Клан

Проснулась я еще до того, как солнце окончательно решило, будет ли оно сегодня вставать. Комната была наполнена мягкой предрассветной тишиной, такой редкой и чистой, как будто сама вселенная решила ненадолго сбавить обороты. Я лежала, уставившись в потолок, и ловила на себе странное ощущение — лёгкость. Нет, не та, что после отдыха. А та, что после долгой, изматывающей болезни, когда ты вдруг просыпаешься и понимаешь: тело тебе больше не враг.

Я чувствовала силу. Настоящую. Теплую, тихую, ненавязчивую. Она не бурлила — она была во мне. Моей. Не навязанной, не дарованной, не оторванной от кого-то. Я больше не была вместилищем. Больше не была тенью чужой воли. Паразит исчез. Голоса — стихли. Я могла дышать. И думать.

Я вспомнила вчерашний разговор. Ночной, полушепотом, как будто все трое боялись, что Рафаил стоит за дверью и слушает.

Маргарет предлагала мне уехать — ненадолго, просто исчезнуть, пока всё не уляжется.
«Ты должна разобраться в себе. Подальше от него. От всего».
Я тогда кивала. Мне действительно казалось, что это хорошая идея — улететь прочь от этого города, где каждая стена шепчет имя Рафаила, и каждый камень пропитан его памятью.

Но Алан...
Алан, как всегда, со своим ледяным спокойствием и резким, почти обидным «нет».
«Если она уедет — он сразу поймет. Он не дурак. Он почувствует, что ей кто-то помогает. Что-то изменилось. Это будет слишком очевидно».
Маргарет злилась. Сильно. Она буквально кипела оттого, что Алан скрыл мою энергию от Рафаила, что запер Ланис внутри меня, как в клетке. Но в глубине её глаз — я видела: она понимала. Она знала, что теперь всё по-другому. Теперь я выбираю. Я. Эйра. Не голос в голове. Не страх. Не тень прошлого.

С этими мыслями я поднялась. Пол скрипел приятно — живой, старый дом, родной. Я прошла в ванную, включила воду, умылась и посмотрела на себя в зеркало.

И вот в этот момент — я будто увидела себя впервые.

Мои светлые волосы, чуть волнистые, мягко спадали на плечи. Я стянула их вверх, закрутила в небрежную гульку — и даже это движение показалось мне красивым. Не из-за причёски. А из-за взгляда. Мой взгляд больше не прятался. Не убегал. Не стыдился. Я впервые увидела в себе что-то живое, что-то настоящее, что-то... прекрасное.

Я улыбнулась себе. Без подтекста. Без драмы.

Тихонько вышла в коридор. И, ведомая каким-то странным импульсом, подошла к комнате Алана. Постучала.

— Входи, — раздался приглушённый голос за дверью.

Я приоткрыла дверь и застыла.
Он был в одних тёмных штанах, с голым торсом, и как ни в чём не бывало отжимался на полу рядом с кроватью. Свет рассвета лениво пробирался сквозь окно, ложился на его плечи, подчеркивая рельеф мышц и лёгкий блеск на коже. Я чуть не подавилась собственным «ой».

— Прости, я, кажется, не вовремя. — Я сделала шаг назад, как будто собиралась скрыться в собственном румянце. — Я могу потом...

— Уже закончил, — отозвался он спокойно и легко поднялся на ноги, будто отжимался просто от скуки.

Я старалась не таращиться, но... Ну, в смысле... Он выглядел так, как будто его вырезали из мрамора. Только живого и очень уверенного в себе мрамора.

— Просто... Я подумала, может, хочешь чай в саду? — спросила я, делая вид, что меня вообще не смутил его внешний вид. Ни капельки. Вот вообще.

— Ты удивительно рано на ногах, — протянул он, проходя к комоду и накидывая тонкую футболку.
Он заметил мой взгляд. Ухмыльнулся, но ничего не сказал.
— Если ты приглашаешь, я, конечно, не могу отказать. — Он чуть склонил голову. — Но чай завариваю я. Обещал ведь. Вкусно, а не просто травку в кипятке.

— Посмотрим, — усмехнулась я. — Только не отрави меня случайно.

— Исключительно если в целях просвещения, — подмигнул он.

Мы вышли вместе. И в тот момент я почувствовала, что утро — наконец моё.

Сад еще дышал прохладой ночи. Трава была влажной, и на лепестках цветов поблескивали капли росы, будто кто-то нарисовал их акварелью, но не успел закончить картину. Мы вышли из дома — Алан чуть впереди, я позади, как будто не могла до конца решиться: хочу ли я этот чай... или просто еще одну минуту рядом с ним.

Он шёл уверенно, босиком, неся в одной руке деревянный поднос с чашками, заварником и какими-то мелкими баночками, из которых, стоило подуть ветерку, разносился аромат — мята, мелисса, какие-то сушёные лепестки, что-то чуть терпкое и медовое. Он знал, что делает. Не просто наливал кипяток, как обычно делают мужчины, а именно творил. Аккуратно. С чувством, как будто чай — это ритуал. Или признание. Или что-то священное.

Я села на скамейку под вишнёвым деревом. Он сел рядом, но на том расстоянии, которое было правильным: не слишком близко, чтобы задеть, и не слишком далеко, чтобы я могла подумать, что он равнодушен. Вся его поза была вниманием. Не «я жду», а «я здесь». Спокойное, уверенное присутствие.

Он подал мне чашку.

— Осторожно, горячий. Как и я, — сказал с ленивой усмешкой.

Я фыркнула, чуть не пролив.

— Ты всегда с утра такой самоуверенный?

— Это ещё мягкий режим. Подожди до обеда — я начинаю блистать.

Он откинулся назад, уперевшись плечом в спинку скамьи. Его взгляд скользнул по мне — не как у Рафаила. У Рафаила был взгляд пророка, будто он смотрел сквозь меня — туда, где должна быть Ланис. Как будто искал её в каждом моём слове, в каждом моем движении, и всякий раз немного разочаровывался, что это всё ещё я.

Алан смотрел иначе.

Он не искал. Он видел.

Он не сверлил глазами, не пожирал, не изучал, как редкий экспонат. Его взгляд будто просто говорил: «Ты есть. И этого достаточно».

— Ты выглядишь... иначе, — сказал он после паузы, не убирая взгляда. — Спокойная. Твоя энергия... она теперь твоя. Это чувствуется.

Я посмотрела на чай, как будто там было проще спрятать глаза.

— Наверное, впервые за долгое время чувствую себя собой.

— И какая она, эта «собой»?

— Пока не знаю, — призналась я. — Но хотя бы не чужая. Это уже победа.

Он кивнул, не комментируя, просто принимая. А потом, неожиданно для меня, заговорил снова, тише, почти интимно:

— Знаешь, ты могла бы уехать. Правда. Я мог бы увести тебя отсюда, прямо сейчас. Он бы не нашёл.

— Но ты не позволил, — напомнила я, чуть с вызовом.

Он чуть склонил голову, глядя на меня с тем спокойным упрямством, от которого хочется стукнуть.

— Потому что ты бы уехала по чужому решению. А я хочу, чтобы ты делала выбор не потому, что кто-то сказал, что это лучше. Даже если это я.

Я уставилась на него. Не потому что он сказал что-то сверхгениальное. А потому что это... звучало честно. Настояще. Не как попытка контролировать. Не как игра.

Рафаил бы так не сказал. Он бы приказал. Или попросил — но так, что отказаться было бы невозможно. Словно каждое его слово несёт за собой столетия смысла, и ты всего лишь точка в его великом замысле.

Алан... Алан просто предлагал быть собой. И не давил. И это было чертовски опасно.

— Ты всегда так разговариваешь с девушками, у которых нет особо выбора?

Он рассмеялся, легко, тепло.
— Только с теми, кто мне нравится.

Я замерла. Не из-за слов. Из-за взгляда, который последовал. Тот самый момент, когда тишина вдруг стала слишком громкой. И воздух — слишком плотным. Как будто само утро задержало дыхание, решая, что будет дальше.

Он не двинулся. Я — тоже. Только пальцы его чуть сжались на чашке, и я вдруг поняла, что это не просто игра. Он и правда видел меня. Не Ланис. Не сосуд. Не проект спасения.

Просто — меня.

— Не флиртуй со мной, — выдохнула я, хрипло.

Он усмехнулся.

— Я не флиртую. Я честен. Это пугает больше?

— Немного, — призналась я. — Особенно после Рафаила. Он...

Я осеклась.

Алан не перебивал. Просто ждал, не глядя, но весь — внимание.

— Он смотрел на меня, как будто я должна быть кем-то другим, — выдохнула я. — А ты... ты смотришь, как будто я уже та, кто нужна.

Он мягко повернулся ко мне, его взгляд стал чуть мягче, как будто туман рассеялся.

— Потому что ты — не «должна». Ты — есть. Эйра. И я вижу в этом куда больше, чем в Ланис.

Мы замолчали. Но это молчание было добрым. Как пауза перед музыкой, которую не хочется прерывать.

Я сжала в руках чашку, как будто могла выжать из неё смысл. Чем дольше смотрела в травы, тем больше каша из мыслей и воспоминаний заползала в голову. А чем больше думала, тем ярче становилась ясность. Ведь всё было уже давно решено. Рафаил лгал мне. И теперь я наконец это знала.

— Рафаил не сказал мне правду, — говорю я, не повышая голоса. — Всё это было запланировано задолго до того, как я вообще появилась в этой игре. А он просто... улыбался и говорил красивые слова. Слишком красивые для правды.

Я смотрю в сад, как утренний свет начинает касаться лепестков цветов, и чувствую, как внутри — пусто. Спокойно. Даже удивительно спокойно.

— Он ведь и не должен был говорить, да? — бросаю я вполголоса, больше себе, чем Алану. — Слишком много поставлено на карту. Слишком долго он строил свой план. Неудобно, когда пешка внезапно начинает спрашивать, куда её двигают.

— Ты не пешка, Эйра, — отвечает Алан, и голос его звучит тише, чем обычно. Глубже. Глуше. В нём что-то есть... утомлённое. Словно за этим голосом стоят века.

Я поворачиваюсь к нему. Он сидит напротив, облокотившись на колени, в пальцах его всё ещё тёплая чашка. Но глаза смотрят сквозь пар — не на меня. Куда-то дальше. Гораздо дальше.

— Он ведь старше, чем говорит, да? — спрашиваю я. Прямо. Без подводок. — И ты тоже.

Алан чуть улыбается. Эта улыбка — не про веселье. Она про укол правды, который уже не спрячешь.

— Ты же сама чувствуешь, — говорит он. — Мысли, манера держаться, опыт... Это не про три века. Это... глубже.

Он поднимает на меня глаза. Небо в них всё такое же — ясное, но не беспечное. И я вижу там отголоски чего-то такого, что пережить невозможно, а они — пережили.

— В какой-то момент ты перестаёшь считать годы, — продолжает он. — Перестаёшь праздновать дни рождения, потому что ты уже не человек, а его эхо. Мы... когда-то сделали выбор. Глупый. Самоуверенный. Мы думали, что бессмертие — это ответ. Что мы сможем контролировать ход вещей. А теперь всё, что мы делаем — это пытаемся собрать осколки. И не поранить тех, кто ещё жив.

Он замирает, будто ждёт осуждения. Но я не злюсь. Не сочувствую. Просто понимаю. Эта история больше меня, но я в ней теперь всё равно часть.

— Рафаил поступил так, как хотел. Он решил, что я не должна знать. Значит, я не обязана переживать. — Я ставлю чашку на край стола, двигаюсь вперёд. — Я не чувствую к нему ничего, Алан. Не боли, не предательства. Просто... пустота. Как будто он и не был чем-то значимым. Просто один из игроков, у которого был свой ход. И он его сделал.

Алан кивает. Едва заметно. А потом... я вижу это. Мельчайшую трещину в его взгляде. Вину, которую он не говорит вслух, но она течёт в его словах, в жестах, в молчании.

— Если бы я тогда сказал "нет"... — шепчет он. — Может быть, всё было бы иначе. Может быть, ты не сидела бы сейчас передо мной с этим видом. Не с глазами, в которых уже нет иллюзий.

Я не отвечаю. Просто смотрю. Он такой... живой. Настоящий. Даже в своей вине, даже в своих шрамах. И он не прячет их от меня.

Рафаил всегда скрывал. Алан — показывает. Не гордится этим, но и не отворачивается.

— Может, и сидела бы, — говорю я. — Только не с пустыми глазами, а с закрытыми. Потому что без правды я бы до сих пор была бы слепа.

Он смеётся. Тихо. Грустно.

— Значит, пора просыпаться окончательно, Эйра. У нас с тобой ещё не всё закончено.

И я киваю. Уже без страха.

На мгновение всё стихло. Даже ветер притих, будто слушал. Алан вдруг выпрямился на скамейке, скинул с лица вечную полусмешливую маску и взглянул в сторону дома. Его глаза, синие, почти ледяные, на миг засияли теплом — редким, незаметным для постороннего, но я уловила этот перелом в его взгляде.

— Что?.. — начала я, но не успела закончить.

Шаги. Знакомые. Мягкие.
Я повернулась. Том.

Он не выглядел иначе — всё тот же скромный, сдержанный парень, будто случайно оказался в эпицентре чего-то большого и магического. Только вот в руках у него теперь была папка — старая, потёртая, с зазубренными краями и выпирающими изнутри жёлтыми листами.

— Ты вовремя, — сказал Алан прежде, чем я успела что-либо произнести.

Том слегка кивнул, опустив взгляд. Он подошёл к веранде, взял стоящий у стены деревянный стул и перенёс его напротив нашей скамейки. Осторожно поставил, как будто боялся нарушить хрупкое равновесие между нами, и сел.

Папку он держал обеими руками, крепко, как будто в ней было что-то не только важное, но и... личное. Затем протянул её Алану. Тот взял её без слов.

Я заметила царапины на его запястье. Свежие, ещё не до конца зажившие, розоватые полоски на коже.

Моё сердце пропустило удар.

— Это... от меня? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — Тогда, на озере?

Том поднял взгляд. Спокойный, добрый. Ни упрёка, ни обиды. Только лёгкая, еле уловимая усмешка, будто он вспомнил что-то своё, далёкое.

— Всё в порядке, — тихо ответил он. — Уже почти не болит.

Он не сказал "да". И не сказал "нет". Ни один мускул на его лице не дрогнул, но я почувствовала — он помнит.

Каждую секунду. Каждое движение. Как я тонула. Как он тянул меня наверх. Как я цеплялась за него ногтями, в панике, не разбирая, кого царапаю.

Я опустила глаза, чувствуя, как в груди что-то переворачивается.

— Спасибо, — выдохнула я.

Он ничего не сказал, но взгляд его был тёплым. Спокойным. В нём не было желания показать свою значимость. Только безмолвное: "Я был рядом. И буду."

Алан развернул папку, просмотрел несколько страниц — взгляд его замер на одном из листов.

— Это важно, — сказал Том. — Думаю, вам обоим стоит это видеть.

Его голос не был ни требовательным, ни напыщенным. Скорее, как у человека, который давно понял, что правды не нужно кричать. Её просто нужно держать в руках — как папку с чужими судьбами, старыми буквами, и поцарапанной кожей на запястье.

Что-то было не так. Нет, всё было не так.

Я смотрела то на Алана, то на Тома, и сердце начинало биться как-то неправильно — слишком быстро, с пропусками. Эти двое... они явно знали друг друга. Причём давно. И я была единственной, кто не знал ни контекста, ни роли, ни правил этой странной партии.

— Вы... — Я сглотнула, чувствуя, как тревога подступает к горлу, тёплая, липкая. — Вы давно знакомы?

Алан не ответил. Только перевёл взгляд на Тома. Медленно, спокойно. Словно передавал ему ход. Не словами, не жестом — взглядом, полным молчаливого одобрения и ожидания.

Том чуть опустил глаза и улыбнулся — неуверенно, будто бы он понимал, что я сейчас стою на краю бездны, в которую ещё не готова заглянуть.

— Да, — наконец сказал он. — Мы знакомы. Некоторое время.

Я выпрямилась на скамейке. Всё внутри сжалось.

— Тогда расскажите мне. Что происходит? — прошептала я. — Почему Рафаил... почему вы...

Том снова посмотрел на меня. И его взгляд, как всегда, был мягким. Словно он не хотел ранить. Не хотел напугать.

— Всё проще, чем кажется, — произнёс он. — Но не менее опасно.

Он сделал паузу. Словно подбирал слова.

— Рафаил считает, что держит меня под контролем. Думает, что может... стирать мне память, когда я вижу или слышу то, что не должен. — Том пожал плечами. — Иногда у него это почти получается. Почти.

Я почувствовала, как пальцы мои сжались на коленях. Что он говорит?..

— Но ты помнишь, — выдохнула я. — Ты всё помнишь.

Том кивнул, и на секунду в его глазах мелькнула тень — почти грусть.

— Да. Всё. Потому что Алан... — он перевёл взгляд на него с благодарностью, — ...не даёт мне забывать. Он научил меня держать это в себе. Скрывать.

Алан молчал. Его лицо было спокойным, но я знала — он слушал каждое слово, каждую интонацию. Как хищник, наблюдающий, не вмешиваясь, потому что знает — у него всё под контролем.

— Я любопытный человек, Эйра, — продолжил Том. — Иногда слишком. Я... люблю искать. Копаться. Разгадывать. И, пожалуй, в какой-то момент стал раздражителем для Рафаила. Он начал... очищать меня. Каждый раз, как я приближался к правде. Сначала аккуратно. Потом грубо.

— Почему ты не ушёл? — спросила я тихо. — Почему не испугался?

— Потому что теперь я знаю, зачем я здесь, — сказал он, и в его голосе не было пафоса, только тихая решимость. — И потому что я не один. Алан... он, скажем так, прикрывает мне спину. Держит дверь открытой, когда Рафаил пытается запереть меня в темноте.

Я посмотрела на Алана. Тот сидел спокойно, как будто всё это не имело значения, хотя по-своему это был его способ защиты — молчаливый, невидимый, но сильный. Не обещание, а факт.

А внутри меня всё кипело. Потому что если Том — козырь, которого Рафаил недооценивает, то что тогда мы с Аланом?

И сколько ещё таких козырей разбросано по шахматной доске, о которых Рафаил даже не догадывается?

— Ты думаешь, Рафаил единственный, кто умеет прятать карты?

— Я думаю, вы все меня с ума сведёте, — отрезала я и резко встала, чувствуя, как в груди всё поднимается и сжимается.

Алан протянул мне папку, которую до этого просматривал.

— Это для тебя, — сказал он. — Записи, которые ты должна увидеть. До того, как Рафаил появится.

Я не сразу взяла. Бумаги выглядели старыми, пожелтевшими от времени. Чернила на некоторых местах были смазаны, как будто кто-то писал в спешке. Или в страхе.

— Это... о ритуале? — спросила я, не отрывая взгляда от папки.

— О многом, — тихо ответил Том. — Но главное — о тебе.

Я вскинула взгляд. Алан не вмешивался, только наблюдал. Словно ждал, что я сделаю с этой правдой. Приму — или отвергну. Побегу — или встану крепче.

— И что мне теперь с этим делать? — спросила я, всё ещё стоя, сжимая в руках папку, будто она могла обжечь.

— Прочитай. Пойми. — Алан говорил мягко, но уверенно. — А потом реши, кому ты веришь.

Я снова взглянула на Алана. Он кивнул — чуть заметно. Как будто только что поставил передо мной ещё одну фигуру на доске. И ход теперь был за мной.

Я сделала глубокий вдох и чуть расслабила плечи. Эти разговоры... слишком много смыслов, слишком много пауз и недосказанностей. Решила: лучше будет уйти, переварить всё в тишине. Пойти к себе в комнату и спокойно пролистать эти старые записи. Там, среди пыльных листков, наверняка будет больше ответов, чем в словах, что сейчас висели в воздухе.

Я нащупала взглядом Тома. Его глаза чуть опустились, будто он понимал — я не исчезаю навсегда, просто беру паузу. А рядом Алан с той своей привычной невозмутимостью, словно страж, который не позволит ничему вырваться раньше времени.

— Я ещё не закончила с вами разговор, — сказала я, делая шаг в сторону веранды. — Я вернусь и обязательно задам все вопросы, которые меня интересуют.

В этот момент мой тон стал мягче. Что-то внутри подсказывало: Том не говорил мне лишнего не из-за недоверия, а из-за верности Алану. А Алан молчал, потому что время на откровения было слишком ограничено. Это была их игра — игра, в которой я только делала первые ходы.

Не дожидаясь ответа, я ушла, стараясь не смотреть назад.

Когда оказалась в своей комнате, почти на автомате закрыла окна — не хотела больше слышать голоса из сада. Словно фильтр, отключающий ненужный шум. Тишина ударила по ушам, как долгожданный глоток воздуха.

Я опустилась на кровать и аккуратно расправила папку с листами. Они были хрупкими, как прошлое, но именно там, в каждой букве и штрихе, пряталась правда, которую я должна была найти.

Листая страницы, чувствовала, как мысли начинают сходиться, образуя картину, которую раньше не решалась представить. Голоса Тома и Алана становились всё дальше, а перед глазами разворачивалась игра, в которую я ввязалась глубже, чем могла предположить.

Я смотрела на эти пожелтевшие листы, в руках они казались смесью бессмыслицы и какого-то древнего кода, который я не могла сразу разгадать. Строки накладывались друг на друга, слова мелькали и путались, словно кто-то писал на спешку или прятал истину в завуалированных фразах. Что это вообще?

Пока я сидела на кровати, пыталась собрать пазл, голова начинала плавиться от бессвязности текста. Решила: так не пойдёт. Перебрала всё — взяла папку и плюхнулась на пол, растянувшись на ковре.

Вытряхнула всю папку и достала оттуда каждый лист — будто это были кусочки давно забытой мозаики. Раскладывать начала хаотично, пока не собрала их в две кучки: старые и новые.

Старые — пожелтевшие, с заметками, каракулями, будто оставленные в спешке. Новые — более аккуратные, словно кто-то пытался привести мысли в порядок, но всё равно держал секреты.

Сначала это казалось бессвязным бредом. Запутанным, как узел из чужих мыслей и воспоминаний. Я сидела на полу, раскидав вокруг себя все эти старые, дрожащие от времени листы, словно пыталась выловить суть из кипящего безумия.

Почерк — то чёткий, то почти истеричный. Старые страницы пахли сыростью, плесенью и чем-то... странно знакомым. Новые листы — более ровные, но содержание... оно било током. Било по коже, по глазам, по сердцу.

И вдруг... я увидела это.

"Носительницы генов. Потомки. Проводники."

Я застыла. Внутри что-то щёлкнуло. Как будто внезапно кто-то включил свет в комнате, где я провела всю жизнь в темноте.

Я тоже...

Мои пальцы соскользнули с листа. Всё во мне обмякло. Мышцы будто отключились. Я уставилась на слова, не в силах пошевелиться, не в силах дышать.

Я — тоже носительница.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минуты. Может, вечность. Всё, что я видела перед собой — это разбросанные по полу страницы, словно обрывки чьих-то чужих судеб. Бумаги будто дышали. Шептали. Гремели молчанием.

И вот — строчка. Почерк другой. Резкий, нервный, будто писавший держал перо, как кинжал. Манера изложения отличалась — слишком личная, слишком чужая. Я сразу поняла: это писал не Рафаил. И не Том. Кто-то ещё. Кто-то, кто знал.

«Он приходил к ней во сне. Он знал, что она уже видит его иначе. Он заставлял её чувствовать. Любить. Он влюблял их всех в себя — одну за одной. Но это не они любили. Это была Ланис. Она шептала им изнутри, подталкивая, ломая волю. И они тянулись к нему. Как мотыльки к пламени. Сгорали. Каждая. До одной».

Я сжала бумагу в дрожащих пальцах, но не разорвала. Я не могла. Это не был бред. Это было предупреждение.

Моя грудь сжалась. Глубоко. Остро. Я вспомнила.

Балкон. Звёздная ночь. Рафаил рядом — слишком близко. Его голос — шелковый, как яд.

— Ты чувствуешь, как всё внутри тебя меняется рядом со мной?

Я тогда... я почувствовала. Что-то всколыхнулось, вскрикнуло во мне. Я подумала, что это влюблённость. Страсть. Что сердце играет со мной, дразнит, как девочку.

А теперь...

Это не было моё.

Это была она. Ланис.

Она смотрела на него через мои глаза.

Она трогала его через мои руки.

Она шептала мне в сердце: «Он — твой».

Я не знала, что во мне есть кто-то ещё. Что кто-то внутри меня может жить своей любовью, своей болью, своей памятью. Я — носитель. Я — сосуд.

И я не первая.

В других листах говорилось о девушках. Пяти. Их имена размыты, стерты, будто их стерли и из памяти тоже. Но повторяется одно и то же — они слышали голоса, они получали послания. Диски. Флешки. Пластинки. Каждый раз что-то другое. Каждый раз — те же самые голоса. Те, что говорили со мной на вокзале, в библиотеке Тома, в темноте под кожей. Они тоже их слышали.

Они тоже думали, что нашли ответы. Они тоже думали, что Рафаил — это их судьба. Они тоже чувствовали, как сердце рвётся к нему... и не понимали, что это не их сердце вовсе.

И все они умерли.

Жертвы.

Жертвы чего? Кому? Ради кого?

Рафаил.

Он делал с ними то же самое, что и со мной.

Снова. И снова. И снова.

Он искал меня. Настоящую. Последнюю. Шестую.

Слёзы скатывались по щекам, горячие, как лава. Но я не вытирала их. Пусть текут. Пусть заливают эти чёртовы страницы, эту правду, которая теперь неотделима от меня.

Меня подташнивало. Я чувствовала, как будто вся кожа стала тесной, как будто тело стало тюрьмой. В которой живу не только я.

И голос в голове, не мой голос, шептал:

«Он твой».

Нет. Нет. Я — не она. Я — своя. Я — не её продолжение.

Я вскочила с пола, но ноги дрожали так сильно, что я упала обратно. Руки — ледяные. Дыхание — будто воздух через иглы.

— Чёрт... — выдохнула я, пытаясь хоть как-то заглушить шум в голове. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Рафаил. Всё это время. Он знал. Он всегда знал.

Он смотрел на меня и ждал, когда она проснётся.

Я продолжала листать. Руки уже почти не слушались, будто в пальцах поселилось электричество — мелкие, неостановимые судороги, а сердце било в горле, не в груди. Оно пыталось выбраться наружу — сбежать, пока не стало поздно.

Страница за страницей. Слова расплывались, как чернила в воде, но я всё равно читала. Потому что нужно.

И вот — новый лист.

Он был тоньше остальных, почти пергамент, пожелтевший, будто сожжённый по краям. Почерк — мелкий, чёткий, будто вычерченный скальпелем.

И заголовок.

«Этапы вскрытия сосуда. Правила чистоты. Последовательность действий для сохранения энергии».

Мне понадобилась секунда — всего одна секунда, чтобы понять, что именно я держу в руках.

Инструкция. Чёрт побери... это была чёртова инструкция по разделке человеческого тела. Моего тела.

Я читала, потому что не могла не читать.

«Первым делом необходимо перерезать сосуду горло — чисто, быстро, одним движением. Не задев позвоночник. Кровь должна быть собрана в чашу из обсидиана — это активирует защиту от побочного пробуждения».

Дыхание сорвалось.

«После этого сосуду вскрывается грудная клетка. Сердце вынимается первым — оно несёт в себе след Ланис. Оно должно быть вынуто руками, без магических предметов. Только так можно сохранить его силу. Остальное — уже не важно. После изъятия органа ритуал завершён».

Я разжала пальцы, и лист упал, как мёртвая птица, прямо мне на колени.

Губы дрожали. Горло жгло, будто туда залили кислоту. Я резко откинулась назад, ударилась спиной о край кровати, и всё вокруг поплыло. Казалось, комната кренится, как корабль во время шторма. Мир рухнул. Я — рухнула.

Меня начало тошнить. Не в переносном смысле — настоящая тошнота, до спазмов в животе, до жжения в пищеводе. Я прижала ладонь к губам, зажмурилась, но перед глазами всё равно вспыхивало.

Вспышка. Каменная плита. Девушка. Разрезанная. Открытая, как книга. Я видела это, и тогда подумала, что это прошлое. Чья-то трагедия. Но это... это было предсказание.

Это была я.

Он знал, как заканчивается каждый из этих "ритуалов". Он вёл меня к этому с самого начала. Тихо. Мягко. Словно я — доверчивая овечка, а он — пастух. Но его посох — нож. Его путь — смерть.

Вся нежность, все взгляды, все шепоты и прикосновения — часть обряда. Часть подготовки. Часть этого кошмара, выведенного чернилами на хрупком листке.

Меня снова затрясло. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Холод пробежал по коже, как нож по стеклу.

Я чувствовала себя... вскрытой, хотя всё ещё была цела.

Медленно, сквозь лужу из ужаса, поднималась ярость. В животе горело не только от страха, но и от гнева. Он коснулся меня. Он смотрел в глаза, зная, что собирается сделать. Он касался моего тела, моей души — и лгал.

Он лгал каждым взглядом.

Я дрожащими руками вытерла слёзы. Одну щёку. Вторую.

Нет. Хватит.

— Я не буду следующей, — прошептала я. — Я не стану шестой.

Голос сорвался на шёпот, но в нём было больше стали, чем во всех клинках этого клана.

Я смотрела на записи, теперь иначе — не как жертва. Не как девочка. А как та, кто знает. Кто видит, наконец, правду.

Я знала, что он может быть где-то рядом. Что он, возможно, сейчас стоит рядом с домом. Что в любую секунду может постучать в дверь — нежно, мягко, со своей обычной холодной вежливостью. Протянуть руку. Повести дальше.

Но я уже не пойду за ним. Не так. Не вслепую.

Гнев. Я не знала, что он может быть таким. Настолько живым, настолько всепоглощающим.

Он не просто бушевал — он пульсировал в груди, гремел в голове, сжигал каждую клетку изнутри. Я судорожно сгребала страницы с пола, впечатывая ногти в хрупкие листы, и с каждой новой строчкой во мне клокотало: «Я должна это сжечь. Разорвать. Стереть к чертям собачьим...»

Но я не сделала этого.

Не позволила.

Я должна это помнить. Я должна это видеть.
Я должна быть готова.

Со стервенением сложив бумаги в ту же папку, я поднялась. Ноги дрожали, как после долгой лихорадки, но я стояла. Шатаясь — но стояла.

Каждый шаг по лестнице вниз — как бой в колокол.

В груди было ощущение, что меня расщепило. Что душа моя теперь треснула надвое: одна часть — кричит, мечется, требует расправы, вторая — ледяная, злая, точит лезвие.
И солнце, казалось, должно померкнуть от того, что я чувствовала.

Я вышла на веранду. Воздух был свежим, но невыносимо липким. Будто даже он знал, что я принесла с собой бурю.

Том и Алан обернулись на меня. Их лица — как кадры из другого фильма. Они ещё были там, где всё нормально. Я — уже в аду.

Я остановилась, смотря на них — но не на них. Сквозь.

И произнесла.

— Я хочу перерезать ему глотку.

Голос сорвался, хриплый, как обожжённое горло. Даже мне он показался чужим.

Том, поражённый, вскочил со стула.

— Эйра... подожди... — он шагнул ко мне, уже тянул руки, чтобы обнять.

Он не должен был.

Алан сорвался с места. В одно мгновение оказался рядом, как вихрь.

Его рука резко, жёстко сбросила ладони Тома прочь, с такой силой, что тот пошатнулся.

— Не прикасайся к ней! — Алан зарычал. Голос — хриплый, низкий, почти звериный. Он гремел, как гроза перед боем.

Том открыл рот, но Алан опередил его:

— Если ты дотронешься до неё... частичка Ланис может вырваться наружу. Ты тоже её кровь. Ты можешь её разбудить. Ещё сильнее.

Я замерла. Сердце упало, будто выбили опору.

Он больше не скрывает. Он знает, что я знаю.

И я тоже знаю.

Я потомок Ланис. Я звено этой цепи.

Алан шагнул ко мне ближе. Спокойно. Ровно. Но глаза... в его глазах жгло.

— Только не сейчас, Эйра, — тихо сказал он. — Не дай ей взять верх. Ты — не она.

Я не могла сопротивляться, когда он заключил меня в объятия. Его руки были сильные, но не давящие. В них было не «держу», а «держу тебя».

Моё тело трясло. Я сжалась, как будто всё внутри пыталось сбежать. Но его прикосновение — сталь и тепло, одновременно — начало вытягивать яд из меня. Я чувствовала, как с каждым выдохом злость уходит — в него, в его ладони, в его грудь.

Я захлебнулась всхлипом.

— Она... она знала, что они все умрут, — прошептала я. — Она всё знала, а он... он просто делает это снова... снова и снова...

Алан молчал. Только гладил мою спину, медленно, уверенно. И сердце моё билось в такт его дыханию.

— Рафаил знает, — наконец сказал он. — Но он не остановится. Потому что верит, что эта цель стоит боли. Стоит... тебя.

Он отстранился, смотрел мне в глаза. И в его взгляде я не увидела жалости. Только честность.

— Ты не обязана идти до конца. Никто не имеет права указывать тебе путь. Даже он.

Я кивнула. Медленно. Словно меня только что заново собрали по кусочкам.

— Но если он ещё раз коснётся меня... — голос дрожал, но в нём была сталь, — я правда перережу ему глотку. И не пожалею.

Алан тихо улыбнулся — коротко, криво. Как человек, который знает, что такое ярость.

— Тогда я принесу тебе нож.