Клан

Sleeping At Last — "Saturn"

Мы с Аланом снова вернулись в город.

За двести лет он изменился до неузнаваемости — вырос, вытянулся вверх, покрылся стеклом, металлом и сеткой скоростных дорог. Люди здесь стали другими. Поспешнее. Холоднее. Суета теперь витает в воздухе, как смог.

Но я всё равно узнала его.
Мой город.
Тот самый, где всё началось.

Мы бывали здесь нечасто. Не так часто, как хотелось бы. Но каждый раз, возвращаясь, я чувствовала, будто ступаю в собственную память, в собственные следы.

Теперь я стою у его могилы.

Мрамор выцвел, надпись чуть осыпалась, но я знала её даже с закрытыми глазами.
Томас Арден. Тот, кто выбрал свободу.
И я знала — он действительно её выбрал. И остался верен себе до самого конца.

Я опустила на плиту большой букет. Тёмно-красные пионы — его любимые. Он когда-то шутил, что они пахнут, как древние книги и капля чернил. А я просто знала, что он бы улыбнулся, увидев их здесь.

Рядом — могилы его деда. Прадеда. Его отца, сына, внука.

Он так и не уехал отсюда. Хотя хотел. Мы тогда стояли среди выжженного леса, и он говорил, что хочет начать новую жизнь. Свободную. Свежую.
Но остался. Не мог уехать.
Он был якорем, Том. Он держался за этот город — не за камни, а за истории.
За нас.

Сначала он просто хранил книги. А потом начал писать.
Много. Увлечённо.
Он рассказывал людям то, что пережил сам — пряча правду за вымышленными именами и лукавыми поворотами.
Город называл его сказочником.
А мы знали: он был хроникёром.
Он был свидетелем.
Он был памятью.

Сейчас его библиотека стала городской гордостью.
Люди приезжают за вдохновением, за атмосферой, за его голосом — теперь уже только записанным. Там всё ещё хранят его старую чашку с обломанным краем. Его очки. Его кресло.
И всё равно, заходя туда, ощущаешь, будто он просто вышел ненадолго.

Я опустилась на колени, провела пальцами по камню.

– Ты остался. Я — нет. Но мы оба сделали выбор, верно?

Позади меня — лёгкие шаги. Я не оборачиваюсь. Я и так знаю — Алан стоит там, чуть поодаль, позволяя мне говорить с мёртвым.

Я снова провела взглядом по ряду могил.

И знала... его помнят.
Не потому, что так принято.
А потому, что он стал легендой.
Люди, его потомки, приходят сюда не из долга, а из любви.
Они оставляют живые цветы. Они говорят с ним. Они ухаживают за этой землёй так, будто это не пепел, а дом.

– Ты победил, Том, – тихо шепчу я. – Ты не стал бессмертным, но ты остался навсегда.

Мой голос дрогнул.

И в этот момент рядом оказался Алан. Не громко. Без слов.
Он просто встал рядом и обнял меня за плечи.
Его рука — тёплая, крепкая, живая.
И этот простой жест сказал мне больше, чем любое прощание.

— Когда умирают герои, — произнес он, глядя на могилу, — появляются легенды.
— А когда умирают легенды? — тихо спросила я.
— Тогда остаёмся мы. Чтобы помнить.

Я прижалась к нему.

Мы шли медленно.
Между плит, среди старых деревьев, где ветер еле шелестел листвой, и птицы давно уже не пели.

Я держала его руку — всё так же, как много лет назад. И всё так же чувствовала, как его пальцы крепко обвивают мои.
Алан нёс букет для Маргарет во второй руке, придерживая его бережно, почти с благоговением.
Тот самый Алан.
Мой.

Такой же внимательный, спокойный, надёжный. За двести лет — ни единой трещины. Ни единого шороха сомнения в его взгляде.

Он никогда не колебался.
И я никогда не могла представить рядом кого-то другого. Потому что, даже если я и захотела бы — любить сильнее, больше, глубже...
Я бы не смогла.

Любовь к нему была вечной не потому, что я стала бессмертной. А потому что она изначально родилась вечной. Просто я тогда этого ещё не понимала.

— Она бы закатила глаза, — сказала я, подходя ближе. — Сказала бы, что цветы не пахнут, и лучше бы мы привезли пирог с ревенем.

Алан усмехнулся.

— Я принес бы пирог, — сказал он, опускаясь на колено, — но ты бы съела его по дороге.

— Это правда, — я улыбнулась, — но только если бы он был тёплый.

Он аккуратно положил букет на плиту.
Маргарет.
Та, что была голосом здравого смысла. Та, что была бесконечно упряма, сильна и удивительно человечна.
Она ушла... не героиней.
Она ушла — собой.
И от этого её образ стал ещё ближе.

Могила была чистая. Как и всегда, когда мы уезжали.
Но всё равно — осенние листья, пыль, ветки.
Здесь давно уже некому убираться.

А мы всё приезжали. Время от времени.
Чтобы вспомнить.
Чтобы выговориться.
Чтобы остаться рядом хотя бы на пару минут.

Я наклонилась и осторожно собрала листья у плиты. Протёрла камень подолом пальто.
Алан молча помогал — вынимал из внутреннего кармана салфетку, тёр, приглаживал траву, поправлял букеты.
Он делал это с такой мягкостью, с такой глубокой теплотой, будто у камня спит кто-то живой.

— Она бы нами гордилась, — сказала я, — наверное. Может быть. Либо обозвала бы идиотами с синдромом спасителя и сказала бы: «Дожили, бессмертные, а сами без мозгов».

Алан хмыкнул.

— Да, она бы так и сказала. А потом сварила бы чай и велела заткнуться.

— И напекла бы печенье. Даже если сказала бы, что не будет. Потому что всё равно заботилась, даже когда злилась.

— Особенно когда злилась, — он кивнул.

Я села рядом, облокотившись на край плиты.
Просто посидеть. Просто помолчать. Просто побыть.

Алан присел рядом. Его плечо коснулось моего.
Тихо. Тепло. Настояще.
Он не говорил лишнего. Не надо было.
Он просто смотрел на могилу, потом — на меня.
В его взгляде была любовь, которую он даже не пытался прятать. Потому что незачем.

— Спасибо, — прошептала я.
— За что? — он повернул голову.
— За то, что ты всё ещё держишь мою руку. Через столько времени. Через всё это.
— Я ведь пообещал.
— Да.
— А я слово держу, — он чуть усмехнулся. — Особенно если мне за это достаётся твой взгляд. Такой, как сейчас.

Я почувствовала, как сердце дрогнуло.

Любовь.
Она — в мелочах.
В этих словах. В его голосе. В том, как он убирает листья с могилки Маргарет, потому что знал, что я бы сделала это сама, если бы он не опередил.

Я посмотрела на него.

И снова — как впервые.

— Знаешь, — сказала я, глядя на небо, — а ведь всё-таки стоит жить долго. Если рядом с тобой — кто-то, кто всё это делает осмысленным.

Он чуть наклонился, коснулся губами моей щеки.

— Тогда будем жить, Эйра. Пока всё это не превратится в сказку, которую расскажут о нас.
— Сказку, в которую никто не поверит, — добавила я.

А он усмехнулся.

— Пусть не верят.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо выцветшими тонами — от персика до пепла.
Мы с Аланом вышли с кладбища, и я невольно обернулась.
Задержала взгляд.

Каменные плиты, застывшие тени деревьев, оградки, увитые плющом.
Место, где спят те, кого я любила.
Место, где не было ни страха, ни боли — только тишина.

«Может быть, когда-нибудь...» — подумалось мне.
Может быть, в какой-нибудь другой жизни мы снова встретимся. Все вместе.
Маргарет, Том, я, Алан.
Просто... в других телах. В других историях.
Нужно только подождать.

Я опустила взгляд, и уголки губ потянулись в тёплую, щемящую улыбку.

— Всё в порядке? — спросил Алан, чуть склонив голову.
Голос мягкий. Как шелест листвы, как воспоминание.

— Да, — ответила я. — Просто... захотелось запомнить.

Он сжал мою руку чуть крепче. Не спрашивал, что именно. Он знал.

Мы шли по улочкам города.
Не таким, какими они были раньше.

И всё равно каждый раз, когда мы приезжали сюда — я чувствовала эту грусть.
Она жила где-то внутри, сразу после взгляда на надгробия.
Грусть не от того, что их больше нет.
А от того, что без них город уже не чувствовался домом.
Только точкой на карте.
Только координатами памяти.

Я знала: пока здесь есть их могилки — я буду приезжать.
Чистить, вспоминать, говорить.
Слушать тишину.

— Помнишь, — вдруг сказал Алан, — как ты когда-то сказала, что город шепчет?

— Да, — я кивнула, — тогда казалось, будто он дышит. Как живое существо.

— А теперь он молчит.

— Устал, наверное, — усмехнулась я. — Или просто понял, что больше ничего говорить не нужно.

Мы свернули на старую улицу.
Когда-то здесь было страшно.
Когда-то — опасно.
А теперь...
Теперь город стал просто городом.

Без лиц. Без тайны. Без той вибрации, от которой по коже шли мурашки.

— Рафаил... — пробормотала я невольно, глядя вперёд.
— Что? — Алан слегка повернул голову.

— Дом его. Его больше нет.

На том месте, где раньше стояло тёмное готическое здание, теперь был аккуратный светлый особняк с балконом, резными перилами и клумбами у входа.
Из окна слышался смех ребёнка.

— Живут, — сказала я. — Кто-то живёт. Кто-то растит детей. Кто-то счастливо пьёт чай на веранде, не зная, что здесь когда-то стояло... нечто совсем другое.

— И слава Богу, — тихо ответил Алан.

Я кивнула.
Но в груди всё равно что-то кольнуло.

Рафаил.
Столетия.
Бессмертие.
Сила, власть, страх.

И — ничто.
Пустота.
Никто не помнит его. Никто не оставляет цветы. Никто не выговаривает его имя, боясь спутать ударение.
Он исчез.

А Том...

Том жил восемьдесят лет.
Он не был бессмертным. Не умел читать мысли, не владел магией.
Но остался.
В книгах. В потомках. В людях, которые всё ещё смеются, вспоминая его байки.
Он остался в нас.
Он остался в городе.

И я вдруг поняла: бессмертие — не в телах.
Бессмертие — в памяти.

— Ты грустишь, — сказал Алан.

— Нет, — я покачала головой. — Я просто чувствую.

Я украдкой посмотрела на него сбоку.
Его лицо... Всё такое же. Иное, но родное.
Белые-белые волосы, небрежно убранные назад. Сильная линия скул. Губы, в которых всегда пряталась едва уловимая полуулыбка. И эти глаза... Глубокие, внимательные, спокойные.
В них не было больше той тени одиночества, которую я помнила в самом начале.
Теперь там была я.

— Куда хочешь на этот раз? — вдруг спросил он, не глядя, будто просто дышал этим вопросом.

Я чуть вздрогнула.
На этот раз?

Мир стал для нас шире, чем был когда-либо. Мы жили на всех континентах, спали в горах, встречали рассветы в пустынях, пили вино на крышах старых домов в городах, которые даже не успели попасть в путеводители. Мы уезжали и возвращались. Мы искали, что можно снова называть домом. И каждый раз называли им друг друга.

Я задумалась на мгновение, потом подняла голову и улыбнулась:

— Хочу вернуться в Испанию. В то самое место. Помнишь?

Алан посмотрел на меня и кивнул. Конечно, он помнил.
Оливковые рощи, запах моря, вечерние рынки, жара, от которой прятались в белых домиках с толстыми стенами.
И тот домик — с внутренним двориком и глиняными горшками, где время будто замедлялось. Где я когда-то смеялась, сидя босиком на плитке, а он приносил холодные апельсины и смеялся вместе со мной.

— Хороший выбор, — сказал он.

Я остановилась. Он остановился рядом.
Я развернулась к нему, смотрела прямо, как будто боялась, что если моргну — он исчезнет.

И пока я смотрю на это лицо, которое люблю, пока он стоит рядом — мир можно начинать заново. Снова. И снова.

И это была не бессмертие.
Это была жизнь.
Настоящая. Живая. Идущая вперёд.

Мы пошли дальше, и солнце окончательно скрылось за горизонтом.
Но нам не нужно было больше света.
Мы и так нашли друг друга во тьме.