Клан

— Алан, почему вы в крови?! — возглас Маргарет, неожиданно резкий и надтреснутый от испуга, раздался, едва мы оказались в доме.

Я всё ещё не могла до конца отдышаться. Пространство, только что бурлившее энергией и болью, сместилось в уютную, чуть пыльную, но родную обстановку. Воздух пах старой бумагой, мятой кожей кресел и чаем с ромашкой. Всё казалось почти нормальным... если бы не я в бюстгальтере и шортах, и Алан, покрытый собственной кровью, будто вышедший из мясной лавки, а не магического ритуала.

Алан ухмыльнулся, не спеша застёгивать рубашку. Кровь уже начала засыхать, тянулась по шее до ключиц. Его лицо сияло усталой, но удовлетворённой мимикой — как у парня, который только что отыграл концерт перед тысячной аудиторией и всё ещё чувствует эхо аплодисментов.

— Потому что, дорогая Маргарет, — медленно, с ленцой произнёс он, — ты до сих пор не научилась предугадывать мои действия. Рафаил, конечно, к этому привык. Но ты... — он сделал театральную паузу и ткнул в неё пальцем, — всё ещё ведёшь счёт по старым правилам. А я уже давно вышел за поле.

— Ты выглядишь как человек, который вышел из бойни, а не из поля, — пробурчала Маргарет, подбирая плед со стула и накидывая его на мои плечи. — И не смей снова тащить эту девочку в такие ритуалы, пока я не дам на это письменного разрешения. Я серьёзно, Алан.

— Запомню, мадам, — хмыкнул он, отдавая ей воображаемую честь и неспешно направляясь вглубь дома.

Я, всё ещё дрожа от пережитого, сжала плед на себе и на секунду прикрыла глаза. Но на губах всё равно осталась лёгкая тень улыбки. Потому что, несмотря ни на что, мне нравилось это чувство — быть рядом с ним, в эпицентре магического безумия. И хотя сердце до сих пор било тревогу... я знала: я бы всё повторила.

— ...и если ты, Алан, ещё хоть раз притащишь её в такое состояние, я тебя лично... — голос Маргарет эхом следовал за мной по коридору, но я не слушала. Точнее, слушала, но будто сквозь ватное облако. В её тираде звучала не просто ярость — впервые за всё время в голосе этой железной женщины проскальзывал страх. Настоящий, панический страх.

И меня это почему-то заставило улыбнуться. Удивительно — но Маргарет, эта ходячая крепость, действительно волновалась за меня. Меня, чёрт возьми.

Я вошла в ванную, даже не постучав, и тут же остановилась.

Он был там.

Алан стоял, облокотившись одной рукой о край раковины. Вторая — медленно черпала воду из крана и водила по коже. Капли темнели, стекая по телу и оставляя за собой бледные следы между порезами. Он выглядел как античный воин после битвы, покрытый символами и кровью, с усталой тенью на лице.

Я чуть замялась в дверях. А он даже не обернулся.

— Тебя не учили стучаться? — лениво бросил он, голос чуть хриплый от усталости. Но в нём не было злости. Только лёгкая насмешка.

— А тебя — закрывать двери, когда голый? — я фыркнула, проходя вперёд, и сняла плед, кидая его на стиральную машинку. Он не ответил. Только продолжил свои движения.

Я подошла ближе и подставила руки под струю воды, подражая ему. Кровь, давно засохшая, начала размазываться, превращаясь в грязные разводы. Я поднимала руки к плечам, к шее, к ключицам. Где-то щипало, где-то было прохладно. Где-то... казалось, будто я очищаюсь не только физически.

Через зеркало над раковиной я видела его лицо. Оно было задумчивым, почти отстранённым. Он не смотрел на меня — но знал, что я здесь. Он водил пальцами по порезам на груди, медленно, как будто вспоминая, зачем они там. На его губах блуждала тень полуулыбки — и в то же время что-то болезненное затаилось в глазах.

Я поймала себя на том, что просто смотрю. Несколько долгих секунд. Словно зеркало между нами было порталом, в который я подсматривала за кем-то, кем, кажется, не имела права восхищаться. Но всё равно смотрела.

Он вдруг поднял глаза, и наши взгляды пересеклись в отражении.

Никаких слов.

Но весь воздух между нами как будто сделался теплее.

Алан неожиданно улыбнулся. Не широко, а будто про себя — тихо, искоса, как будто только что вспомнил что-то забавное. Он опустил взгляд на свой живот, провёл рукой по коже, вытирая кровавые разводы, как будто его тело — холст, с которого смывают старую, слишком личную картину.

Я продолжала наблюдать за ним через зеркало, едва заметно хмурясь. Слова сорвались с губ как-то неосознанно, раньше, чем я успела их обдумать:

— Я вообще... должна тебя поблагодарить за ритуал?

Он чуть замедлил движение. Поднял глаза. Не в лицо — в зеркало, на отражение, на мои глаза. А потом, не отрывая взгляда, обернулся. Медленно, спокойно, но с какой-то дьявольской небрежностью.

— Ты уже поблагодарила. — Его голос был низким, мягким, и в нём затаилась почти ласковая насмешка. — Поцелуем.

Я уже почти открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, съехать с темы, выдать что-то колкое, но он меня опередил.

— Хочешь... повторить? — Не вопрос. И не совсем утверждение. Где-то между. С налётом флирта, с оттенком вызова, с тенью желания, которое он не собирался прятать.

Я сначала моргнула. А потом, хихикнув, прикрыла лицо ладонью, чуть опустив голову. Улыбка сама расползалась по лицу.

— Придурок, — шепчу и толкаю его локтем в бок. Он играет на грани. И, чёрт побери, делает это восхитительно.

Он не отходит. Не делает шаг назад. Только смотрит на меня, будто изучает реакцию — жадно, но без нажима.

А потом, почти мечтательно, говорит:

— Устроим ночной пикник? В саду. Без всяких ритуалов, крови и ножей. — Он делает акцент на каждом слове, поднимая бровь. — Я, конечно, не чувствую голода... но под ночным небом я чертовски хочу чего-нибудь вкусного.

Я только рассмеялась, всё ещё стоя перед раковиной, с мокрыми руками и сердцем, которое стучало слишком громко для обычного вечера.

— Скажи ещё, что ты романтик.

— Только когда из меня не хлещет кровь, — усмехается он и протягивает мне полотенце.

— Ну, идея с пикником мне нравится, — говорю я, откладывая полотенце. — Но тебе сначала надо залечить свои... хм, художественные эксперименты.

Мой взгляд скользит по его телу — по порезам, ещё влажным от воды, по бледной коже, где кровь уже подсохла, оставив бордовые следы. Некоторые раны всё ещё алели. Нехорошо это.

Алан лишь коротко фыркает, будто я сказала что-то наивное.

— Сам справлюсь. — Он отмахивается легко, но с оттенком ленивой грации. — Хотя, если ты хочешь приложить руки — не остановлю.

Я молча закатываю глаза и цокаю языком, потому что флирт с него просто льётся — как дождь с крыши. И не остановить.

— Ты неисправим.

— Именно поэтому меня и любят, — ухмыляется он.

Он наконец отступает на шаг, вздыхает — почти театрально — и кивает на дверь:

— Пока мы соберём еду и подготовим сад, всё уже успеет зажить. Обещаю не умирать до следующего обряда.

Я качаю головой и ухожу к выходу, но уже на пороге замираю. Поворачиваюсь через плечо. Алан смотрит на меня в отражение зеркала — лениво, но с каким-то вниманием, которое всегда заставляет сердце стучать не в такт.

— Может... возьмём с собой Маргарет? — спрашиваю я, будто невзначай.

Он слегка приподнимает бровь, как будто это действительно не входило в его планы. На секунду замирает. В этой паузе я чувствую: да, он рассчитывал, что мы будем вдвоём. И только вдвоём.

Но он не высказывает ни слова против. Лишь спокойно кивает:

— Если хочешь — почему бы и нет.

Я улыбаюсь — коротко, тепло. И закрываю за собой дверь, оставляя его в свете зеркала, где по-прежнему отражаются его глаза — уставшие, глубокие и с той самой искрой, которую я начинаю распознавать всё чаще.

Я уже держу руку на дверной ручке, как вдруг ощущаю за спиной движение. Аллан подходит вплотную, чуть наклоняется, обдавая меня тёплым дыханием. Его рука ложится на мой бок — лениво, вроде бы небрежно, но от этого по спине пробегает ток.

— Эйра, — говорит он тихо, почти шепчет. — Ты точно не хочешь остаться тут со мной ещё пару минут?

Я улыбаюсь — чуть-чуть, еле заметно. И не поворачиваясь, отвечаю:

— А ты точно не хочешь, чтобы я ушла и начала готовить что-то съедобное?

Он хмыкает, его пальцы скользят по моей талии, как будто невзначай. Его голос становится чуть ниже, с тем самым бархатом, от которого у меня чуть щекочет за ушами:

— Еда, конечно, хороша. Но сейчас ты выглядишь вкуснее.

Я в ответ смеюсь — мягко, искренне. Открываю дверь и выскальзываю в коридор, оставляя за собой шлейф запаха мыла, крови и чего-то... нашего.

— Подожди на улице, соблазнитель, — кидаю я через плечо, — и разожги там атмосферу.

— Только если ты принесёшь свечи, — отвечает он. — И не забудь вкусняшки.

— Маргарет! — зову я, выходя на кухню. — Пойдёмте с нами в сад. Устроим себе ужин под звёздами.

— Ужин? — Маргарет выглядывает из комнаты, будто сомневаясь, что это не галлюцинация. — После того, как вы пришли с лицами будто только что рвали демона пополам?

— Алан, по сути, так и выглядел, — хмыкнула я и подмигнула. — Но он обещал не жертвовать мной ближайшие сутки, так что пользуемся шансом.

Пока Маргарет фыркает, я захожу в свою комнату и хватаю пригоршню свечей — ароматные, разные по форме, но создающие мягкое, тёплое свечение. Хочу, чтобы вечер был... каким-то особенным. Хочу, чтобы после всего — впервые за долгое время — стало уютно.

Когда я возвращаюсь на кухню, Маргарет уже вынимает из холодильника какие-то закуски и бутылку вина.

— О, вы серьёзно к делу подошли, — говорю я.

— Кто знает, что ещё вы там устроите, — пробормотала она. — Хоть что-то должно быть стабильным.

Мы вместе начинаем собирать всё нужное. Плед, фрукты, печенье, сыр, пара крошечных баночек с мёдом, даже термос с тёплым чаем. Когда Алан выходит в сад и начинает раскладывать плед под яблоней, я замечаю, как он украдкой на меня смотрит — не как мужчина, а как тот, кто всё ещё не верит, что это происходит. Как будто этот момент он тоже чувствует, как нечто важное.

Пока он возится с подушками и свечами, я остаюсь на кухне с Маргарет. Она молча нарезает сыр ножом, потом вдруг замирает, не глядя на меня.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она спокойно. Слишком спокойно.

Вопрос звучит будто бы невинно. Но в нём что-то есть. Как будто она не спрашивает про самочувствие. Как будто её волнует что-то глубже.

Я чувствую странную дрожь внутри — как лёгкий отголосок того, что случилось во время ритуала. Не боль, не страх. А будто бы внутри меня кто-то... двинулся. Размялся. Или проснулся.

— Не знаю, — говорю я медленно. — Будто бы всё... по-другому. Но я не могу объяснить, как.

Маргарет молчит, бросает на меня взгляд, в котором слишком много понимания, чтобы это было просто "всё пройдёт". Но не спрашивает больше. Просто кивает и берёт плед.

— Пошли, пока наш демон не утащил весь сыр.

Мы выходим в ночь — с огоньками свечей, с лёгким смехом и с ощущением, будто всё только начинается.

Ночь была неожиданно тёплой. Будто сама погода решила нам подыграть — после всех этих разрезов, крови и почти апокалиптической драмы в воздухе. Всё стихло, стало мягче, будто выдохнуло.

Мы разложили плед прямо на траве. Свечки, которые я утащила из своей комнаты, горели ровно, отдавая тонкий, почти ванильный аромат. Маргарет уже сидела, скрестив ноги, потягивая чай... из бокала, конечно же. Ну, стиль она не теряла. Алан... он лежал на боку, подложив одну руку под голову. И вот что я скажу — он наконец переоделся. Без крови. Без резаных участков кожи. Просто в чёрной рубашке, расстёгнутой на пару верхних пуговиц, и тёмных штанах. И выглядел... чертовски хорошо. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Я сама устроилась на животе между ними, передо мной лежали сыр, мед, немного фруктов. Всё простое, но в этот момент — вкуснее не придумаешь. Я макнула кусочек сыра в мед и, чуть пожевывая, повернулась к Маргарет:

— Слушайте... а как вы познакомились?

Она замерла. Взгляд её скользнул к Алану. Он, не оборачиваясь, слегка кивнул. И она вдруг фыркнула, рассмеялась — каким-то таким лёгким смехом, как будто вспомнила школьную глупость.

— Господи, как давно это было, — сказала она, отставляя бокал. — Я тогда была просто глупая девчонка. Любопытная до безумия. И да, в какой-то момент — влюбилась в него.

Она кивнула на Алана, и я чуть удивлённо перевела взгляд с неё на него.

— Он был... другим. Всё время с этим взглядом, будто в его голове библиотека на тысячу томов и ни одной эмоции. Я думала, он — загадочный и недоступный. Ну, классика. А он видел во мне только сестру. Я это осознала, знаешь, не сразу. А потом — хохотала. Потому что, ну правда, на что я рассчитывала?

— Всё ещё хохочешь, — пробормотал Алан, не открывая глаз, но уголки его губ тронула ленивaя усмешка.

— Потому что это было мило и наивно, — фыркнула она. — А он... он уже тогда был бессмертным. Его интересовали ритуалы, проклятия, закрытые склепы и забытые языки. Я же — просто была рядом.

Я чувствовала, как история потихоньку разворачивается передо мной, как клубок.

— А потом он предложил мне... быть летописцем. Наблюдателем. Той, кто будет записывать происходящее. Чтобы осталась память.

— Потрясающая перспектива, — хмыкнула я. — И вы пошли на это?

— Я думала, это будет романтично, — пожала плечами Маргарет. — А потом всё пошло не так. Я почти ничего не помню с того момента, как начался ритуал. Всё расплылось. Как будто кто-то щёлкнул тумблер — и тьма. Я потеряла сознание.

Я смотрела на неё — и вдруг почувствовала что-то странное. Словно от её слов внутри меня начало шевелиться что-то давнее. Нечто спящее. Нечто, о чём я пока не знала, но оно уже дышало.

— Когда очнулась... — продолжила она, — всё было по-другому. Я сразу поняла — я изменилась. Я начала видеть сны. Видения. Будущее. Словно кто-то вкрутил мне в голову антенну. А потом — я стала замечать, что почти не старею.

Я не знала, что ответить. Я просто смотрела. А Алан, лежащий рядом, медленно перевёл на меня взгляд. Его глаза были внимательными, как будто он что-то проверял. Оценивая. Но молчал.

— И, как бы странно это ни звучало, — сказала Маргарет, снова взяв бокал, — я ни о чём не жалею. Потому что это моя история. Это мой путь. И я была частью чего-то... огромного. Хоть и чертовски страшного.

Я опустила подбородок на скрещённые руки и тихо выдохнула. Где-то в груди у меня всё ещё ворочалась та самая сила, о которой я ничего не знала. Но она уже чувствовала себя как дома.

Я слушала Маргарет, будто сказку перед сном. Всё в ней было слишком неправдоподобным... и в то же время странно знакомым. Не пугало. Не настораживало. Не вызывало той паники, которая когда-то бы сдавила горло. Наоборот — будто внутри меня что-то шептало: ты уже была здесь. Уже слышала всё это. Уже прожила. И теперь просто вспоминаешь, как листаешь знакомую книгу, только обложка другая.

Я повернулась к Алану. Он снова смотрел в небо. Вся поза — расслабленная, даже лениво-грациозная. Рука всё так же под головой, волосы чуть растрепались. Казался почти обычным... если забыть, что ещё пару часов назад он вскрывал себе кожу ради ритуала.

Я приподнялась на локтях, наклонилась ближе и, чуть улыбнувшись, легонько толкнула его в плечо.

— Неужели Маргарет была недостаточно достойна твоей великой любви? — поддразнила я, специально напуская на голос обиженно-драматичную интонацию.

Он повернул ко мне голову и прищурился. В глазах сверкнула искра — лукавая, теплая, но с оттенком чего-то древнего, как будто я опять ткнула палкой в бездну, которая вполне может улыбнуться... и съесть.

— Она была слишком достойна, — спокойно ответил он, и голос у него был совсем другим. Глубже, тише. — Именно поэтому я не посмел.

Маргарет рассмеялась, чуть смущённо, но без обиды. Было видно, что сейчас между ними — настоящая привязанность. Почти родственная. Но в этом смехе всё равно проскальзывало что-то тёплое. Что-то, что, наверное, не умирает даже через сотни лет.

— Не посмел, — пробормотала она, качая головой. — Да просто ты был весь в своих рунах и ритуалах, а я тебя звала на танцы. Два разных мира.

Алан вздохнул, и на этот раз в его лице скользнула тень чего-то, что можно было бы назвать сожалением... если бы он позволил себе сожалеть.

Я снова опустилась на плед, подложив руки под подбородок. Лицо грел мягкий свет свечей. Я чувствовала себя... частью чего-то. Целой, как будто склеенная после долгой трещины.

— Всё равно, — пробормотала я, почти себе, — это всё звучит как из книги. Но, знаешь... уже не кажется чужим.

И я сама не знала — о Маргарет ли я говорю, или о себе.

Я немного помолчала. Прокрутила всё в голове. И, наверное, не смогла сдержаться. Просто выпалила:

— А Рафаил? — я повернула голову к Маргарет, — Вы на его стороне? Или... вы играете в двойную игру?

Словно кто-то выдернул иголку, на которой держался весь уют этого вечера.

Смех на её губах замер. Вся живость на лице потускнела, как будто я нечаянно смахнула рукой свечу. Она посмотрела не на меня — на Алана. Он не пошевелился, не отреагировал. Только пальцы у него чуть замкнулись в кулак, а взгляд всё так же был направлен куда-то вглубь тьмы.

— Этот вопрос, милая, — сказала Маргарет медленно, почти прошептав, — всегда заставляет меня думать дольше, чем я хочу.

Она чуть подалась вперёд, обняв колени, и её голос стал ниже:

— Я долго верила, что Рафаил — тот, кто держит свет. Что он спасёт нас всех. Что если кто и выберется из этой бесконечной петли, то он. Я оберегала его... направляла. Помогала ему. Потому что... — она сделала короткую паузу и чуть улыбнулась, безрадостно, — потому что я видела в нём того, кем он хотел быть. А не того, кем он стал.

Я почувствовала, как внутри у меня медленно скручивается тугой узел.

— А потом?.. — спросила я тихо.

Маргарет покачала головой.

— А потом я увидела... что даже свет, если слишком долго держать его в замкнутом пространстве, может выжечь всё вокруг. И теперь... — её глаза нашли мои. — Теперь я просто стараюсь понять, где правда. Не в том, что вижу, а в том, что чувствую.

Она посмотрела в сторону, туда, где сидел Алан, и добавила:

— Иногда истина не с тем, кто светлей. А с тем, кто темноту несёт честно.

Я перевернулась на спину, глядя в ночное небо, усыпанное звёздами, будто кто-то рассыпал по нему сверкающую пыль.

Я нахмурилась. Подняла голову, уставившись на неё поверх своего локтя.

— Но разве... разве вы сейчас говорите о Рафаиле? — мой голос был мягким, как шелест травы под телом. — Он ведь... не светлее Алана. Ни по взгляду, ни по поступкам. Его мотивы... ну, мягко говоря, далеки от «правильных».

Маргарет чуть улыбнулась. Но не той широкой, тёплой улыбкой, к которой я привыкла — а уставшей, наполненной воспоминаниями, которые болят, даже если их не касаться.

— Свет — это не про правильность, Эйра, — произнесла она тихо, — а про то, как на тебя смотрят. Рафаил... всегда умел быть тем, в кого верят. В ком ищут опору. Он — символ. И это страшно, когда символ начинает трескаться.

Она слегка опустила голову, перебирая пальцами кромку пледа, будто в нём искала ответ, который не могла найти в себе.

— А быть рядом с символом, зная, что ты можешь повлиять... разрушить, вмешаться, — она перевела взгляд на меня, — но не делаешь этого, потому что тебе доверяют. Потому что ты боишься не разрушить систему, а ранить человека. Это, пожалуй, и есть самое тяжёлое.

Я почувствовала, как в груди что-то дернулось. Маргарет говорила так... аккуратно, будто балансировала на лезвии. И всё это время она будто боялась смотреть в сторону Алана.

Он, к слову, не проронил ни звука. Только засунул в рот виноградинку, хрустнув ею с ленивым прищуром. Потом медленно повернул голову в мою сторону.

— А ты? — его голос, как шелковая лента, обвился вокруг меня. — Ты веришь в символы, Эйра?

Он спросил это так... просто. Но в этом вопросе было больше, чем просто праздное любопытство. Это был почти вызов. Или, может, приглашение — пройти по тонкому льду, на котором они с Маргарет стояли уже сотни лет.

Я прикусила губу. Где-то глубоко внутри заныло — потому что я чувствовала: они оба пережили гораздо больше, чем я могу пока осознать. Но и потому что... впервые за долгое время я не боялась быть между ними. Между светом и честной тьмой.

Я не успела ответить. Или, может, не хотела. Алан всё ещё смотрел на меня — с тем ленивым, но цепким вниманием, от которого у меня по спине пробежал холодок. Его взгляд скользнул чуть ниже, как будто читал не по глазам, а по коже, по дыханию, по подрагивающим пальцам, лежащим на пледе.

— Ты вообще... — вдруг начал он, и голос его был низким, почти убаюкивающим, но с этой фирменной, Алановской приправой из непредсказуемости. — Ты вообще когда-нибудь была по-настоящему влюблена?

У меня внутри всё оборвалось. Прямо так — хлоп, и тишина. Как будто кто-то перерезал струну, и она теперь только звенела в воздухе без звука. Я даже не знала, дышу ли в этот момент.

— Алан! — рассмеялась Маргарет, хлопнув его по плечу, будто он озвучил что-то совершенно постыдное. — Негоже такие вопросы девушкам задавать! Особенно в такой атмосфере! Ты ей сейчас весь сыр с мёдом испортишь, ей-богу.

Я слабо улыбнулась, пряча глаза в сторону — в сторону тёмного сада, свечей, винограда и ночи, которая будто слышала всё, но ничего не собиралась выдавать.

— А где ты был... — начала я вдруг, сама удивившись, как легко соскочила с темы, — когда приносили в жертву тех девушек... по линии Ланис?

Вот тут он действительно удивился. Не внешне — нет. Его лицо осталось таким же полупрозрачным, будто сдерживало слишком много эмоций, чтобы транслировать хотя бы одну. Но он чуть подался назад, как кошка, которая внезапно почувствовала сквозняк.

А потом засмеялся. Низко, глухо, приятно.

— А вот это... — сказал он, переведя на меня прищуренный взгляд. — Это ты умеешь. Задавать правильные вопросы.

И в этот момент мне показалось, будто где-то в его голосе мелькнула грусть. Мелькнула — и исчезла, как вспышка в небе, когда ты не уверен, был ли это метеор или просто усталость.

— Так что? — Я продолжила глядеть на него, не улыбаясь. — Где ты был?

А он посмотрел прямо на меня. И будто взвешивал — меня, ночь, Маргарет рядом, свои воспоминания. И вдруг стал серьёзным. Настолько, что даже свечи вокруг замерли.

— Где я был? — повторил Алан медленно, уже без намёка на шутку. Он откинулся на спину, заложив руки за голову, и уставился в ночное небо, будто там, среди звёзд, были строки, которые он сейчас читал. — Я был рядом. Смотрел. Следил. Иногда даже вмешивался. Но... — он усмехнулся, без веселья, с той горечью, что прилипает к зубам. — Не так, как сейчас. Не так рьяно. Потому что в них... в них не было смысла.

Я чуть приподнялась на локтях, глядя на него. Вокруг стало как-то тише, даже ветер будто приглушил свои шаги.

— Они все... — продолжил он, всё так же глядя вверх. — Видели в Рафаиле бога. Свет, которого невозможно коснуться. Они вешались на его слова, как на молитвы. Они не задавали вопросов. Только пели хвалу и молились, как будто он уже спас их, даже если он просто проходил мимо.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было ярости — только усталость. Старая, вечная усталость человека, который слишком часто надеялся и слишком часто разочаровывался.

— Они были пустышками, Эйра. Наборами чувств и восхищения, которые даже не пытались докопаться до сути. Даже когда я показывал им куски правды, они отворачивались. Потому что правда — грязная. А Рафаил был чистым. По их версии.

— А ты? — вырвалось у меня, прежде чем я успела осознать. — Ты тогда... чувствовал?

Он хмыкнул.

— Скуку. Раздражение. Усталость от того, что повторяется цикл: они приходят, влюбляются в картинку, умирают. Рафаил — великий. А я — просто тот, кто мешает им быть красивыми жертвами в его театре.

С этими словами он сел, подтянул ноги к груди и опёрся локтями на колени. В его голосе больше не было ни флирта, ни масок. Только суть. Только то, что слишком редко пробивается сквозь его ухмылку.

Маргарет всё это время молчала. Она сидела, чуть пригнув голову, и, казалось, почти не дышала. И вдруг тихо, еле слышно, но всё же кивнула. Словно подтверждала. Словно всё это — не просто слова.

И я... я вдруг поняла, что эта его грубость — не для того, чтобы ранить. А чтобы больше не жить в пряничной иллюзии. Чтобы я знала. Чтобы не повторила их ошибок.

Он не делал ставку на них. А вот на меня... сделал.

И внутри меня что-то щёлкнуло.

Я молчала. Несколько долгих, вязких секунд. Не потому что не знала, что сказать, а потому что внутри что-то выравнивалось. Как будто пазлы в голове — клик, клик, клик — становились на место.
И в этой тишине, где Алан смотрел куда-то мимо, а Маргарет всё ещё казалась чуть приглушённой, я вдруг услышала себя:

— Почему ты вообще остался?

Алан вскинул взгляд. Маргарет напряглась, как натянутая струна. Я не знала, откуда пришёл этот вопрос. Но он родился из глубины, из недоверия, смешанного с желанием понять.

— Ты же мог уйти. Исчезнуть. Ты и так был изгнан. Тебя не держали здесь цепями, Алан. Почему ты не сбежал? Почему продолжаешь вмешиваться?

Он посмотрел на меня. По-настоящему. Без полуулыбки, без привычной маски весёлого хищника.

— Потому что кто-то должен был остаться, когда ушли все.

Он говорил спокойно, но в голосе была сталь.

— Кто-то должен был помнить. И напоминать. Быть тем, кто не даёт им перевернуть всё с ног на голову. Тем, кто не даст сделать его святым, если он был палачом.

Я сидела, не сводя с него глаз. Он не повышал голос, не кричал, но каждое его слово звенело, как удар в металл.

— И ещё... — его взгляд стал мягче. — Потому что я увидел тебя.

Я чуть приоткрыла рот, но он уже опустил взгляд, будто ничего важного не сказал.

Маргарет молча потянулась за виноградом, пряча еле заметную улыбку. Как будто всё это — часть её старого-старого знания, которое теперь наконец сбылось.

Я опустила взгляд на свои руки. Сердце билось чуть быстрее. Он остался. Не для системы. Не для мести. Не потому что был праведником.

А потому что выбрал.

Маргарет молчала, будто бы растворилась в своей чашке чая. Она сидела с закрытыми глазами, и сначала я подумала, что она просто отдыхает — но что-то в её лице изменилось. Брови едва заметно дрогнули, веки чуть сжались, как будто в её голове что-то промелькнуло слишком резко, слишком громко.

Алан сразу уловил это. Я видела, как его взгляд выпрямился. Он сел чуть ровнее, больше не лежал расслабленно на пледе, а как бы незаметно напрягся. Смотрел на Маргарет в упор, в ожидании. Ждал, пока она откроет глаза.

Она распахнула их внезапно — быстро, резко. И Алан уже был там, взгляд в взгляд, почти беззвучно спрашивая: "Что ты увидела?"

— Всё нормально? — спросила я, не в силах скрыть тревогу. Тёплая ночь вдруг стала не такой уж уютной. Что-то в её выражении лица подсказало мне — это уже не просто воспоминания или ностальгия.

Маргарет посмотрела сначала на меня. Глубоко. Так, будто сверялась с чем-то внутри меня. Потом перевела взгляд на Алана, и задержалась на нём чуть дольше, чем нужно.

— Вам нужно уехать, — тихо сказала она. Голос был ровный, но с оттенком того особенного напряжения, что появляется, когда предчувствие обретает форму.

Я моргнула.

— Что?

— Вам с Аланом нужно покинуть город, — повторила она уже увереннее. — Не навсегда. Но прямо сейчас. Завтра будет поздно.

— Почему? — Алан всё ещё смотрел на неё, уже не отводя глаз.

Маргарет отвела взгляд. На секунду. Едва. Потом снова посмотрела на нас обоих.

— Рафаил готовит ритуал. Он начал. Всё уже в процессе. Он не может больше ждать. Он собрал то, что нужно, и... он стал другим. Ближе к себе прежнему. Ближе к той силе, от которой когда-то отвернулся.

Сердце у меня сжалось.

— И вы это видели только что? — прошептала я.

Маргарет медленно кивнула. Улыбки больше не было.

—  Он уже на своём пути. И если вы останетесь — он может использовать вас. Или... — она замялась, — он может вам навредить. Особенно тебе, Эйра.

Я сжала пальцы в кулак.

Алан кивнул коротко. Спокойно, но с какой-то хищной решимостью, которая не суетится, а действует.

— Тогда уедем. Сегодня.

— Сегодня? — я приподняла бровь, перебирая в голове варианты, куда мы можем рвануть из этого города-притона.

Алан улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, которая всегда говорила: «Я уже всё продумал, просто подожди.» Но на этот раз в ней была серьезность.

— Да, сегодня. Не можем тянуть. Чем дольше сидим — тем сильнее Рафаил находит свои нити в этом городе. Нам нужна тишина и место, где никто не станет искать.

— Тишина... — я задумалась, — А где она вообще есть? — посмотрела на Маргарет, в надежде, что у неё есть ответ.

Маргарет пожала плечами.

— У меня есть старый домик на опушке леса. Там никто не помешает. Не далеко — но достаточно скрытно. И, что важнее, там есть книги и старые записи, которые могут помочь.

Алан кивнул.

— Лес и старые книги — звучит как начало нашей небольшой революции.

Я усмехнулась.

— Революция под ночным небом и со свечами, да?

— Именно, — ответил он и на мгновение посмотрел мне прямо в глаза. — Готова?

Сердце застучало быстрее — в нем смешались страх и решимость.

— Готова, — выдохнула я.

И так, без лишних слов, мы начали собираться — будто уже давно знали, что это должно было случиться...