Клан

Я сидела на веранде, укутав ноги в плед, и наблюдала, как небо медленно затягивается серебром звёзд. Они казались далекими, чужими и холодными, как будто пришли сюда не греть, а наблюдать. Судьи над безмолвной сценой. Ветер мягко трепал мои волосы, и в этой зыбкой тишине всё казалось таким мирным, будто мир вот-вот погрузится в сон.

Но я знала — эта ночь не для сна.
И пусть её тишина — лишь ширма.
Рафаил шёл.

Я надеялась. На что? Что он не почувствует ничего. Что моя игра убедит его. Что я — всё ещё та самая, ведомая, трепетная. Та, в ком Ланис живёт, как старый бог в алтаре из плоти.
Хотя на деле — я уже пепел от прежней себя.

Я поправила плед, будто от холода, но руки дрожали не от ночного ветра. А от мысли — вот он войдёт, и начнётся. Всё. Игра, борьба, слова, в которых нет истины, только нажим, уколы, ядовитая ласка.

И всё же... в груди было не только напряжение. Было тепло. Странное, невидимое. Как будто рядом стоял кто-то, кто не даст мне рассыпаться. Алан. Его не было — не физически. Но я чувствовала его, будто тень, будто щит за спиной. Он держал меня. Он всегда знал, как прятаться так, чтобы даже Рафаил его не почуял.

"Если я не захочу — он меня не увидит", — вспоминала я его ухмылку.
И мне стало чуть легче. Совсем чуть.

Дверь скрипнула. Он вошёл.

Рафаил. Как всегда — собранный, холодный, вылепленный из ночи. Смотрел будто сквозь. Будто оценивал трещины в фасаде.

— Ты одна, — сказал он, подходя ближе.
— А ты ждал кого-то ещё? — я позволила себе улыбку. Мягкую. Чуть по-детски влюблённую. Такую, как он привык видеть.

Он не ответил сразу. Только изучал меня — словно страницы, в которых подозревал вставку.
— Ветер сильный. Ты дрожишь.

— От тебя, — прошептала я, и глаза мои заблестели не от чувств, а от усилия. Притворства.
Симулируй любовь. Симулируй нужду. Симулируй зависимость. Это не личная война — это акт. Финал трагедии.

Он сел напротив, не сводя с меня взгляда.
— Ты нашла что-то? — спросил просто. Без лишних ласк. Голос — хищный, ровный. Он чувствовал. Он всегда чувствует.

— Только себя, — мягко сказала я. — Или то, что от неё осталось.

Рафаил нахмурился. Почувствовал фальшь? Или то, что в словах слишком много правды?

— Нам не стоит тянуть, — сказал он тихо. — Ты чувствуешь это тоже. Время ритуала приближается. Всё уже почти готово. Мы почти у цели.

— Я пойду за тобой, — сказала я, глядя прямо в его глаза. — Хоть в ад. Хоть в вечность.

И в этой фразе было всё: и правда, и ложь, и яд, и притворство. Ланис во мне? Пусть он в это верит. Пусть думает, что его власть над ней — жива. Что он ещё способен контролировать. Вести. Убивать.

Но на этот раз...
На этот раз он не поведёт овцу на заклание.
На этот раз волчица носит шкуру ягнёнка.

Рафаил откинулся на спинку стула, будто бы расслабился. Только вот пальцы — на мгновение сомкнулись в замке и тут же расплелись. Едва заметное движение, но я его уловила. Он был настороже, как зверь, притворяющийся ручным.

— Ты всё чаще сидишь здесь, — заметил он, будто бы невзначай. — Раньше предпочитала уединение.

Я пожала плечами, устремляя взгляд куда-то в темноту, туда, где ветер перебирал листья, словно колыбельную.
— Здесь проще дышать.

Он кивнул, будто это объясняло многое. Но продолжил — голос всё тот же мягкий, ровный, почти ласковый, но в каждом слове — нажим.

— Ты изменилась, — сказал он после паузы. — Не знаю... в глазах что-то другое.

Я заставила себя улыбнуться — печально, немного растерянно.
— Может, я взрослею, Рафаил. Или схожу с ума — вместе с Ланис. Она внутри меня пульсирует, как рана. Я слышу её. Чувствую её желания.

Он посмотрел на меня в упор.
— И какие у неё желания?

Я почти вздохнула, как будто признание вырывается само.
— Она хочет быть рядом с тобой. Хочет... чтобы ты был моим. Чтобы я стала твоей. И чтобы всё закончилось.

Он медленно наклонился вперёд.
— А ты? Ты хочешь этого?

Я замерла. Тень от фонаря качнулась на веранде, будто колыхнула весь воздух между нами. Сердце било в груди не как у жертвы — как у актрисы на последней сцене.

— Я не знаю, где она заканчивается, а я начинаюсь, — шепчу, и голос дрожит, будто я сама не справляюсь с собственными мыслями. — Иногда мне страшно. Иногда — спокойно. Когда ты рядом... всё как будто замирает.

Рафаил подался ближе.
— Только рядом? Или внутри?

Я моргнула, как будто его слова обожгли. Потом медленно отступила, прижав руки к груди.
— Ты думаешь, я играю с тобой?.. Думаешь, я лгу?.. Я не знаю, кто я, Рафаил! — в голосе дрожь и боль, как в разбитом стекле. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Пусть даже я сама — не до конца я...

Он вскочил, как будто не выдержал. Подошёл быстро, схватил за плечи, посмотрел в глаза.
— Я перестал чувствовать её внутри тебя, Эйра. На несколько дней — пустота. И я испугался. Потому что если в тебе нет Ланис... кто ты тогда?

Я всхлипнула. Настолько правдоподобно, что даже моя внутренняя ярость отступила.
— Я не знаю, кто. Но я не враг тебе... пожалуйста. Не отталкивай меня.

Рафаил обнял меня — сжав, как будто боялся, что я рассыплюсь.
А я уткнулась в его грудь, хрупкая, дрожащая, как будто всё, что мне нужно — это он. Только он.

Он гладил мои волосы, а я стояла, вжимаясь в него — хрупкая, ломкая, нежная.
Но под кожей — сталь. Под рёбрами — пламя.
Я играла влюблённую — ту, которой он мог бы управлять.
А сама думала о том, как глубоко сможет проникнуть нож в его спину, если он сделает неверный шаг.

Он держал меня в объятиях так крепко, будто я была последней ниточкой, за которую он ещё держится. Его пальцы обжигали сквозь тонкую ткань футболки, дыхание у виска было слишком тёплым, слишком близким.

Рафаил чуть отстранился. Его взгляд скользнул по моему лицу — от зрачков к губам. В нём было нечто большее, чем просто подозрение. Это была... последняя проверка. Проба на вкус, на яд, на ложь. Он собирался попробовать меня — не словами, а кожей.

— Разреши мне... убедиться, — прошептал он, и это прозвучало почти как молитва.

Я не ответила. Просто смотрела. Дыхание запуталось где-то в горле. Он медленно потянулся вперёд, будто давал мне время отстраниться, отказаться. Но я не сделала ни шагу. Потому что в этом спектакле слабость была моей маской. Я должна была быть Ланис. Я должна была быть покорной.

Его губы коснулись моих — мягко, осторожно, но с каждым мгновением поцелуй становился глубже, как будто он пытался дотянуться до моей сути, разорвать оболочку и вытащить наружу ту, которую он когда-то потерял.

Я ответила. Как могла. Как актриса, зажатая между светом рампы и холодом правды. Мои губы двигались в ответ, но с каждым мгновением внутри меня всё больше трескалось. Это было уже не просто враньё. Это было предательство самой себя.

И тогда он сделал шаг, который меня испугал до дрожи в позвоночнике. Его ладонь легла мне на грудь. Прямо на сердце.
И я почувствовала.

Словно ткань исчезла. Словно кожа плавилась, а между его пальцами и моим сердцем не осталось ничего — только тонкая грань, на которой балансировала я сама.

И что-то сдвинулось.
Щёлкнуло.

Будто в груди раскрылась клетка.
Тихо, медленно, но безжалостно.

Я услышала, как шевелится Ланис. Как растягивает пальцы в моей плоти. Как будто её дух, заточённый и тихий, вдруг вдохнул полной грудью. Я чувствовала, как её присутствие разливается по венам, заполняет пустоты, которые я отчаянно прятала. Она вырывалась наружу — через прикосновение, через близость, через его проклятую жажду вернуть её.

Я замерла. Паника — как удар в солнечное сплетение. Что делать? Остановить? Оттолкнуть его? Разорвать этот контакт, чтобы снова запереть Ланис в её клетке?.. Или... позволить?

Позволить — чтобы он поверил.
Чтобы он окончательно убедился, что я — не Эйра. А та, кого он ищет.
Потому что если он заподозрит, что я играю — всё рухнет.

Я дрожала, но не от страха. От напряжения. От ярости. От внутренней борьбы, которая разрывала меня на части. Рафаил держал меня, не зная, что в эти секунды я стою на краю.

— Ты здесь, — прошептал он, не отнимая руки. — Я чувствую тебя.

Я закусила губу. Не от нежности — от того, чтобы не закричать.

И всё, что смогла — это слабо кивнуть. Словно что-то внутри меня и правда отзывалось.
Но это была не она. Это была я. Проклятая, запертая, играющая.
Слишком глубоко, слишком опасно.

Его лоб коснулся моего.
— Я так боялся... — выдохнул он. — Боялся, что потерял тебя навсегда.

А я закрыла глаза. И только в мыслях, только внутри — молила Алана:
Пожалуйста. Удержи её. Пока я держу его в заблуждении — удержи её.

Он не спешил отпускать меня. Всё так же держал за талию, как будто мог таким образом удержать меня от чего-то большего — от бега, от лжи, от самой себя.

— Это должно произойти в ближайшие дни, — произнёс он почти небрежно, будто говорил о погоде.
Но я почувствовала: между его словами скрывалось нечто острое. Почти как клинок, скрытый в рукаве. — Мы слишком долго ждали, Эйра.

Голос звучал мягко, даже ласково, но когда я посмотрела ему в глаза — там не было тепла.
Только голод.
Ожидание.
И... что-то тёмное, слишком хищное, чтобы это можно было назвать любовью.

По спине пробежала дрожь. Морозная. Она вгрызалась в позвоночник, будто Рафаил в эту секунду заглядывал мне прямо в душу и выбирал, что в ней оставить, а что выжечь.

Я опустила взгляд. Сделала шаг назад, незаметный, почти мимолётный.
— Рафаил... Мне... мне нужно немного времени, — прошептала я. — Мне звонила мама. У папы проблемы с сердцем. Я... должна уехать. Хотя бы на несколько дней.

Пауза.
Как будто сама вселенная затаила дыхание.

И вдруг — его руки оказались на моём лице. Осторожно, но крепко, как будто он боялся, что я исчезну. Его пальцы гладили мои щёки, но взгляд... О, этот взгляд.

Он смотрел прямо в глаза.
Словно сквозь них.
Словно через них.

Я почувствовала, как его воля проникает глубже. Копается. Рыщет. Ищет. Не просто слушает мои слова — он ищет их в моей памяти.
Он проверяет.

Я сделала вид, что просто растеряна.
Что мне больно говорить о семье.
Что я всё ещё под его властью, всё ещё наполовину — Ланис.

— Прости... — прошептала я, чуть склонив голову. — Я не хотела говорить об этом, просто... мне страшно за отца.

Но внутри, в самой сердцевине, я дрожала совсем по другой причине. Потому что я знала — Рафаил сейчас роется в моих воспоминаниях. Перелистывает их, будто страницы книги.
Он ищет звонок.
Он ищет разговор с мамой.
Он ищет правду.

Пожалуйста, пожалуйста...

И в этот момент я почувствовала его — Алана. Не рядом, не близко, а как ауру, обволакивающую меня, как щит. Как будто он стоял где-то в темноте и держал мою ложь за руку.

Рафаил вдруг слегка отстранился.

И в его глазах что-то изменилось. Он что-то нашёл.
Он это увидел.
Ложный разговор, подброшенный Аланом в моё сознание — услышанный голос матери, тревога, паника. Всё выглядело настолько реально, что даже я, кажется, начала в это верить.

Он выдохнул.

— Конечно... ты должна поехать. Семья — это важно, — произнёс он мягко, будто бы что-то в нём оттаяло.

Но я знала: это временно.
Он не верит до конца. Он просто отложил решение.
Рафаил всегда был терпелив. Он может ждать. До нужного момента. До следующей ошибки.

Я кивнула, выдавила слабую улыбку и сжала его ладони, словно благодарная за понимание.
Но внутри... внутри я знала: игра стала опаснее. Рафаил теперь наблюдает. И следующий его шаг может быть последним.

Он не торопился уходить.

Рафаил подошёл ближе, достал что-то из внутреннего кармана плаща. Маленький медальон. Круглый. Потемневшее серебро, старинная гравировка. Символ, который я видела в книгах. В снах. В кошмарах. Замкнутый круг, внутри которого — ещё один, но едва заметно разорванный.

Он положил его на мою ладонь. Холод металла обжёг кожу.

— Носи, — сказал он тихо. — Это... чтобы ты помнила. Кто ты. И где твоё место.

Медальон будто пульсировал у меня в руке. Как сердце. Чужое. Не моё. Не его. Но чьё-то древнее, чьё-то проклятое.

Я подняла взгляд, заставляя губы дрожать, будто от трогательности.

— Это... он твой? — прошептала я.

Рафаил кивнул. Его голос стал ещё мягче, почти ласковым:

— Принадлежал Ланис. Я отдал ей его в ту самую ночь, когда мы были уверены, что ритуал завершится. И всё изменится. Она не сняла его ни разу.

Я с трудом сглотнула, стараясь не смотреть на медальон слишком долго. Он был... не просто вещью. Он был якорем. Привязкой. Возможно, даже печатью. Проверкой. Если я надену его — он поймёт, что я всё ещё под контролем. Что я — его. Или точнее: её.

— Я надену, — прошептала я, будто заворожённая. — Спасибо.

Рафаил не улыбнулся. Он просто кивнул. Смотрел, как я кладу медальон на шею, как пальцы дрожат, как кожа под ним вздрагивает, будто ожогом. А потом, будто удовлетворившись, шагнул к двери.

Но перед тем, как выйти, обернулся.

— Если я узнаю, что ты врёшь мне, Эйра, — его голос стал другим. Спокойным, без намёка на угрозу, и от этого мурашки пошли по спине, — я всё равно тебя прощу.

Я с трудом выдохнула.

— Почему?

Он прищурился.

— Потому что я — всё равно завершу ритуал. С тобой... или через тебя.

И он ушёл. Тихо. Почти беззвучно. А я осталась стоять с медальоном на груди, который будто бы становился тяжелее с каждой секундой. И чувствовала — как будто внутри меня просыпается что-то чужое. Что-то, что помнит прикосновения Рафаила лучше, чем я сама.

Когда дверь за Рафаилом закрылась, в доме стало по-настоящему тихо. Такая тишина, что даже часы будто затаили дыхание. Я стояла всё в том же положении, с медальоном на шее, будто не осмеливаясь пошевелиться. И только когда я услышала, как по дорожке от веранды удаляются шаги, будто щёлкнул выключатель.

Меня накрыло.

Мои ноги подогнулись, и я села прямо на пол. Пальцы судорожно вцепились в ткань пледа, словно это могло меня спасти от паники, что вдруг захлестнула изнутри, как лавина.

Грудь сжалась, сердце стучало, будто выстукивало азбуку Морзе: беги, беги, беги. Тело дрожало так сильно, что я подумала — сейчас затрещат кости. Я не чувствовала ни пола под собой, ни воздуха. Только этот адский медальон на груди — как клеймо, как проклятие.

Мне казалось, что я тут вечность. Одна. Разоблачённая.

И тогда я выдохнула — неосознанно, почти шёпотом, в никуда:

— У меня получилось?

Тишина не отвечает. Но воздух меняется. Словно ночь задерживает дыхание.

Шаги — тихие, выверенные. Ни одно движение не нарушает покой, но я уже знаю, кто стоит за моей спиной. Не Рафаил. Не он. Это другое... знакомое. Тепло. Лёд. Всё вместе.

— Ты меня впечатлила, — раздаётся спокойный голос.

Я оборачиваюсь. Алан выходит из темноты, словно просто шагнул из другой реальности. Его взгляд скользит по мне внимательно, неторопливо. В уголках губ — намёк на улыбку, но не из нежности. Скорее — из изящного цинизма.

Он подходит ближе, и его рука тянется к моей шее. Коснувшись кулона, он будто замирает на долю секунды. В пальцах — лёгкое напряжение. Затем — смешок. Не злой, но и не добрый.

— Чёрт, — выдыхает он тихо. — Ну и мудак же он.

Его голос не колеблется. Это не шутка. Он не издевается ради игры. Он говорит серьёзно, почти с отвращением, как будто то, что этот медальон вообще коснулся моей кожи — уже оскорбление.

— Метит, как пёс, — продолжает он. — Привязать хочет. Думает, что если что-то на тебе блестит — ты уже его.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Но Алан, напротив, кажется, будто ничего не замечает. Только смотрит — глубже, чем стоило бы, и сдерживает ещё одну фразу, которая, наверняка, прожгла бы меня насквозь.

Он снимает кулон с моей шеи. Медленно. Осторожно. Почти нежно. Но на его лице — напряжённая сосредоточенность, как у человека, который извлекает из сердца осколок.

— Он тебя не знает, — произносит он ровно. — И надеюсь, что никогда не узнает по-настоящему.

Я не отвечаю. Не знаю, что именно в этих словах ранит сильнее — его правда или то, как легко она ложится на душу. Словно я ждала этих слов. Словно мне нужно было, чтобы хоть кто-то это произнёс.

Алан смотрит на кулон в руке, затем на меня.

— Ты была безупречна, Эйра. Я бы и сам поверил.

Он делает шаг назад, но остаётся рядом. Его молчание вдруг становится громче любого признания.

Я сжимаю пальцы в кулак. Хочется дышать глубже, но грудная клетка словно стянута цепью. Равномерный холод, медленно проползающий по позвоночнику, говорит одно: это не страх. Это отголосок. Это она.

Я чувствую её присутствие — как дрожь под кожей, как скрип открывающейся двери в темноте.

Молчание тянется. Алан не торопит. Он просто рядом. И именно это «рядом» становится слишком громким.

— Алан... — голос звучит сдавленно. Почти не моим. Я не смотрю на него, просто смотрю в точку в темноте, как будто боюсь, что, если переведу взгляд, Ланис окажется рядом. — Ты можешь... ты можешь снова закрыть её?

Он чуть приподнимает бровь, и я всё же смотрю на него. В его глазах нет удивления. Лишь тихое понимание. И, как всегда, — настороженность.

— После... после того, как он прикоснулся ко мне, — продолжаю я, уже не в силах остановиться, — мне стало холодно. Не от него. От неё. Будто бы он... открыл что-то. Она... она проснулась. Я чувствую это.

Я обхватываю себя руками, как будто пытаюсь удержать Ланис внутри силой воли.

— Она хочет выйти, Алан. И если он ещё раз... — голос дрожит, — если он коснётся меня так, как раньше, она сорвётся. И всё, что мы делаем... всё рухнет. Я не справлюсь.

Он не сразу отвечает. В его взгляде появляется странное выражение — почти печальное, почти гневное. Но нацелено оно не на меня.

— Он играет с тем, чего не понимает, — наконец произносит он тихо. — Ты для него загадка. Головоломка, которую хочется разгадать до конца. Но он не знает, что, разгадал — и взорвал.

Я хрипло смеюсь, но в этом смехе нет радости. Только истощение.

— Я устала быть взрывчаткой.

Алан медленно подходит ближе. Не прикасается. Просто становится ближе. Его голос звучит тише, но от этого только тяжелее:

— Закрыть Ланис сейчас... — Алан смотрит мне лицо, слегка хмурится. — Это будет не так просто, как раньше. Она слишком близко к поверхности. Почувствовала вкус воздуха — и теперь будет лезть снова и снова.

— Но ты можешь, да? — Я цепляюсь за его взгляд, как за перила над пропастью.

— Могу, — бросает он коротко. — Но мне нужно больше времени. И спокойное место. Не здесь.

— Тогда... может, в лес? — Я даже не знаю, зачем это предлагаю. Сама мысль возвращаться туда вызывает спазм под рёбрами. — Там хотя бы тихо.

Алан фыркает. Настолько выразительно, что я моментально чувствую себя школьницей, предложившей пить из лужи, потому что "вода же есть".

— Лес — худшая сейчас идея, — сухо говорит он. —  Давай лучше найдём место, где нет ауры из человеческой паники, крови и непрошеных воспоминаний.

— Хорошо, — выдыхаю я, почти с облегчением. — Доверяю тебе.

Он молча кивает и исчезает в доме. Идёт легко, уверенно, будто бы он — не человек, а ветер с характером. Я остаюсь на веранде, сжимая ладони, прислушиваясь к тому, как Ланис замерла внутри, но... не ушла.

Проходит, может, десять минут. Я успеваю подумать обо всём и ни о чём. И когда дверь открывается снова — я замираю.

Алан возвращается.

На нём белая рубашка — немного расстёгнута на вороте, будто специально, чтобы не душила. Тёмные брюки. Через плечо — спортивная сумка, как будто он собирается на пару дней к чёрту на кулички. И, чёрт возьми, он выглядит так, будто бы готов возглавить армию или разрушить королевство. Или мою решимость.

Он подходит ко мне и без слов протягивает руку. Ладонь сильная, тёплая, будто он забрал с собой всю стабильность, которая осталась в этом доме.

— Пойдём, — коротко говорит он.

Я вкладываю свою ладонь в его. Мы не перемещаемся. Мы просто идём. Минут пятнадцать. Может, больше. По улице. Мимо пустых зданий, огней фонарей, отражающихся в лужах, мимо редких прохожих, которые даже не думают задерживать взгляд.

— Почему пешком? — спрашиваю я, не выдержав. — Ты же мог просто... перенести нас.

Алан криво улыбается, не останавливаясь.

— Потому что я устал. — Он бросает взгляд через плечо, чуть замедляет шаг. — Не физически. От перемещений. От того, что всё нужно делать вот так — щёлкнул пальцами, решил вопрос. Иногда... приятно просто пройтись. Даже если рядом со мной — ты, вшитая в катастрофу.

Я хмыкаю.

— Это был комплимент?

— Это был факт, — парирует он, а потом, после паузы, уже тише: — Но да, звучал красиво. Не благодари.

Скоро мы оказываемся у старого заброшенного санатория на окраине. Здание полуразрушенное, но с одной стороны примыкает к парку, и внутри — тишина. Такая, как будто мир перестал дышать.

Алан заглядывает внутрь, прислушивается, будто сканирует каждый сантиметр пространства. Потом кивает.

— Здесь подойдёт. На один раз.

— Ты уверен, что нас никто не найдёт?

— Уверен, — отвечает он. — Я замкну пространство. Он нас не услышат. Не почувствует. И она... — он смотрит на меня, — она не вырвется.

Я стояла рядом, чувствуя, как время будто остановилось. Алан молча опустился на колени и открыл сумку.

Первым он достал невысокий кубок из тусклого серебра. Его поверхность была покрыта незнакомыми символами, будто выгравированными иглой сумасшедшего художника. Потом — мешочек с чем-то, что звякнуло, словно маленькие камешки или кости. Затем — длинную цепочку с плоским металлическим диском на конце. И, наконец, нож.

Этот нож будто бы вышел из легенд. Сталь его клинка отливала не просто светом, а каким-то тускло-синим, будто лунным свечением. Рукоятка была словно выкована из металла, которого в этом мире больше не существует — гладкая, изогнутая, украшенная тончайшими узорами, которые, казалось, двигались под пальцами Алана.

— Красивый, да? — сказал он, бросив на меня косой взгляд. Его голос был тихим, ленивым... опасным. — Один из старых. Умеет делать много того, что обычный нож даже не поймёт.

Я ничего не ответила. Просто наблюдала, как он ножом начинает вычерчивать круг на земле. Медленно, не торопясь, он проводил линию за линией, бормоча себе под нос слова на языке, которого я не знала, но почему-то чувствовала каждой клеткой. Этот язык не был создан для людей. Он резал слух и одновременно гипнотизировал. Слова будто бы соскальзывали с воздуха, оставляя след в пространстве.

Когда круг был почти завершён, я уже чувствовала странное давление в груди. Пространство вокруг меня будто потяжелело. И когда Алан замкнул последнюю линию, воздух... сгустился. Я бы поклялась, что внутри круга температура изменилась. Влажность. Даже звук. Как будто вокруг вырос купол, невидимый, но неоспоримо реальный.

Я шагнула внутрь — и всё. Мир остался снаружи. Снаружи были деревья, звуки, ветер. А внутри — только он, я, и круг, в котором всё было иначе.

Алан посмотрел на меня и усмехнулся краешком губ, как будто прочитал моё удивление.

— Добро пожаловать в пузырь, — сказал он. — Тут никто не услышит, если ты вдруг захочешь закричать.

Он подмигнул. Шутка. Или не шутка. С ним никогда не угадаешь. И от этого по спине пробежали мурашки.

Алан берёт меня за руку — спокойно, уверенно, как будто я не могу сделать ни шага в сторону без его разрешения. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые на ощупь, и от этого прикосновения мне почему-то становится чуть легче. Или тяжелее — ещё не решила.

Он ведёт меня в центр круга, вычерченного ножом, и, стоя рядом, на секунду замирает. Я чувствую, будто ступаю не на землю, а на хрупкое стекло, натянутое между реальностью и чем-то иным. Пространство вокруг меня сжимается — купол, незримый, но ощутимый, давит на грудь и уши.

— Ложись, — говорит он, и голос его звучит... по-другому. Без флирта. Без ухмылки. Чётко. Как приказ.

Я не двигаюсь. Он смотрит на меня и медленно расстёгивает свою рубашку. Ткань мягко скользит по коже, открывая ключицы, грудную клетку — и это выглядит не как жест соблазна, а как часть ритуала. Как шаг, который он должен сделать.

— Мне нужно, чтобы ты сняла футболку, — произносит он так, будто это всего лишь необходимость. Как будто он просит меня открыть дверь, а не раздеться.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Мой мозг в панике перебирает варианты: Он точно не из тех, кто приносит девушек в жертву, да? Да?..

Медленно, будто проверяя почву под ногами, я стягиваю футболку через голову. Под ней — мой чёрный бюстгальтер. Кожа покрывается мурашками. Я откидываю футболку в сторону, но, прежде чем лечь, хмурюсь и бросаю:

— Если ты собираешься принести меня в жертву — я обещаю, ты об этом очень сильно пожалеешь.

Он замирает. На мгновение. Присматривается ко мне. Не то чтобы опешил, скорее — пытается считать: я это всерьёз, или это шутка? Возможно, оба варианта ему одинаково нравятся.

А потом его губы дрогнули в еле заметной улыбке.

— В жертву? Ты? — Он качает головой, делая шаг ближе. — Эйра, если бы кто-то и решился сделать это... то точно не я. У меня, прости, не хватило бы ни дерзости, ни дури.

От этих слов в груди что-то отпускает. Чуть-чуть. Он произнёс их с такой странной теплотой, что я, к собственному удивлению, делаю то, о чём он просил. Ложусь на землю, чувствуя, как холод подбирается к лопаткам. Земля мокрая, прохладная, пахнет чем-то живым.

Где-то в глубине меня всё ещё дрожит мысль: А вдруг я совершаю ошибку?

Но его голос рядом — ровный, сосредоточенный, почти шепчущий. Он что-то говорит, и в этих словах — не угроза. Там — сила. И, может быть, защита.

Я закрываю глаза. Надеюсь. И чуть-чуть верю.

Я окончательно ложусь, ощущая, как голая спина прикасается к прохладной земле. Кажется, всё вокруг замирает. Ветер больше не треплет ветки. Трава под моим телом, как будто, перестаёт быть настоящей. Становится мягкой, почти мёртвой.

По позвоночнику пробегает холодок, будто сама земля втягивает в себя мою дрожь. Я в одном бюстгальтере и шортах — на улице не холодно, но в этом круге будто иное время суток, иное дыхание мира. Оно — здесь. Оно наблюдает.

Алан, стоящий в изломе света, кажется резче. Определённей. Как будто вся расплывчатость, вся игра в подмигивающего демона осталась где-то на пороге этого круга. Он берёт нож, тот самый, что рисовал символы, и медленно, как в каком-то почти интимном жесте, обтирает его о свои тёмные штаны. Нож блестит, словно осколок чужого мира.

— Расслабься, — говорит он, глядя на меня. Голос стал глубже. Низкий, шершавый. Слишком реальный.

Расслабиться? Он серьёзно?

Я не моргаю. Я — не дышу.

Он опускается. Прямо на меня. Садится на бёдра, одной рукой удерживая равновесие рядом с моей талией. Вес его тела заставляет меня чуть глубже вдавиться в землю. Сердце в груди гремит как набат. Я не могу понять — это страх, возбуждение, или оба этих чувства, слитые в одно.

— Ты доверяешь мне? — тихо спрашивает он, склонившись чуть ближе.

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Потому что боюсь, что «нет» прозвучит глупо. А «да» — неправдиво.

Он смотрит на меня долго. А потом, не отводя взгляда, берёт нож и одним уверенным движением рассекает себе ладонь. Прямо по линии жизни. Кровь мгновенно хлынула, густая, тёмно-красная, почти чёрная в этом странном свете.

Он не морщится. Не вздрагивает.

— Смелая, — шепчет он, занося руку над кубком и позволяя крови стекать в серебряную чашу. — Но ты не должна быть храброй. Ты должна быть честной. Особенно — с собой.

Я сглатываю. Горло сжимается. В висках стучит. То ли от страха, то ли от осознания того, что я не понимаю, куда вляпалась — но уже не могу выбраться.

— А если ты... если ты и правда просто заманил меня, чтобы принести в жертву? — я выдавливаю шутку, но голос дрожит. Неуверенно. Почти жалобно.

Он смеётся. Низко, хрипло, с этим своим дьявольским шармом, от которого хочется одновременно сбежать и прижаться ближе.

— Поверь, Эйра, если бы я хотел тебя убить... я бы сделал это так, что тебе бы даже понравилось, — он улыбается, и в глазах — нечто древнее, дикое, почти ласковое. — Но сегодня твоя кровь мне не нужна. Мне нужна твоя суть.

Он проводит окровавленной рукой по краю круга, будто замыкая что-то. И я чувствую, как начинает меняться воздух. Напряжение. Как будто пространство внутри круга нагревается, хотя я всё ещё мёрзну.

Алан выпрямляется. Его силуэт в полумраке кажется вырезанным из чего-то каменного. Он смотрит на меня с той самой тяжестью, с которой смотрят жрецы на жертвенные алтари — только в этот раз не жертва вызывает трепет, а сам ритуал. Сам смысл.

Он берёт кубок. Глубоко вдыхает. И я понимаю — сейчас начнётся.

Или закончится.

Алан опускает два пальца в кубок. Его движения медленные, точные, как будто он делает это уже сотни лет. Кровь — густая, почти вязкая — тянется за его пальцами алыми нитями, прежде чем он поднимает руку и касается моего живота.

Я замираю.

Первый мазок — прохладный и скользящий, как поцелуй лезвия. Его пальцы водят по моей коже, оставляя за собой алые линии. Он чертит что-то. Символ. Потом ещё. Я не понимаю, что именно — всё выглядит как смесь древнего письма и чего-то более дикого, инстинктивного. Как будто он рисует не знаки, а саму суть чего-то, что я даже не могу осознать.

Он переходит выше.

Ключицы. Грудь.

Я чувствую, как его пальцы касаются кожи чуть ниже бюстгальтера, как будто проверяя мою реакцию. А я вся — натянутая струна. Его движения такие же спокойные, как дыхание у спящего зверя, но от этого только страшнее. Это не похоже на прикосновения мужчины. Это похоже на то, как бы прикоснулся сам ритуал, если бы у него были руки.

Он доходит до шеи. Проводит пальцами по боковой стороне, под ухо, и мне хочется вздрогнуть, но я не двигаюсь. Не могу. Я не в теле — я в ритуале. Я в заклятии. Я — часть действия.

Чтобы хоть как-то ускользнуть из этого ощущения, я отвожу взгляд. Смотрю на него. На его расстёгнутую рубашку, соскользнувшую с плеча. На его торс — поджарый, мощный, с резкими линиями мышц. Каждая мышца под кожей будто натянута, будто он испытывает боль. Он красивый. Красивый, как тьма. Как грех. Как падение.

Именно в этот момент, когда я почти отвлеклась, он берёт нож.

Он не предупреждает. Не смотрит на меня. Просто поднимает нож и, задержав дыхание, вырезает символ на собственном животе.

Я вздрагиваю.

Линия получается неровной, кожа сразу же начинает кровоточить. Кровь медленно стекает по животу, по его прессу, по поясу штанов. Но он даже не морщится.

Следующий символ — на груди. Прямо над сердцем. Остриё ножа скользит по коже, и я слышу этот звук — тихий, мерзкий, как будто ткань режут, но это не ткань.

И ещё один — на ключице. Затем он, не прерываясь, прорезает линию вверх к шее. Его лицо — камень. Только глаза горят. Не как у человека. Как у существа, которое знает, зачем это делает.

Я хочу что-то сказать. Закричать. Спросить, в чём смысл. Но не могу. Ужас сковывает горло.

Он чуть подаётся вперёд.

Наклоняется. Его раны близко, слишком близко. И вот — капли крови падают. Одна — на мой живот. Ещё — на грудь. Одна медленно скользит по ребру, оставляя за собой дорожку, от которой я сжимаюсь.

Алан поднимает взгляд. Его глаза ловят мои — и держат.

— Это не жертва, Эйра, — его голос хриплый, надломленный, но в нём всё ещё есть сила. — Это цена. И я её плачу.

Я дрожу. Внутри всё кричит, хочет сбежать. Но... я остаюсь. Потому что в его голосе, в этих движениях, в этой крови есть правда. И в этой правде — нечто, что зовёт меня остаться.

И я остаюсь.

Его ладонь ложится мне между грудей — тёплая, живая, липкая от крови. Он не смотрит на меня. Закрывает глаза, а губы шепчут — без пауз, без заминок. Слова на незнакомом языке, обрывающиеся дыханием, словно кто-то продиктовал ему это напрямую из иной реальности.

Звук его голоса... будто он говорит сразу в два мира. Один — здесь, рядом со мной. Второй — где-то за гранью. И я слышу отголоски этого второго, как эхо в затопленных пещерах.

А потом начинается.

Меня начинает трясти. Сперва чуть-чуть — просто дрожь в плечах, мелкая, как после переохлаждения. Но с каждой секундой становится хуже. Сначала я думаю — может, просто холод. Я почти голая, лёжа на сырой земле, и его кровь всё ещё капает на меня. Но внутри просыпается совсем не холод.

Это... что-то другое.

Глубоко. Внутри.

Словно что-то живое зашевелилось в области живота. Нет — не просто шевелится. Царапается. Скребется по внутренностям, как зверь, проснувшийся в клетке из моих органов. Рвёт ногтями под рёбрами. Я чувствую, как оно ползёт вверх, извивается внутри, с каждой секундой приближаясь к поверхности.

Боль.

Реальная. Я вскрикиваю. Сгибаю пальцы в кулаки и бью ими по земле. Мелкие камешки впиваются в кожу, но мне плевать — потому что внутри меня происходит нечто гораздо ужаснее. Как будто кто-то — или что-то — карабкается по мне изнутри, чтобы выбраться наружу.

Я вскидываю взгляд на Алана.

Он всё ещё с закрытыми глазами. Лицо бледное, губы шевелятся. Он не останавливается.

— Алан, — выдыхаю я, почти без голоса. — Что ты делаешь?..

Ноль реакции.

Сквозь туман боли я замечаю, как у него по лбу скатывается капля пота. Он весь напряжён — как будто держит что-то гораздо большее, чем просто магию. Как будто удерживает зверя за горло. Или двери в ад.

Слова срываются с его губ быстрее, жёстче. В голосе появляется надрыв, как будто он тоже чувствует, как всё вокруг рвётся на части.

— Алан, пожалуйста...

Я снова выгибаюсь. Внутри меня будто распухает пульсирующий клубок боли, как если бы меня пытались разорвать изнутри и вывернуть наизнанку.

Но он всё равно не останавливается.

Его рука на моей груди дрожит — совсем чуть-чуть. Но я чувствую это. Он напрягается изо всех сил, удерживая ритуал. Как будто если он оторвёт ладонь — всё рухнет. Всё вырвется.

И я... я понимаю, что он не может остановиться. Что, если он бросит это сейчас, я, возможно, вообще перестану существовать.

Я шепчу, сквозь стиснутые зубы:

— Какого чёрта...

Я цепляюсь за его запястье так сильно, что ногти врезаются в кожу. Алан открывает глаза. Его зрачки как будто становятся темнее, глубже, чернее ночи. Он смотрит на меня — не просто смотрит, а будто проникает сквозь, вгрызается взглядом куда-то внутрь, туда, где сейчас бушует то нечто, что просыпается во мне.

И он видит.

Он видит всё.

Но даже так он не останавливается.

— Потерпи, — выдыхает он, едва слышно.

Его голос будто обволакивает, и на мгновение мне даже кажется, что всё будет хорошо. Но эта иллюзия сгорает, как сухая трава в костре. Потому что внутри меня рвёт. В буквальном смысле.

Я чувствую, как под рёбрами что-то толкается. Боль обрушивается волной, словно кто-то изнутри ударил по диафрагме кулаком. Я захлёбываюсь воздухом, выгибаюсь дугой, прикусываю губу до крови, чтобы не заорать.

— А... Ал...

Имя срывается с моих губ хрипом, почти без звука. Глаза затягиваются пеленой. Перед лицом пляшет мрак.

Это конец?

Так выглядит смерть?

Может, он всё-таки и правда решил принести меня в жертву? Может, это всё был спектакль, а теперь он просто дожимает до финала?

Но потом я чувствую — как он сильнее вдавливает в мою грудь ладонь. Как его вторая рука накрывает мою, всё ещё вцепившуюся в его запястье. И он говорит:

— Эйра. Ты справишься. Ты уже прошла точку невозврата. Сейчас будет больнее, но за этим — сила.

Я не понимаю, о какой силе он говорит. Я не хочу силы. Я просто хочу, чтобы боль прекратилась. Чтобы перестало казаться, что что-то рвёт мои внутренности на куски и лезет наружу, как змей из разрезанной раны.

Я кричу.

Громко. Пронзительно. До хрипоты. До звона в ушах.

И вдруг.

В один миг.

Тишина.

Боль захлопывается, будто захлопнули крышку гроба. Резко, без предупреждения. Как будто внутри меня сработал замок. Словно то, что пыталось вырваться, оказалось в клетке и кто-то резко защёлкнул засов. Внутри — тишина, затишье. Даже пульс стихает.

Я открываю глаза.

Мир как будто стал ярче. Чище. Звук — кристаллический. Воздух — ледяной. Мои пальцы дрожат, но уже не от боли — от шока. От абсолютной, немыслимой, неестественной тишины внутри.

Алан всё ещё держит меня. Его рука всё так же лежит на мне. Лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Он смотрит на меня, и в его взгляде — тревога. Слишком много тревоги, чтобы всё было по плану.

— Ты в порядке? — спрашивает он почти шёпотом.

Я не могу сразу ответить. Я просто смотрю на него. На капли крови, застывшие у него на шее. На его грудь, исполосованную свежими надрезами, из которых всё ещё медленно стекает кровь.

Он весь в крови.

— Я... — выдыхаю. — Я думаю, я... жива.

Он хмурится. Тяжело дышит. Протягивает руку, касается моей щеки — мягко, осторожно. Я чувствую, как его палец проводит по моей коже, оставляя тонкий, липкий след. Его кровь. Его магия.

— Не просто жива, — говорит он. — Уже не просто.

Я хочу спросить: как? Что он сделал? Что теперь со мной?

Но я не могу. Потому что я чувствую.

Что-то внутри меня... проснулось.

Алан тяжело выдыхает, будто только что выбрался из-под груды камней. Его грудь вздымается неровно, плечи дрожат от перенапряжения, и он, не глядя на меня, наклоняет голову, зачесывая волосы назад — той самой окровавленной рукой. Липкая, тёплая кровь остаётся в светлых прядях, делая его похожим на воина из древних легенд, только что вынырнувшего из собственной бойни.

Он словно перекатывается с меня, тяжело сползая набок, как будто у него больше нет сил. Садится рядом, притянув колени, и, не глядя, тянется рукой к сумке, достаёт что-то с таким видом, будто знает точно, что ему сейчас нужно, чтобы остаться в живых.

Я не смотрю на него. Я просто... лежу. Гляжу в небо, в эти размытые звёзды, и не пытаюсь понять — я чувствую. Что-то внутри меня пульсирует, будто разливается горячая волна, медленно, но неотвратимо. Не просто магия. Это как будто кто-то долго спал... и сейчас расправляет крылья.

И тут резкий щелчок. Запах.

Сигарета.

Я поворачиваю голову — он уже подкуривает. Держит сигарету двумя пальцами, губы чуть поджаты, в глазах — усталость, которой даже не пытается скрыть. Когда делает первую затяжку, плечи у него слегка опускаются, будто наконец-то смог вдохнуть по-настоящему. Как будто эта сигарета — его способ заземлиться, не вылететь в стратосферу после того, что только что произошло.

Я приподнимаюсь, упираясь руками в землю, и сажусь рядом. Внезапно осознаю, что мы сидим в одинаковой позе — вымотанные, полураздетые, окровавленные, дышащие в унисон. Как два существа, которых выбросило из одного пылающего круга на обочину мира.

И тут он смотрит на меня. Прямо. В его взгляде — странная смесь усталости, облегчения и чего-то... необъяснимо острого. Как будто он видит меня по-новому. Или просто впервые видит до конца.

Он перекладывает сигарету в другую руку. Медленно. Будто каждая секунда тянется на километр.

А потом — без предупреждения — кладёт ладонь мне на шею. Его пальцы чуть сжимают кожу, ощутимо, почти грубовато, но не больно. А наоборот — по-своему заботливо, по-своему по-настоящему.

Он притягивает меня к себе. В его движении нет лишних слов, нет колебаний — есть только необходимость. Как будто этот поцелуй — это воздух, без которого он уже не может.

Его губы касаются моих. Не резко. Но и не мягко. Это не дразнящий жест — это нечто более глубокое, наполненное тяжестью того, что мы только что пережили. Словно он не просто целует, а забирает часть боли с собой. И возвращает взамен — себя. Целиком. Без остатка.

На миг всё замирает.

Сигарета тлеет в его пальцах. Моя рука на его запястье. Его дыхание — у меня на губах.

Поцелуй... он словно раскалённый камень, который вдруг лёг на кожу — неожиданно, жгуче и глубоко. Мне нравится, но в то же время хочется сделать паузу, отдышаться, понять, что вообще происходит. Я осторожно отстраняюсь, пальцы тянутся к краю рубашки, и я смотрю ему в глаза, пытаясь прочесть там скрытые мысли.

Его взгляд — тяжелый, завораживающий, как тёплая ночь, полная тайн. В этом взгляде есть что-то одновременно грозное и притягательное, будто он держит ключ к моему миру, и не спешит его отдавать.

Опускаю глаза вниз — к его рукам, где в пальцах сверкает сигарета. Он наблюдает, и я, не выдержав, ловко забираю её у него. Отворачиваюсь, будто скрываясь, и делаю глубокую, медленную затяжку. Вдох наполняет меня горечью табака, но я стараюсь сосредоточиться — пытаюсь взять себя в руки.

— Это... — я запинаюсь, будто выбирая слова, — это что, часть ритуала такая? — пробую смеяться, но смех у меня тонкий, слегка нервный. И всё же на губах играет улыбка, искренняя и нежная, потому что я понимаю — мне действительно понравилось. Слишком сильно понравилось.

Всю свою жизнь я привыкла к пустым касаниям, к поцелуям без огня, к встречам без искры. Даже поцелуй с Рафаилом — он был как обязательство, как долг, как что-то холодное и расчётливое. А этот — совсем другой. Это был он. Он поцеловал меня. И я этого хотела. По-настоящему хотела.

Он продолжает смотреть на меня, и я ловлю в его глазах легкую усмешку — такую, что мурашки бегут по спине.

— Просто плата за проделанную работу, — тихо говорит он, голос хрипловатый, с оттенком чего-то неуловимо опасного и притягательного одновременно.

Мне остаётся лишь рассмеяться — лёгкий, искренний смех, который звучит как тихий вызов всему, что происходит вокруг. Как будто я говорю миру: «Да, я здесь. И мне нравится этот момент. Всё не так страшно, как кажется.»