по моей руке. Едва. Тонко. Неуверенно — или так казалось? А потом — снова. На этот раз чуть дольше. Как будто он проверял, как далеко может зайти.

Я сделала вид, что ничего не замечаю. Пусть думает, что я сосредоточена на фильме. Хотя на самом деле, если бы экран внезапно взорвался, я бы даже не заметила — вся была в ощущениях.

И вдруг его пальцы  коснулись моего локона. Он закрутил его на палец, задумчиво, будто разглядывал цвет. И всё так же не смотрел на меня, глядя вперёд, в светящийся экран.

Я чувствовала, как сердце бьётся слишком быстро. Как будто мы снова оказались в лесу, где всё начиналось. Только теперь не нужно было делать вид, что мы просто случайные соседи.

— А каково это... — начала я вдруг, глядя на его профиль, — быть бессмертным?

Он не ответил сразу. Не сбросил локон, не отдёрнул руку. Только отпустил его, как отпускают что-то очень хрупкое, и медленно повернул ко мне голову.

Его взгляд — как лезвие, и в то же время тёплый, будто пламя в камине.
— Сначала — как свобода, — сказал он. Голос — глубокий, бархатный, с этой фирменной иронией, от которой всё внутри дрожит. — А потом... как клетка. Только золотая. И с ключом, который ты сам когда-то выбросил.

Я молчала. Не потому что не знала, что ответить, а потому что боялась, что если скажу хоть слово — заколдованная тишина между нами исчезнет.

Он чуть склонил голову, и в его взгляде на секунду мелькнула нежность. Такая, от которой ломит под рёбрами.

— Но сейчас, — продолжил он, уже тише, почти шёпотом, — я бы не променял эту клетку ни на что. Потому что именно она привела меня к тебе.

И всё. Этот голос, этот взгляд, этот тонкий запах — и я потеряна. Я даже не осмелилась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Мне хотелось... всего. Но я просто сидела. Рядом. Под пледом. И делала вид, что смотрю на экран, где Эдвард наклоняется к шее Беллы.

А рядом со мной сидел тот, кто понимал бессмертие не из книжек, и кто выбирал не кровь.

Я чуть поёрзала, когда его пальцы снова скользнули по пряди моих волос. Мягко, почти незаметно, но достаточно, чтобы сердце дернулось и захотелось прижаться к нему ближе.
Но нет.
Я быстро выпрямилась, села прямо, натянула на лицо дежурную улыбку, будто всё было под контролем.

— Спина затекла, — пробормотала я и фыркнула, — хотя, наверное, так бывает, когда ты человек, а не статуя. Или вам, бессмертным, вообще не знакома боль в пояснице?

Он повернул ко мне голову, уголки его губ чуть дёрнулись вверх. В глазах — лукавство, как будто он давно знал, что я попытаюсь уйти в шутку.
А потом сказал тихо, но чётко:

— Ты не кажешься мне легкодоступной.

Я не сразу поняла, почему это так больно кольнуло. А потом до меня дошло — это была не просто фраза. Это была мысль, моя собственная. Он услышал её. Вытащил наружу. И вот теперь она гремит в комнате, будто я сама её прокричала.

— Не делай так, — выдохнула я. Голос дрогнул. — Пожалуйста. Это... неприятно.

Он не извинился. Не стал мямлить. Просто спокойно кивнул:

— Я не буду.
Если ты перестанешь так о себе думать.

Я откинулась на подушку, отвела взгляд. Он ведь не упрекал меня. Не осуждал. Он сказал это так, будто знал, через что я прошла. Будто видел каждую нить в этом узле, который я называю "я".
И всё равно не осудил. А это — хуже.

В груди сжалось.

Да, я чувствовала себя легкодоступной. Слишком легко поддающейся прикосновениям, словам, взглядам. Слишком быстрой в решениях, за которые потом приходилось расплачиваться.
И я...
Я спала с Рафаилом.

Он молчал. Смотрел на меня с тем особенным выражением — не жалости, не презрения. Знания.

— Ты знала, что он может связать тебя с собой, — сказал Алан тихо, почти ласково, — но всё равно пошла на это.

— Я... — начала я, но он сразу перебил, мягко, но без возможности спорить:

— Ты всё равно не смогла бы ему тогда сопротивляться.

Я не знала, что сказать. Он не обвинял. И от этого становилось только хуже. Потому что где-то глубоко внутри я знала — он прав.

— Это... это всё из-за Ланис, — прошептала я.

Он кивнул.

— Она глубже, чем ты думаешь. И Рафаил это чувствовал. Потому и воспользовался. После этого ты стала ближе к нему, чем хотела. Но ты не обязана винить себя. Это не только ты была в тот момент.

Я замерла. Он говорил спокойно, но внутри него всё кипело. Я это чувствовала. Его злость не на меня — на Рафаила. Она струилась под кожей, сдерживаемая и холодная, как лёд на грани трещины.

— Сейчас... — Алан подался ближе, его голос стал ниже, — ты можешь не бояться. Я не дам ей выбраться. И не позволю, чтобы это повторилось. Никогда.

Он снова посмотрел на меня — внимательно, глубоко. И на секунду мне показалось, что он видит всё: страх, стыд, желание, вину. Всё. И всё равно... остаётся рядом.

Алан чуть наклонился ко мне — его рука всё ещё касалась моей, но теперь едва, только кончиками пальцев. Он не двигался ближе. Наоборот — будто чуть отстранился. Не обиженно, не холодно. Просто дал мне пространство.
И я... выдохнула.
Он знал, когда надо отступить.

И не потому, что перед ним закрыли дверь, а потому, что он умел быть терпеливым. Он умел ждать.

Он переключил пультом на следующую часть фильма, а я краем глаза наблюдала за его профилем — чёткий, почти резной, будто выточен не руками природы, а руками времени.
Он никуда не торопился.
Не смотрел в мою сторону, хотя, я уверена, чувствовал — каждую мою эмоцию, каждое микродвижение рядом.

Он знал, что я думаю.
Но молчал.
Потому что давал мне выбрать.

И в этом молчании — было больше уважения, чем во всех словах, что я слышала раньше.

Я мысленно поблагодарила его. Просто за то, что не давит. Не подталкивает. Не строит сценарии и не манипулирует. Он просто... есть.

— Алан... — сказала я, даже не глядя на него, — а у тебя... много было девушек за всё это... бесконечное время?

Он усмехнулся.
Низко, коротко. Но без той бравады, которой обычно приправляют такие разговоры.

— Тела — да. — Он посмотрел на экран, не на меня. — Душа? Никому. Ни разу.

Я замерла, и в этой фразе прозвучало всё.
Вечность — длинная штука. И он прожил её в теле, которое не стареет. Среди людей, которые горят, гаснут и исчезают. Как можно привязаться, когда всё вокруг — временно?

— Зачем? — продолжил он уже тише. — Они всё равно умирают. Или исчезают. Или меняются, пока я остаюсь таким же. Ты отдаёшь себя — и остаёшься ни с чем. Рано или поздно. Всегда.

Я не ответила. Только кивнула, сжав губы.
Он не жаловался. Он просто говорил, как есть.

И в этот момент я поняла, почему он такой.
Почему этот холод в глазах и эта железная выдержка.
Почему он будто держит всех на вытянутой руке — даже если целует, даже если обнимает.

Потому что быть бессмертным — это не про жизнь без смерти. Это про жизнь без финала.
А значит, без смысла.

— А ты?.. — вдруг подал голос Алан, его голос прозвучал будто бы из темноты, мягкий и тёплый, как ночь у камина. — Как думаешь, что для тебя бессмертие?

Я моргнула, чуть оторвав взгляд от экрана. «Сумерки» шли фоном, сцены сменялись, музыка лилась фоном, но всё внимание — снова на нём.

Он смотрел на меня. Снова. Но теперь — будто глубже. Не в глаза, а вглубь.
И в этот момент я почувствовала, что он не просто спрашивает ради интереса.

Он спрашивал... потому что это важно.

Я замерла, на секунду, две, пока не выдохнула и не сказала честно:

— Я уже думала об этом.
— И?.. — Он чуть склонил голову, как будто в этот момент становился ещё более настоящим. Почти уязвимым.

— Думаю... бессмертие — это не подарок. Это... как нож с обеих сторон. Красиво, мощно, но если не умеешь им владеть — перережешь сам себя. — Я пожала плечами. — Наверное, это очень одиноко. Безумно тяжело. Наверное, это ужасно.

Он не перебивал. Он ждал.

— Но всё равно... — я чуть наклонилась вперёд, чувствуя, как пальцы сжимаются в подушке дивана, — ...я бы хотела его.

Алан чуть приподнял бровь, почти незаметно.
— Почему?

Я закусила губу. Потому что ответ был... не совсем логичным.
— Я не знаю, — выдохнула честно. — Наверное... потому что я боюсь конца.

Пауза.

— А может, потому что я хочу... дожить до всего. До развязки. До правды. До момента, когда всё, наконец, станет ясно. Когда всё закончится правильно.

— Или не закончится вовсе, — добавил он чуть тише.

— Или так, — хмыкнула я.

Он молчал. Но его взгляд...
Будто оценивал не мои слова, а мою суть.
Не потому, что судил. А потому, что знал, каково это — быть в вечности.

— Не уверена, что это правильно, — добавила я чуть тише. — Хотеть чего-то, что столько боли приносит другим.

— Но ты не "другие", Эйра, — сказал он спокойно. — Ты всегда была чем-то большим.

Я чуть отвела взгляд. Потому что почувствовала — снова — эту его способность говорить то, что задевает прямо под рёбра.

Он видел меня насквозь. Он не оправдывал. Он просто принимал.

— Когда я был моложе... — его голос был почти шёпотом, — я думал, что бессмертие можно разделить. Что, если рядом будет кто-то, кто поймёт. Не убежит. Останется.

Он провёл рукой по внутренней стороне запястья, как будто пальцы помнили ожог того времени. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось — он был не просто красивым лицом из прошлого. Он был его свидетелем. Живым.

— Ланис?.. — осторожно спросила я.

Он кивнул. Без гнева. Без нежности.

— Она была мне как сестра, — сказал он просто. — Я не любил её так, как люди любят друг друга. Не хотел. Не мог. Это всегда было... нечто иное. Мы были слишком древними, слишком разными. Слишком связанными.

Я вслушивалась в его слова и ловила себя на мысли, что это даже больнее, чем несчастная любовь. Потому что в этом было доверие, предательство и сломанная вера. Родственная связь, исковерканная временем и тайнами.

— Она предала тебя, — сказала я, больше не как вопрос, а как констатацию.

— Она предала всех, — спокойно ответил он. — Но да, меня — особенно. Потому что я видел в ней не опасность, а... дом.

Мурашки пробежали по коже. Это прозвучало страшно и очень по-настоящему. Я не знала, как утешить его, да и вряд ли он искал утешения. Он просто говорил правду — ровно и честно, как всегда.

Я почувствовала, как его рука, не касаясь меня, легла на подушку рядом. Близко. Почти — если бы я только захотела.

— А ты... — я повернулась к нему чуть ближе, прищурившись. — Ты ко мне тоже так? Ну, как к сестре?

Вопрос прозвучал как будто случайно, между прочим, но я уже пожалела, что ляпнула. Потому что сердце ёкнуло — чего я ждала от ответа?

Алан вскинул бровь, будто не сразу понял, что я имею в виду. Потом — очень медленно — на его губах расползлась полуулыбка. Настоящая, с тем самым хищным огоньком в глазах, от которого у меня моментально потеплело в груди.

— Серьёзно, Эйра?.. — Он чуть отклонился назад, опёршись локтем о спинку дивана, и посмотрел на меня так, будто читал не мысли — чувства. — Ты думаешь, я целую своих сестёр?

Я почувствовала, как уши предательски загорелись. Щёки вспыхнули от жара, и я тут же отвернулась, уткнувшись в подушку. Не то чтобы я совсем не ожидала подобного ответа — но он всё равно застал меня врасплох. Не потому, что был дерзким, а потому, что был таким простым. Без игры. Без попытки смутить. Просто факт.

— Хорошо-хорошо, — пробормотала я, пытаясь спрятать улыбку. — Технически ты прав...

— Технически? — Алан рассмеялся, тихо и приятно, с той самой лёгкой хрипотцой, которая будто скребёт по внутренней стороне груди. — Эйра, я видел слишком много, чтобы не отличить сестру от...

Он замолчал на полуслове. Но мне и не нужно было слышать окончание. Оно повисло между нами с таким жаром, что я даже с трудом сглотнула.

— Ладно, — хмыкнула я, снова смотря на экран, — убедил. Сестёр не целуют.

— Не только. — Его голос стал тише, ниже. — Им не доверяют себя.

Я медленно повернула голову. Он всё ещё смотрел вперёд, но в его взгляде читалось что-то большее. То, что он, возможно, пока не хотел или не мог озвучить.

— И я не доверяю, — продолжил он, — ни телу, ни душе, ни чувствам... тем, кто становится фоном. Кто живёт один день. Или даже сто лет. Потому что они исчезают.

— А я?

Он, наконец, посмотрел прямо на меня. Спокойно, глубоко, почти с вызовом.

— А ты — не фон. — Он улыбнулся уголком губ. — Ты — узор.

— Узооор, — протянула я, театрально вытянувшись и сев по-турецки, будто была не героиней многослойной, переломной истории, а просто девчонкой на диване с коробкой попкорна. — Как обои в комнате бабушки.

Алан рассмеялся. Так легко, с тем самым хриплым тёплым звуком, от которого на мгновение забываешь, где ты и почему вообще дышишь. Он не отвечал сразу. Просто посмотрел на меня как на забавное, но всё же любимое существо.

— Твоё чувство юмора — это либо форма защиты, либо суперсила, — усмехнулся он. — Пока не решил.

— Это зависит от того, насколько сильно ты хочешь докопаться до сути, — парировала я и пожала плечами, глядя в сторону экрана, где Белла снова чуть не упала в обморок от одного только взгляда Эдварда.

— Или от того, насколько сильно ты не хочешь, чтобы я докопался, — тихо заметил Алан, но без нажима. Ни в голосе, ни в выражении лица не было давления. Только спокойствие. Лёгкость. Как будто он просто... видел меня. Всю.

Я молчала пару секунд, чувствуя, как сжимаю пальцами край пледа.

— Знаешь, — сказала я, — если бы у меня была суперсила, то я бы выбрала телепортацию. Чтобы вот так, — щёлкнула пальцами, — исчезать из неловких моментов. Особенно таких, где один бессмертный красавец говорит, что я не фон, а узор.

Он тихо рассмеялся снова — даже не хохот, а чуть слышный выдох с улыбкой.

— Ты не обязана всё превращать в шутку, — мягко сказал он, не упрекая, не указывая. Просто напоминая. — Но если это помогает тебе дышать — дыши. Я рядом.

Слова легли на меня странно тепло. Без тяжести. Без ожиданий. Как мягкий шарф в холодный вечер.

И я поймала себя на том, что в груди поселилось ощущение... благодарности. За то, что он не настаивает. Не давит. Не раскапывает глубже, чем я готова. Не разбирает меня на части, а просто сидит рядом, позволяя быть собой. Даже глупой. Даже смешной. Даже защищающейся.

Я снова посмотрела на него. А он просто улыбнулся — как будто и не говорил ничего особенного. Как будто все эти слова не имели веса.

Но они имели.

Я только успела подумать, что чувствую себя в безопасности, как внутри меня что-то дёрнулось. Нечто завихрилось, будто воздух внутри грудной клетки вдруг стал плотным, как вода. Сначала я проигнорировала это. Фильм всё ещё шёл — на экране кто-то кричал о любви и страдании, и я упрямо пыталась смотреть. Но ощущение не проходило. Только усиливалось.

Боковым зрением я заметила — Алан смотрит. Не просто так, не мимолётно. Он сверлил меня глазами, будто видел всё, что происходило у меня под кожей. Я чуть повернулась к нему, но он уже встал.

Не сказал ни слова. Просто поднялся, спокойно — слишком спокойно — и вышел из комнаты. В груди всё заныло. Что-то нехорошее надвигалось, как перед грозой.

Через пару минут он вернулся. И в его руке был тот самый ритуальный нож.

Я непроизвольно вжалась в спинку дивана, поджала под себя ноги.

— Алан?..

Он выглядел... зло. По-настоящему. Не просто раздражённым, а будто готовым сломать кому-то кости. Без разговоров. Без предупреждения.

Молча, он стянул с себя чёрную футболку, и ткань легко соскользнула с его плеч. И прежде чем я успела что-либо спросить, он плюхнулся обратно на диван. Швырнул нож рядом на подушку, и повернул ко мне голову:

— Иди сюда.

Я моргнула. Он подался вперёд, схватил меня за талию, и легко, как будто я ничего не весила, перекинул меня к себе на колени, лицом к нему. Я чуть не соскользнула, но он крепко держал. Его ладони были горячими, тело — напряжённым, словно он еле сдерживал внутренний ураган.

— Чувствуешь? — резко спросил он. — Тянет внутри. Что-то греется, вертится... как паразит под кожей?

Я кивнула, не находя слов. Это было именно то, что я ощущала.

— Это Рафаил, мать его. Тянется к тебе, как крыса к падали. Пробуждает Ланис внутри тебя, дергает за нитки, как всегда. Даже на расстоянии.

Он злился. Нет, он кипел. Вскипал изнутри, как вулкан.

— Вот только хрен ему, а не доступ к тебе. Он всё ещё думает, что ты его. Что имеешь к нему какое-то отношение. Бред.

Он взял нож. Я вздрогнула. Но он не посмотрел на меня — просто отвёл взгляд и начал вырезать символы на своей груди. Делал это быстро, уверенно, будто резал не кожу, а бумагу. Глубоко, без жалости к себе.

— Я усиливаю метку, — буркнул он. — Мне нужно, чтобы ты не сдохла от этого его ментального щупальца.

Он вытер окровавленную ладонь о собственную грудь — жестко, злится, будто на себя. Потом взял меня за запястье, потянул на себя, чтобы видеть моё тело ближе, и начал рисовать символы уже на мне. Его пальцы были тёплыми, липкими от крови, но движения — чёткие.

— Если он ещё раз полезет — я его вытащу за волосы из его уютного склепа. Думает, что может вытягивать тебя, играться тобой, как раньше? Да пошёл он.  И плевать, насколько он древний и таинственный.

Я сидела на его бёдрах, чувствуя, как пульсирует во мне нечто чужое и одновременно — как его ярость становится моей защитой.

А он — он был вулканом, который взял меня в центр кратера, чтобы никто не смог дотянуться.

Я почти не дышала. Всё внутри словно ломалось — не просто крутило, а выворачивало наизнанку, будто часть меня вырывали силой, отрывали от костей.

Алан ругался. Громко, жёстко, на грани срыва.
— Да чтоб тебя, Рафаил, — рявкнул он, сжимая в руке окровавленный клинок. — Сидит где-то в своей темной норе и тянет к ней лапы, мразь бессмертная!

Я пыталась выдохнуть, но воздух срывался с губ. Боль заходила новой волной, спина выгибалась сама собой, и в какой-то момент я почти повисла в его руках, потеряв опору.

Алан поймал меня. Его ладонь оказалась на моей пояснице, держала крепко, не давая рухнуть назад. Второй он снова упёрся мне в грудь — между рёбер, туда, где внутри вихрило и бушевало, где всё это начиналось.

— Она близко, да? — Его голос стал ниже, хриплее. — Чувствуешь её?..

Я еле шевельнула губами.
— Всё только хуже... Я чувствую... почти слышу её...

Алан заматерился. Не литературно — яростно, как человек, который привык решать, а не ждать.
— Чёрт бы тебя побрал, Рафаил!

Он резко откинулся на диван, усадив меня себе на бедра плотнее, словно я могла сейчас исчезнуть. Моё тело было горячим, ломким, словно стекло в огне. Я даже не сразу поняла, что он делает, пока не услышала резкий звук ткани.

Щёлк.
— Что ты... — начала я, но слова оборвались.

Он только рыкнул.
— Это мешает.

Я почувствовала, как сзади лопается застёжка, как он разрезает лифчик и бросает его прочь, как ненужную деталь, и мне становится не по себе — не из-за наготы, а из-за этой оголённости, уязвимости. Всё тело словно обнажено перед бурей.

Я не успела сказать ни слова. Он уже резал себя — по ладони, снова. до костей, чтобы кровь шла полосой, будто ему было мало крови. Бросил нож прочь. Потом схватил меня за лицо — жёстко, но не больно — просто чтобы я не отвернулась.

— Открой рот. Быстро.

Я не послушалась бы никого другого. Но его голос, его сила, его злость — всё это было сейчас моим якорем.

Я с трудом открыла рот.

Капли крови потекли с его кулака мне в рот — тёплая, солоноватая, живая.
— Пей, Эйра. Пей, чёрт возьми. Это остановит её.

Я подчинилась. Я не чувствовала ничего, кроме жара внутри и его пальцев у своего лица. Я доверяла. Ему — да. Даже если он рвёт ткань, орёт, злится и бормочет себе под нос проклятия. Даже если он сам трясётся от злости на Рафаила.

Кровь... Я чувствую, как она проникает внутрь, по горлу — горячая, обжигающая, будто в меня вливают чью-то память, боль и ненависть за раз. Глотки даются тяжело — язык не слушается, тело дергается от каждого импульса.

И вдруг всё... замирает. Как будто кто-то резко выдёргивает штекер из сердца.
Нет звуков. Нет боли. Ни чёрта.
Я зависаю в этой тишине, и она давит, как вакуум. Мозг не может обработать — то ли я всё ещё в себе, то ли уже где-то внизу, в пустоте.

Внезапно на меня наваливается дикая, всепоглощающая усталость. Не просто усталость тела — будто душа сдаётся.
Я упираюсь руками в колени Алана. Моё тело всё ещё на нём, как будто мы срослись в этот момент, как две части одного и того же сломанного механизма.
Я откидываю голову, полуоткрытые глаза скользят по экрану — там уже титры, давно, бессмысленно бегущие.
Словно всё происходящее — просто фильм. Или сон.

Но подо мной — не сон.
Алан.

Его тело подо мной напряглось до предела, каждая мышца будто натянутая струна, и вот-вот порвётся. Он дышит резко, хрипло — с таким отчаянием, будто боится выдохнуть слишком сильно и распылиться.
И вдруг — выдох. Глухой, тяжёлый, как выстрел в темноте.
Резкий рывок — и его рука под моей спиной. Он осторожно тянет меня ближе, будто я из стекла, и прижимается ко мне лбом, уткнувшись в солнечное сплетение.

Там, где у меня всё болело.

Его дыхание горячее. Оно вырывается короткими порциями, как у зверя, загнанного в угол, который всё ещё рвётся вперёд.

Он что-то бормочет, тихо, почти шепотом — не разобрать. То ли ругается, то ли молится. Может, и то и другое. Его губы движутся, и я чувствую, как выдох касается моей кожи.
Я вся дрожу — не от страха, а от того, что уже не могу держать себя в руках.

— Что б тебя, — вдруг вырывается из него с хрипом, как рвущийся наружу вулкан, — Рафаил... этот мёртвый внутри ублюдок. Я убью его. Медленно. Так, как он того заслуживает.

Он застывает, будто сдерживает себя из последних сил.
— Ты не представляешь, как мне хочется вырвать это всё из тебя. Забрать. Перетащить в себя. Чтобы ты, чёрт подери, просто... дышала спокойно. Чтобы не сжималась каждый раз, когда тьма шевелится внутри.

Я чувствую, как он судорожно вдыхает, будто делает усилие, чтобы удержать себя от того, чтобы не взорваться прямо здесь. Его рука скользит по моей спине — не мягко, а жадно, как будто он проверяет, всё ли со мной в порядке, и в то же время нуждается в этом прикосновении, чтобы остаться здесь, не сорваться.

Руки мои дрожат. Я чувствую, как ладони, до сих пор упёртые в его колени, медленно сдаются. Как будто пальцы больше не мои — ватные, онемевшие. Я пытаюсь выпрямиться, но всё тело будто сделано из свинца. Даже не из боли — из усталости. Как будто каждая клетка прошла через бойню и теперь просто просит: «Дай упасть».

Я чувствую, как он это замечает. Даже не по движению — по внутреннему щелчку. Он сразу поднимает голову с моей груди, коротко выдыхает, как будто сам всё это время не дышал, и откидывается на спинку дивана.
И тут же — ловит меня. Притягивает к себе.
Грудь к груди. Щека к плечу. Руки мои как плети — сами собой ложатся ему на грудную клетку, будто в мире больше нет ничего, к чему можно было бы прижаться.

Я чувствую, как между нами — его кровь. Уже холодная, чуть липкая. Она оставляет на мне следы — и это, как ни странно, утешает. Эта кровь настоящая.
Живая.
Он — живой.
Я — ещё тут.

Я прижимаюсь к нему лбом, губами, щекой. Дышу в его плечо, ощущаю вкус воздуха и металл. Сердце его всё ещё бьётся. Сильно. Громко. Словно старается переубедить моё собственное, что всё не зря.

— Что теперь? — спрашиваю я хрипло. Даже не вслух — это почти выдох, почти тень вопроса. — Что дальше, Алан?

Он не отвечает сразу. Просто кладёт свою окровавленную ладонь мне на затылок. Не резко, не с силой — уверенно. Так, как будто я вся ещё в пламени, и он — единственный, кто может удержать меня от сгорания.
Пальцы его чуть шевелятся, осторожно гладят по волосам. Он не торопится. Ему не нужно спешить, потому что он уже здесь. Со мной.

— Всё будет, Эйра. — Его голос глухой, низкий. Насыщенный, как мрак после грозы. — Ритуал уже не отвернёшь. Мы почти у порога.
Он замолкает на мгновение, будто решает, стоит ли говорить больше. А потом, чуть сильнее сжав мою макушку, добавляет:

— Когда придёт момент... ты поймёшь, что делать.
Он хмыкает, будто самому себе не верит, что вообще пускается в такие признания.
— И я... сдохну, но не дам им сломать тебя.

Я чувствую, как его сердце под моей грудью бьётся чуть быстрее. Как он чуть глубже вдыхает. Как будто сдерживает всё то, что хочет прорваться наружу: страх, ярость, нежность, беспомощность. Всё, что Алан бы никогда не показал — кроме той, кого выбрал защищать.

— Пока ты у меня в руках, — почти рычит он сквозь зубы, — этот мир может гореть.

И мне не нужно больше.
Я просто остаюсь. На нём. С ним.

Его грудь под моей — горячая, но всё ещё в порезах. Шрамы не успели затянуться, а новые — всё ещё открыты. Кровь проступает медленно, будто лень ей, будто даже она чувствует — сейчас не до неё.

Моя грудь тоже в этой крови. В его. Она на коже, на ребрах, на ключицах. На мне. На нас. И почему-то это не пугает. Это... будто пометка. Связь. Не убрать. Не смыть.

Я смотрю в его лицо. Он не двигается. Только наблюдает. Так, будто я — что-то древнее, дикое, чуждое, но нужное. Глаза тёмные, синие, в них нет голода — есть контроль. Но я вижу, как сжимается его челюсть. Как пальцы на моих бёдрах чуть вонзаются в кожу. Он держит себя. Пока.

— Так много крови, — говорю я, чуть касаясь его груди. — Слишком много.

— Плевать, — отвечает он коротко, почти рычит. И смотрит мне в глаза. — Хочешь остановиться — остановись сейчас. Дальше — ты не сможешь меня остановить.

Я улыбаюсь. Не потому что хочу. Потому что внутри — уже всё решено.

— Останавливать тебя? Я собираюсь идти дальше.

Он слабо хмыкает. Губы чуть приподнимаются, будто он даже горд этим. Или боится. Или и то, и другое. Алан бы сказал — «проклятая девчонка». Но молчит.

Я наклоняюсь к нему — и прижимаюсь губами к шрамам на груди. К каждому. Медленно. С осторожной яростью. Как будто я прошу у его боли прощения, прежде чем украсть то, что мне нужно.

Он чуть вскидывается подо мной — едва заметно. Но я чувствую это.

Двигаюсь.

Тело моё будто знает, что делать. Не быстро, не резко. Я будто исследую его заново. И он позволяет. Но и не просто так — каждый его вдох напряжённый, будто он держит себя изнутри цепями.

— Ты... — выдыхает он, — стала другой.

— Я просто... проснулась, — отвечаю я и скольжу вниз, проводя ногтями по его животу.

Он резко вдыхает, и руки его сжимаются на моих бёдрах.

— Осторожней, Эйра, — шепчет он, — я на пределе.

— Я на это и надеялась..

Он подхватывает меня так легко, будто я — не тело, а дыхание. Рывок — и я уже лежу на диване, а он нависает сверху, весь из напряжения, жара и непрошеной нежности.

Глаза его — небо перед бурей. Темные, тяжёлые, будто если он сейчас отпустит хоть одну эмоцию — прорвёт всё.

Он не даёт мне ни секунды на сомнения. Губы его находят мои. Сначала просто — в поцелуе. Потом — глубже, резче. Пальцы скользят по моей коже, забираются под остатки одежды, и она исчезает, будто испаряется. Он помогает мне раздеться — медленно, но без остановок. Так, словно делает это в тысячный раз, но с таким вниманием, будто это последняя возможность прикасаться ко мне.

Он раздевается сам. Без лишней суеты. Просто убирает всё, что мешает. И ни на секунду не отрывает взгляда. Не от губ. Не от шеи. Не от груди, всё ещё в его крови.

А его руки...

Блуждают. Изучают. Пальцы легко касаются бедра, скользят по животу, задерживаются на внутренней стороне бёдер. Он будто рисует на мне огонь, и я не выдерживаю — тянусь к нему, вцепляюсь ногтями в его плечи, дышу чаще, громче, почти хнычу от ожидания.

— Алан, — вырывается у меня. Он поднимает на меня взгляд — и в нём всё: голод, нежность, ревность, темнота.

— Терпение, — шепчет он.

Он наклоняется и целует мою грудь — медленно, глубоко, как будто метит. Слегка прикусывает кожу, от чего я вздрагиваю и выгибаюсь ему навстречу. Руки его крепко держат меня за талию, не давая ускользнуть, но и не подавляя. Он ведёт, а я — отзываюсь.

— Ты такая горячая, — почти выдыхает он мне в ухо.  — Не знал, что можно чувствовать так сильно.

И в этот момент он входит в меня. Медленно. Без спешки. Как будто погружается в мой мир, в мою душу, в самую суть.

Я не сдерживаюсь. Звук срывается с губ, и он слабо усмехается.

— Вот же... — шепчет.

Движения его сначала размеренные, будто он хочет, чтобы я растворилась в каждом. Но потом темп меняется. Становится быстрее. Глубже. Жестче. Страсть сметает всё. Мы больше не просто двое. Мы — пламя, сплетённое из боли, желания, тоски и надежды.

Он двигается, и каждый его толчок — как клятва. Как будто он вбивает в меня обещание: "я с тобой до конца". Он прижимается ко мне, проводит губами по моему лбу, щеке, губам, грудной клетке. Его сердце бьётся рядом, и я уже не знаю, где моё, а где его.

Алан замирает внутри меня на одно краткое мгновение, будто пытается продлить его, удержать нас в этом огненном сейчас. Его лоб опирается о мой, дыхание сбито, губы едва касаются моих — не целуют, нет. Он просто дышит мной.

Я чувствую, как он держит меня всем телом, всем весом, всей своей душой. Он будто окружает меня собой. Накрывает. Прячет от всего мира.

— Чёрт, Эйра... — Его губы находят мою шею, оставляют там следы — поцелуи, укусы, метки, будто он меченый зверь, потерявший путь, но нашедший дом.

Он срывается. Целует меня везде — грубо, жадно, будто каждое прикосновение должно доказать, что он жив, что я с ним, что это не сон. Его ладони блуждают по моему телу, словно боятся что-то упустить — ключицу, живот, грудь, лицо.

И когда я выгибаюсь под ним, он застывает на секунду. Просто смотрит. Прожигает взглядом до самой сути.

Алан накрывает мой рот своим, когда из меня вырывается вскрик. Гасит звук. Поглощает его, будто всё, что я чувствую — его собственная боль. Его собственная любовь.

И он движется. Быстрее, сильнее, рвано. Будто весь мир рушится за окнами, а он старается выстроить новый — из нас двоих. Только нас.

Мои руки на его спине. Я чувствую каждый напряжённый мускул. Каждую вибрацию под кожей. Я прижимаюсь к нему, как будто сращиваюсь. И он отзывается — телом, губами, каждым толчком.

И вдруг — он замирает. Глубоко, до самой души. Внутри меня.

Губы прижаты к моей щеке. Дыхание срывается. И он тихо, почти хрипло произносит:

— Ты моя. И если он попробует забрать тебя — я сожгу этот грёбаный мир.

Мы долго молчим, не отрываясь друг от друга. Наши тела ещё связаны, сердца стучат в одном ритме — тяжёлом, пульсирующем. Моя ладонь всё ещё лежит у него на шее, чувствует дрожь под кожей. Его пальцы — горячие, упрямые — гладят мою спину, словно в первый раз, словно запоминают.

Он не отводит взгляда. Не пытается скрыть ничего. Только смотрит, как будто ищет в моих глазах ответ на вопрос, который боится задать вслух. В нём нет притворства — только настоящая, жгучая тишина между нами. Тишина, которая громче любых слов.

А потом — он тихо выдыхает. Его грудь всё ещё тяжело поднимается, но уже спокойнее. Он смеётся — низко, коротко, как будто сам не ожидал, что может. Не насмешливо. Нет. Скорее... с облегчением. С горечью. С чем-то, что прячется в углу его души и редко выходит наружу.

Он чуть качает головой, будто удивлён самим фактом того, что мы здесь. Что я — с ним. Что он — со мной.

Потом — легко, почти нежно, наклоняется и целует меня. Его губы — не требовательные. Не голодные. Просто... настоящие. Как дыхание перед сном. Как последняя искра перед тем, как наступит ночь.

— С тобой всё иначе, Эйра, — шепчет он, не отрываясь от моих губ.

Я чувствую, как он говорит это не для красоты. Не потому что так надо. А потому что не может иначе.

Он касается моего лица кончиками пальцев, как будто я — пепел после пожара. Он весь — в этом движении. Такой сильный, и такой уязвимый одновременно. Как будто, если я исчезну, он просто рухнет, не найдя в себе сил дальше сражаться.

И я верю ему. Чёрт, как же я ему верю.