Клан

Ночь — тёплая, плотная, как бархат — медленно стекала по плечам. Лес дышал тишиной, и костёр казался здесь чем-то древним, первобытным, почти священным. Он не просто грел — он жил. Дышал. Щёлкал поленьями, шептал на языке углей.

Я сидела, укутавшись в плед, словно боялась распасться на части, если хоть чуть-чуть ослаблю хватку. Но мне было хорошо.
Нет — мне было свободно.
Без Ланис. Без голоса, без давления, без тени в голове.
Как будто впервые в жизни я принадлежала только себе.

Я держала над огнём сосиску на длинной палке. Она потрескивала, поджариваясь, и это было до странности... нормальным. Почти человеческим.

Алан сидел рядом. Чуть поодаль.
Ни капли пледа, ни признаков холода. Он будто и не ощущал его — или был с ним на «ты», как с чем-то, что его не касается.
Он смотрел на костёр, неподвижно, словно вырезанный из ночи. Только блики пламени скользили по его лицу, высвечивая скулы и тень под глазами.

— Её стоило бы перевернуть, — проговорил он тихо, почти лениво.
Его голос — как шёлк с заточкой. Мягкий, низкий, но с каким-то ледяным послевкусием, от которого дрожь пробегала по позвоночнику.
— Не знал, что ты из тех, кто сжигает всё до углей.

— Это ритуал, — парировала я, не глядя на него. — Жертва сосиски ради вкуса. Такой закон.
Я слышала, как он усмехнулся. Тихо. Почти беззвучно.

— Ты опасно быстро становишься собой. — Он повернул голову ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучающий, неотвратимый. — Столько лет внутри тебя кто-то говорил... А теперь — тишина.
Ты не боишься, что это обман?

Мурашки пробежали по коже.
Не от слов — от того, как он их произнёс. Как будто знал, что внутри меня уже грызётся та же мысль.

— Я... — Я замолчала. Потом посмотрела на него. — А должна?

Он не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то тревожное, как будто он заглядывал в мою душу не из любопытства, а потому что искал что-то... своё.

— Когда тишина приходит после войны, — произнёс он, — она может быть ловушкой. Привыкаешь к ней. Расслабляешься. Перестаёшь держать меч наготове.
— А потом?
— А потом — он вонзается тебе в спину. Ты сама его и держала.

Я сглотнула.
Сосиска почти сгорела — но мне было плевать.
Он говорил — и слова его будто отпечатывались внутри, горячими клеймами.

И всё же, несмотря на тревогу, несмотря на этот холодный, слишком пронзающий взгляд... я чувствовала себя живой.
С ним.
Здесь.
Сейчас.

Может быть, даже слишком живой.

— Алан... — Я задержала дыхание. — Скажи мне. Что будет со мной после ритуала?
Я останусь жива?

Он не отвёл взгляда. И не сразу ответил.
Секунда. Другая.
Он будто взвешивал: что сказать, как сказать... и стоит ли говорить вообще.

— Ты задаёшь вопрос, — произнёс он наконец, медленно, — на который все хотят знать ответ. Но мало кто готов его услышать.
— Я готова.
— Нет, — его голос стал тише, почти шепотом. — Ты просто устала не знать.

Мои пальцы сжались на палке.
— Скажи.

И тогда он наклонился чуть ближе. Свет от огня заиграл на его лице, подчёркивая резкие черты и холодные глаза.

— Если ты дойдёшь до конца...
Останешься ли ты жива? Возможно.
Но вопрос не в этом.
Вопрос в том, останется ли смысл жить.

Я взглянула на Алана, сидящего рядом, с его тихим, немного загадочным взглядом. Он был тёплым, спокойным, словно вырванным из другого мира. Но именно рядом с ним я почувствовала странную уверенность, что всё будет хорошо. И одновременно... страшно. Быть настолько открытой, без защитной оболочки. Он не спрашивал, не торопил меня с объяснениями, но в его молчаливом присутствии я будто бы могла быть собой.

— Но, — продолжила я, убирая сосиску от огня и внимательно смотря на неё, — я всё равно должна поговорить с Рафаилом. Не прямо открыто, конечно, но мне нужно понять, что он мне не сказал. Я должна узнать, что меня на самом деле ждёт после этого ритуала.

Я не была уверена, что говорю это только ради того, чтобы разобраться в ритуале. Я пыталась найти оправдание себе, чтобы не поддаться полному доверию. Чтобы не позволить себе утонуть в этом. Если бы я отдалась всему, что сейчас происходило со мной, это могло бы оказаться опасным. А я не знала, что ещё скрывается в этой игре.

Я обернулась к Алану. Его лицо было спокойным, но в его глазах я видела, что он понимает, что это не просто желание узнать правду. Это была потребность в контроле, попытка не потерять себя в этом всём. Я не могла позволить себе потерять связь с реальностью.

— Мне нужно поговорить с ним, — повторила я, и в голосе, который казался мне немного чужим, был скрытый страх. Но я не могла этого признать, даже перед собой.

Он молчал, но я заметила, как его плечи слегка напряглись, как будто он понимал, о чём я не говорю. Но, что странно? Он не пытался остановить меня или подбадривать, как это сделал бы кто-то другой. Он просто молчал. И мне от этого становилось одновременно легче и тяжелее.

Я убрала сосиску от огня. Она уже давно была готова — поджаристая, золотистая, с ароматом, от которого у любого бы слюнки потекли. Но я и не собиралась её есть. Я смотрела на неё, как на отвлекающий манёвр, как на способ удержаться на поверхности. А внутри уже шевелилась мысль, беспокойная, назойливая, как заноза под кожей.

Почему он появился сейчас?

Я скользнула взглядом по Алану — он сидел чуть в стороне от огня, его лицо освещали языки пламени, отбрасывая на скулы тени. Он казался спокойным, почти отрешённым. Будто всё происходящее касалось его вскользь. Но в этом и было что-то... неестественное.

Почему именно сейчас?

Он сказал, что его изгнали. Один из апостолов.  Как? Как он вообще остался жив, если остальные были... частью той истории? Погребены в крови, вечности, проклятиях?

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение — не страх, не паника, а именно настороженность. Та, что раньше растворялась под голосом Ланис. Но сейчас — она была моей. Чистой. И, может, впервые я позволила себе задуматься вслух.

— Алан... — начала я медленно, не смотря на него, как будто слова легче выходили, если не ловить его взгляд. — Я всё думаю... Почему ты появился именно сейчас?

Он не пошевелился. Я продолжала, чуть хрипло, будто самой себе запрещала задавать эти вопросы.

— Ты дал понять, что ты — один из апостолов. Но я тебя не видела в ритуале. Не было ни в хрониках, ни в записях. Даже Рафаил ничего о тебе не говорил. Как... так получилось?

Тишина. Лес всё ещё дышал ночной тишиной, костёр потрескивал, но я чувствовала, как мир на мгновение затаился, прислушиваясь к нашему разговору. Мои пальцы сильнее сжали палочку, на которую была насажена сосиска. Ладони вспотели.

Алан посмотрел на меня, медленно, не спеша. Его глаза — глубокие, почти ледяные в этом свете — будто выжидали. Но я не отводила взгляда. Теперь уже нет. Это была не Ланис, не Эйра с голосами в голове. Это была я. Я — настоящая.

— Потому что меня изгнали, — тихо сказал он.

Голос его был ровный. Ни тени злобы. Ни укора. Только сдержанное спокойствие, от которого у меня по спине побежали мурашки.

— За что? — выдохнула я.

— Я видел. Больше, чем они хотели. Я чувствовал фальшь. Видел, кто на что способен. Видел Ланис... ещё до того, как она начала плести своё. Я мешал. И они это знали. Особенно она.

Он замолчал. Я ждала, не перебивая.

— Они говорили, что я опасен, — продолжил он. — Что я могу навредить ритуалу. Срывать планы. Видеть суть людей — не дар в их глазах. Это угроза. Ланис убедила остальных, что я могу уничтожить всё, что они строили. Меня выкинули... будто меня не было. Я не попал в круг. Не стал частью их жертвы. Но и не умер.

Он поднял глаза к небу, в котором качались молочные звёзды.

— Меня вырвали из судьбы. Оставили в стороне, будто стирали. И я выжил. Я жил. Стороной. В тени. Наблюдая, как всё рушится.

Я сжала пальцы. Сердце стучало глухо, сдавленно. Я не знала, что сказать. Его слова не были наиграны. Ни в голосе, ни в лице не было лжи. Только усталость.

— Почему ты вернулся?

Он повернулся ко мне, и в его взгляде, наконец, появилось что-то живое. Грусть, боль, но и что-то ещё — тёплое, осторожное.

— Потому что ты — последняя. Та, что способна завершить то, что мы не смогли. И я не хочу, чтобы тебя использовали, как нас. Я не хочу, чтобы ты погибла. Или стала такой, как они. Я пришёл... чтобы дать тебе выбор.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В груди будто что-то дрогнуло, сломалось и стало на место.

Он не просто знал. Он был рядом всё это время. Он следил. Ждал. Не вмешивался. До сих пор.

— Выбор, — прошептала я. — А если я не знаю, чего хочу?

Он улыбнулся уголком губ, и в этом было столько боли, что у меня сжалось горло.

— Тогда, Эйра, я буду рядом. Пока ты не поймёшь.

Я не знала, что сказать. Он сидел напротив — такой спокойный, как будто пламя костра не только освещало его, но и держало внутри что-то гораздо большее, чем я могла себе представить.

Я уже отвела взгляд, но он заговорил снова. Тихо. Спокойно. Как будто говорил не мне, а в огонь.

— Ты ведь до сих пор сомневаешься во мне, да?

Я замерла. Повернулась к нему. Он не смотрел на меня. Но знал. Знал, что я колебалась. Что проверяла. Что вгрызалась в каждое его слово, ловила каждый взгляд.

— Это нормально, — продолжил он. — Ты слишком долго жила с чужим голосом в голове. С чужой волей. Даже если сейчас ты свободна — эта свобода давит.

Я сжала плед крепче, словно он мог защитить меня от того, что он только что сказал. Он говорил слишком правильно. Слишком в точку. Слишком...

— Ты боишься снова оказаться игрушкой, — он повернул голову, и теперь его взгляд был направлен прямо на меня. Пронзительный, как у хищника. Только в этот раз я не чувствовала угрозы. Только правду. — Боишься, что снова станешь чьим-то сосудом. Чьей-то марионеткой. Даже если этой марионетке дали имя.

Глоток воздуха стал тяжёлым. Я почти слышала, как внутри меня что-то звенит, вибрирует, ломается. Потому что он сказал это вслух. То, что я даже себе боялась признаться.

— Ты не веришь Рафаилу. И не веришь мне. Потому что не знаешь, каково это — быть собой. Не казаться, а быть. По-настоящему. Без Ланис. Без памяти о том, кем ты «должна» быть. Только ты.

Я хотела что-то ответить, но он опередил меня.

— Хочешь узнать, почему я действительно пришёл? — в его голосе дрогнула искренность. — Потому что я устал. Потому что я увидел в тебе... шанс. Не просто на спасение. На искупление.

Я удивлённо моргнула.

— Искупление? — переспросила я.

Он кивнул. Подбросил в костёр щепку, и пламя взвилось выше, освещая его лицо целиком. В этот момент он показался мне... невероятно живым. Настоящим. Без маски. Без загадочности. Просто Алан.

— Я не смог спасти тех, кто верил мне. Когда меня изгнали, я знал, что их ведут на убой. Что Ритуал — это не вознесение, а капкан. Но я... Я был слишком горд, чтобы вернуться. Слишком обижен. И потому выбрал молчание. Ждал, когда они поймут. Когда сами придут. А они — не пришли. Потому что умерли.

Он чуть качнул головой, и на лице появилась горечь. Без надрыва, без театра. Просто — боль, к которой он привык, как к старому шраму.

— Ты знаешь, Эйра, что хуже всего? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Когда ты жив, а с тобой — никто. Когда ты знаешь, как всё должно было быть... но не сделал ничего, чтобы это стало реальностью.

Я не отводила взгляд. Не могла. И в какой-то момент почувствовала, как в горле встаёт ком.

— А теперь, — тихо продолжил он, — у меня есть выбор: снова остаться в стороне... или идти с тобой до конца. Даже если ты в какой-то момент меня выгонишь. Даже если ты выберешь Рафаила. Или смерть. Я всё равно останусь. Потому что я был трусом однажды. И больше не хочу.

Я дышала, тяжело, гулко. Словно каждая его фраза застревала внутри и расползалась эхом. Он не умолял. Не просил. Он просто был. И он говорил то, что боялся бы сказать любой другой.

— А ты, — добавил он, уже тише, — в отличие от всех, кого я знал, — не прячешься. Пусть боишься. Пусть злишься. Но не прячешься.

Он замолчал. Огонь треснул, и одна из веток сгорела до конца, рухнув в угли.

Я посмотрела на него — не как на апостола, не как на того, кто знает слишком много, а как на человека, который пережил больше, чем я.

Он замолчал. А мне вдруг показалось, что вместе с этим молчанием всё вокруг стало тише. Пламя трещало, но мягко. Ветер прошелестел где-то в листве, но не коснулся нас. И даже ночь словно затаилась.

Я продолжала смотреть на него — не отрываясь, не моргая, будто пыталась увидеть не только лицо, но и всё, что за ним. Всё, что он не сказал. А он... он посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было защиты. Только усталость. Только правда.

И в этой тишине он вдруг протянул руку. Осторожно. Медленно. Его пальцы коснулись края моего пледа и чуть подтянули его, чтобы мне было теплее.

— Не дрожи, — почти шепотом сказал он. — Я знаю, ты не от холода.

Мой вдох застрял в горле. Я не привыкла, чтобы кто-то так легко и мягко вторгался в моё пространство. Рафаил всегда был... напряжением. Искрой. Слишком остро, слишком близко. А тут — просто тепло. Просто прикосновение. Как будто я имела на него право. Как будто оно было заслуженным.

Алан не убрал руку сразу. Его пальцы чуть дольше, чем нужно, коснулись моей. И я не отдёрнула.

— Ты хочешь знать, почему мы вообще оказались в этом храме? — продолжил он, уже тише, с какой-то внутренней горечью. — Это не было "судьбой", Эйра. Не было "знаком с неба". Мы сами туда пошли. Искали. Гнали себя туда.

Я удивлённо приподняла брови. Он кивнул.

— Мы были... как сейчас называют? Фанатики. Только не религиозные. Жадные до тайн. Мы рылись в книгах, собирали обрывки древних культов, записей, фрагментов, указывали друг другу: «Смотри, здесь упоминается храм». И когда поняли, где он, — шли к нему как проклятые.

Он на секунду замолчал. Глаза снова устремились в огонь.

— Когда мы туда добрались... я не знаю, что было хуже — путь или то, что нас там ждало. Нас не встретили ангелы. Не было света. Было... что-то. Словно само место проверяло, достойны ли мы. Как будто каждого из нас раздирало на части, пока не осталось ничего, кроме желания выжить. Никакого благородства. Только голод. Жажда. Страх. Боль.

Он посмотрел на меня. И этот взгляд... он был до предела искренним.

— И мы получили, что хотели. Только никто из нас не понял, что именно мы просили. Бессмертие... оно не дар. Оно — зеркало. Оно отражает всё, что у тебя внутри. А если внутри — гниль, боль, пустота... это всё, что у тебя остаётся. Навсегда.

Он сделал короткую паузу. Потом вдруг наклонился ближе, и я почувствовала, как его ладонь легко касается моего плеча. Это прикосновение не было обжигающим. Но оно было настоящим. Земным. Словно он заземлял мои мысли.

— Я хотел этого, Эйра. Я не притворяюсь. Я хотел бессмертия. Я верил, что справлюсь. И... я справился. Но не все. — Его голос потемнел. — Некоторые... начали сходить с ума. Другие пытались умереть. Те, кто не сломался, захотели вернуть всё обратно. Сделать жертвоприношение. Перезапустить цикл.

Я сжала плед крепче.

— Они нашли девушку в деревне. Просто ребёнка. Случайную. Неизбранную. Не пророчество. Просто та, кто подошла. — Его голос сорвался. — И убили её. Не ради силы. Ради отката.

Моё сердце сжалось. Я уже знала, что эта история не закончится светом. Но всё равно надеялась — зря.

— А ты? — прошептала я. — Ты не остановил их?

Он покачал головой. Медленно. Словно винит себя до сих пор.

— Я был далеко. Видел. Но не вмешался. Тогда я думал... «Это не мой выбор. Я не там». А теперь понимаю — я просто боялся. Боялся, что если полезу — убьют и меня. Или, что хуже, я стану как они.

Он чуть подался вперёд. Его лицо было рядом, его голос — почти у самого моего уха.

— Я рассказываю тебе это не потому, что хочу, чтобы ты пожалела. Я знаю, какая ты теперь. Ты не из тех, кто плачет. Ты — из тех, кто идёт дальше, даже если ноги в крови. Я говорю тебе это, потому что ты должна знать, с кем идёшь.

Мои пальцы всё ещё держали плед. Но вдруг его рука — сильная, тёплая, уверенная — накрыла мою. Просто так. Без намёков. Без второго смысла. Просто чтобы быть рядом.

— Если ты решишь уйти — я пойму, — прошептал он. — Но если останешься... Я не подведу.

Я почувствовала, как его рука накрыла мою. Просто. Уверенно. Словно это не что-то особенное, а само собой разумеющееся — держать мою руку в своей. Словно он делает это не впервые, а просто продолжает начатое когда-то давно.

Я смотрела на наши пальцы, и на мгновение дыхание застряло где-то между горлом и сердцем. Он не тянулся ближе. Не прижимал. Он просто был рядом. Как будто знал, где моя грань, и даже не собирался её нарушать.

Я выдохнула. Медленно, почти бесшумно. Потом — чуть-чуть отодвинула свою ладонь. Не резко, не грубо. Просто... мягко. Как будто говорю: «Пока нет. Прости».

И он понял. Ни одного лишнего слова. Ни упрёка, ни разочарования. Только лёгкий, почти невесомый кивок и — теплая, настоящая улыбка. Такая, что впервые за долгое время мне захотелось улыбнуться в ответ.

— Понял, — спокойно сказал он. И в этом было больше уважения, чем я слышала от кого бы то ни было за последние месяцы.

Я вдруг поймала себя на мысли, что в груди... стало легче. Не совсем — но чуть. Он не обиделся. Не отстранился. Просто остался. Как будто моё "нет" — это тоже часть пути, которую он готов пройти рядом.

Но как только я расслабилась — воспоминание ударило внезапно, как заноза в сознание. Резкое. Горькое.

Рафаил.

Его руки на моих бёдрах. Его губы — слишком горячие. Я тогда... позволила. Ланис шептала внутри, настаивала, толкала, заставляла гореть, хотеть. И я была как будто не я. Была мы.

А теперь... если бы он оказался рядом. Если бы подошёл ко мне сейчас, как тогда, целуя, захватывая, требуя... Я бы оттолкнула его. Не потому, что он плохой. А потому что — я больше не та. Я сама. И моя душа не хочет сгорать, чтобы быть рядом с кем-то. Она хочет жить.

Я закрыла глаза на секунду. Прогнала тень. И когда открыла — снова увидела Алана.

Он смотрел прямо на меня. Чуть в сторону, как бы скользя по моим глазам, не лезя вглубь, но и не избегая. А потом, будто почувствовав мои мысли, вдруг сказал:

— Ты слишком долго была не одна в себе. Сейчас тебе нужно... время. Чтобы вспомнить, кто ты такая. По-настоящему.

Я вздрогнула. Он сказал это так просто, как будто знал. Как будто чувствовал ту пустоту, что осталась после Ланис. И знал, как она болит.

— Я пытаюсь, — призналась я. Тихо. Почти неслышно.

Он снова улыбнулся — уже чуть шире, чуть увереннее. И кивнул.

— Ты уже на пути. А это — самое трудное. Остальное... догонит.

Я отвела взгляд, но уголки губ непроизвольно дрогнули. Я не хотела, чтобы он видел, как я улыбаюсь. Но эта улыбка была не для него. Она была для меня.

А потом я вспомнила про сосиску. Почти обуглившуюся. Господи.

— Чёрт. — Я резко подалась к огню и вытащила ветку. — Я же хотела её просто поджарить, а не отправить в ад на повторное испытание.

Алан рассмеялся. Настояще. С тихим, почти удивлённым удовольствием, как будто давно не смеялся просто так.

— Думаю, она достойно прошла очищение, — сказал он, глядя на кусочек мяса, как на героя, вернувшегося с поля боя. — В следующей жизни станет огнеупорной.

Я рассмеялась тоже.

И, сидя рядом с ним у огня, под звёздами, где-то между вчерашним кошмаром и завтрашней неизвестностью, я вдруг почувствовала, что эта ночь — не просто отдых. Это что-то вроде нового начала.

Треск углей понемногу стихал, будто даже костру не хотелось нарушать эту нежную, неожиданно уютную тишину. Пахло дымом, чуть подгоревшим хлебом и той самой детской мечтой, которая когда-то осталась неосуществлённой.

Я бросила взгляд на сосиску на палочке, что держала над жаром, потом — на Алана. Он сидел на корточках, перевязывая края пледа, будто проверяя, всё ли собрано, но выглядел при этом так, словно он и есть часть этого леса: тёмный силуэт в мерцании огня, спокойный, собранный, настоящий.

— Знаешь... — начала я, чувствуя, как слова рождаются из глубины. — Спасибо. Это была отличная идея — сосиски, костёр, ночь. И... то, что ты всё принёс, всё устроил.

Он медленно повернул ко мне голову, и уголки его губ чуть дрогнули — та самая почти-улыбка, в которой было больше тепла, чем в сотне слов.

— Рад, что понравилось.

Я отвела взгляд, сосредоточившись на подрумянившейся корочке на сосиске. Мне стало даже немного неловко от того, как хорошо мне было здесь. Как будто слишком хорошо — и значит, ненадолго.

— Я... вообще никогда не сидела ночью у костра, — выдохнула я почти шёпотом.

— Правда? — удивился он негромко. — Почему?

Я пожала плечами и всё же решила объяснить — не оправдываясь, просто потому что, наверное, он был первым, кому хотелось объяснить.

— Я... не была особо общительным ребёнком. У меня почти не было друзей. Несколько раз просила родителей отправить меня в летний лагерь. Хотела костров, песен, историй под звёздами... — я сглотнула. — Но они никогда не разрешали. Говорили, что со мной что-то не так. Что мне будет там тяжело, что я... странная.

Алан не перебивал. Только тихо кивнул, глядя на пламя, как будто проживал всё это вместе со мной.

Я опустила взгляд в землю и чуть хмыкнула.

— Это... наверное, глупо. Но... спасибо тебе за ночь. За такую. За первую. — И тут же смутилась. — Ох, звучит не так, как я хотела... — я махнула рукой, чувствуя, как краска приливает к щекам.

Алан всё так же сидел, опершись локтем о колено, и, наконец, повернулся ко мне полностью. Его голос прозвучал мягко, с той самой слегка ленивой, но чарующей интонацией:

— Мне нравится, как ты это сказала. И я рад, что первая ночь у костра — со мной.

Я невольно улыбнулась и опустила голову, чувствуя, как укол стеснения растворяется в этом спокойствии между нами.

— Пойдём? — предложил он негромко. — Домой?

Я кивнула, оборачиваясь, чтобы проверить, всё ли мы собрали. Остатки упаковок, деревянные шпажки от сосисок, одна пустая бутылка. Он уже поднялся и первым наклонился за мусором, я — за другим концом пледа. Мы двигались рядом, не спеша, как будто не хотелось разрушать атмосферу.

Алан остановился у костра и поднял бутылку. Осторожно, неторопливо вылил воду прямо на тлеющие угли. Те зашипели, вспыхнули последним дыханием, и стихли. Я смотрела, как он это делает — с сосредоточенностью, с уважением. Он мог бы одним щелчком мысли разметать этот огонь, заставить исчезнуть без следа. Но не стал.

Он хотел быть просто человеком. Хоть немного.

Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго. А потом снова на лес, на тень костра, что ещё плясала на деревьях. Всё было каким-то настоящим.

— Ты ведь мог потушить это просто... так, — заметила я негромко, догоняя его шаг.

— Мог, — просто сказал он. — Но зачем? Иногда лучше делать что-то своими руками.

Он нес плед перекинутым через плечо, а я шла рядом, с последней сосиской в руке и чувством, что сердце моё наконец-то чуть расслабилось. Мы уходили, оставляя за спиной костёр, который уже не горел, но который согрел меня изнутри.

И почему-то мне казалось, что этот вечер я запомню надолго.

Мы с Аланом дошли до дома Маргарет под тихий треск веток под ногами, шутки и обрывки разговоров, которыми мне не хотелось делиться ни с кем, кроме него. Луна висела высоко, будто следила за каждым нашим шагом. Ночь пахла дымом от костра, древесной смолой и чем-то уютным, забытым. Плед сбился на моих плечах, и Алан то и дело поправлял его, молча, взглядом и движением, которое казалось естественным — как будто он давно знал, что мне будет зябко именно в этот момент.

Но на крыльце он вдруг остановился. Его рука лёгкой тенью легла на мою.

— Тебе нужно зайти одной, — сказал он так тихо, будто бы говорил не вслух, а внутрь моего сознания.
Я нахмурилась.
— Почему?
— Просто... поверь. Сейчас — лучше так.

Глаза его были спокойными, глубокими, почти бездонными. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь. Я почувствовала холодную вибрацию в груди, как будто в дверь уже кто-то позвонил, и теперь осталось только открыть.

Я кивнула и, тяжело вздохнув, толкнула дверь.

Маргарет сидела у стола с чашкой чая, взгляд её был острым, как игла. А рядом с ней — Рафаил.

Я остановилась. Он сидел, склонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Но едва я вошла — он поднялся. Медленно, молча. Как зверь, что вдруг уловил запах. Взгляд его прищурился, карие глаза горели непониманием, подозрением, упрямым беспокойством. Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. Скользил глазами по мне: от лица — к плечам, потом чуть ниже, словно пытаясь рассмотреть что-то, что не лежит на поверхности. Что-то, чего не должно быть.

И я поняла: он не чувствует меня.

Он не чувствует Ланис.

А значит, он не чувствует ничего.

Рафаил приблизился медленно. Шаг, другой — и вот он уже передо мной, почти впритык. Высокий, неестественно красивый в свете лампы, черты лица будто вырезаны из мрамора, с этой своей утомлённой вечностью во взгляде, которую он всегда носил с собой, как тяжёлую мантию. Запах его — древесный, немного прохладный, как дождь по сухому мху.

— Где ты была? — голос низкий, будто камень в воде.
Я открыла рот, но Маргарет, сидящая за столом, качнула головой. Едва заметно.

Я сглотнула.

— Просто... вышла. Хотела побыть одна.

Рафаил не отступил. Он смотрел на меня так, будто мог разложить по слоям каждую мысль. И всё же — не мог найти нужную. Не мог найти Ланис. Не мог найти объяснение.

— Что-то изменилось, — выдохнул он. Это было даже не утверждение. Это было как удар. Медленный и тяжёлый.

Я кивнула, будто подтверждая что-то не столько ему, сколько себе.

Он наклонился ближе, и на мгновение мне показалось, что он хочет прикоснуться ко мне — проверить, почувствовать, пробиться сквозь оболочку. Но не решился. Только зрачки его чуть сузились, как у зверя, уловившего, что добыча стала другой. Не опасной — чужой.

И всё же в его глазах, в этом напряжённом, молчаливом пристальном взгляде, сквозила не только тревога. Но ещё — тоска. Страх. И то самое чувство, которое он прятал, маскировал — будто не хотел признаться даже себе.

Я стояла, и чувствовала, как плед на плечах тяжелеет, как воздух становится гуще. А за дверью, я знала, стоял Алан.

И впервые за всё это время — у меня не было Ланис внутри, чтобы спросить, что делать. Я была одна.

Я не отводила взгляда от Рафаила, пытаясь найти в его выражении хоть какую-то слабину, но ничего не могла разглядеть. На нём была надета чёрная рубашка с длинными рукавами, слегка заправленная в брюки, которые подчёркивали его стройную, но мускулистую фигуру. Всё в нём говорило о его высоком статусе и ауре, которую он, казалось, носил с собой, не заботясь о том, как это выглядит для окружающих. Его волосы, чуть длиннее обычного, были слабо зачесаны назад, но даже это не могло скрыть его внутреннюю напряжённость. В его взгляде была определённая сила, не нуждающаяся в лишних словах или жестах.

Он был как камень — плотный, неподвижный. Его глаза, лишённые привычного тепла, были теперь холодными и насторожёнными, как будто он искал что-то, чего не мог найти. И я знала, что он не был тут случайно.

Не выдержав молчания, я заговорила первой, нарушив этот затянувшийся момент.

— Почему ты здесь? — спросила я, чувствуя, как слова выходят чуть более хрупкими, чем мне хотелось бы.
Рафаил только скосил на меня взгляд. В его глазах промелькнуло что-то, что я не могла разглядеть — будто я была частью какого-то сложного пазла, который ему не удавалось собрать. Он открыл рот, но вместо слов на его губах только звенящий, почти горький воздух.

— Я хотел поговорить, — наконец произнёс он, и его голос был низким, с давленным оттенком беспокойства, как будто он сам не был уверен, что скажет дальше. — Но я не мог найти тебя. Я искал по всему городу. Всё время... не чувствовал тебя.

Его фраза повисла в воздухе, и я почувствовала, как нервное напряжение накаляется. Он смотрел на меня, изучал, будто пытался найти хоть малейшую подсказку, что происходит.

— Что ты имеешь в виду? — я подняла брови, пытаясь увести разговор от самой уязвимой точки. Это казалось мне нелепым, как если бы он терял свои силы, как если бы...  и правда не мог чувствовать меня. Но я не стала сразу выдавать свои мысли. Вместо этого я предложила:

— Может, поднимемся в комнату? Там будет удобнее поговорить.

Рафаил молча кивнул, и мы направились вверх по лестнице. Но как только мы оказались внутри, его рука стремительно оказалась у меня на запястье. Резко и уверенно, как будто он был уверен, что я должна ему что-то объяснить.

— Что с тобой происходит, Эйра? — его голос был как остриё ножа, пронзающее тишину. — Полдня я искал тебя... и не чувствовал тебя. Что ты сделала?

Я посмотрела ему в глаза, и в моей груди будто замерло время. Мои руки холодели, но я не могла позволить себе дрогнуть. Я не могла. Вместо этого, словно поигрывая с ним, я наклонила голову и тихо произнесла:

— Может, тебе просто кажется? Или... возможно, ты теряешь свои силы? Ты же не думаешь, что я специально что-то делала, правда?

Моё слово было мягким, но в нём звучала твёрдость, которой я не могла не быть горда. Рафаил отпустил мою руку, и шаг назад показался ему единственным правильным решением. Его лицо стало ещё более напряжённым, а в глазах, которые обычно были спокойными и уверенными, теперь мелькала тревога.

Я не могла удержаться от лёгкой улыбки. Он не знал, что делать. Он не знал, как реагировать. И это меня удивляло, потому что я, по сути, играла в игру, в которой я ещё совсем недавно была на другой стороне.

Молча, с ещё большим осознанием своей силы, я сделала следующий шаг.

— Но знаешь... — сказала я, вперив взгляд в его глаза, — ты что-то много задаёшь вопросов. Почему не обнимешь меня, не поцелуешь? Почему хватаешь меня за руку, как преступницу? Или ты забыл, как это делать?

Рафаил замер. Его взгляд на мне был как резкий шторм, который, казалось, мог сдуть меня с ног. Но в этом взгляде была ещё и растерянность. Он не знал, что делать. Он не знал, как реагировать на меня — другую, как будто я была уже кем-то, с кем он не мог быть самим собой.

Немного поскрипев зубами, Рафаил отступил ещё на шаг назад и посмотрел на меня так, что я почти почувствовала в его глазах невозможную борьбу. Ему не хватало слов. Не хватало уверенности.

— У меня есть дела, — сказал он с оттенком раздражения, но это было как-то неуверенно. — Я приду завтра, чтобы поговорить. И... будь дома.  Это важно.

Я кивнула, пытаясь скрыть улыбку, которая уже тянулась на мои губы. Его слова — "будь дома" — звучали так, как будто он искал не просто ответы, но и контроль. А мне становилось всё более ясно, что всё, о чём говорил Алан, начинало обретать форму.

Рафаил повернулся и направился к двери, но, прежде чем он успел уйти, я заметила на его лице растерянность, которую он не скрыл. Это была не привычная для него уверенность. Это было нечто другое — нечто, что я могла бы, если бы захотела, заставить его почувствовать. Я почти слышала, как он думал, разгадывая себя и меня.

Когда дверь закрылась, я не смогла сдержать смешок. Он был так уверен в себе, так привязался к своей роли. Но теперь всё было иначе. Я не была той Эйрой, какой была раньше. И это было чудесно.

Смех сотряс мои плечи, но я быстро успокоилась. Улыбка не исчезала с лица.

Вдруг мне стало приятно от того, что я взяла эту ситуацию в свои руки. И, возможно, впервые за долгое время — мне нравилось, как я контролировала всё, что происходило вокруг меня.

Я стояла у окна, стараясь перевести дыхание. Воздух был прохладным и влажным — ночь всё ещё дышала за пределами дома, как будто выжидала. Сердце стучало где-то в горле, но уже не от тревоги. А от того странного чувства... удовлетворения. Не эйфория, нет. Но внутри теплилось — я справилась. Пусть и на чуть-чуть, пусть и не без дрожи в коленях — но я была собой. Я не оттолкнула его, как это не сделала бы Ланис. Я не дрогнула. Я дала отпор. Не агрессией. Уверенностью. Моей собственной.

Смешно... но впервые за долгое время в моей голове царила тишина. Не гнетущая. Свободная. Приятная.

Я усмехнулась — тихо, почти по-заговорщицки. Кажется, у меня выходит играть в эту игру. Только на своих условиях.

Снизу донеслись голоса. Один из них я узнала сразу — Алан. Значит, Рафаила рядом уже нет. Странно — я даже не услышала, как он вышел. Видимо, был слишком погружён в своё сбитое с толку величие.

Я спустилась с лестницы, ступая на цыпочках, но спор внизу явно был не о кухонных травах.

— Ты не можешь просто так заглушать её энергию! — Маргарет говорила резко, уставшая, срываясь на шёпот. — Рафаил уже начинает подозревать. Он не дурак.

— Он не дурак, — лениво согласился Алан, облокотившись на стену, — но зато очень предсказуем. Даже скучно иногда.

Я остановилась на ступеньках и приподняла бровь:

— Оу, это заговор? Потому что если это заговор — я официально требую свой плащ и кодовое имя. Если игра стоит свеч, я с вами.

Алан повернул ко мне голову и усмехнулся уголками губ, с этим своим  прищуром, в котором смешивались лукавство и пронзительность:

— Не торопись. У нас для таких, как ты, сначала идёт испытательный срок.

Я усмехнулась в ответ, но всё равно внутри что-то кольнуло — легко, неопасно, но напоминало: это не просто вечер с друзьями.

Маргарет тяжело вздохнула, словно я заговорила не по сценарию, опустилась обратно на стул, и прикрыла лицо рукой:

— Я так устала... — прошептала она. — От этих игр. От его вечного «спасти Ланис». От того, как он заигрывается с чужими душами, будто это части какого-то пазла.
Она взглянула на меня сквозь пальцы, как будто вдруг увидела — я не пазл. Я — вопрос без ответа. Или, может быть, уже ответ, которого она не ждала.

Алан, не меняя позы, обернулся ко мне чуть ближе, и в его голосе теперь звучало куда меньше насмешки, а больше стали:

— Рафаил слишком долго считал, что всё ещё может управлять раскладом.
Он сделал паузу и добавил, прищурившись:
— Но кажется, королева на доске уже ходит сама.

Я почувствовала, как щёки предательски вспыхнули, но взгляд не отвела.
Да, теперь я сама решаю, когда и как двигаться.

И, может, мир вот-вот сгорит.
Но я точно не позволю ему сгореть без меня.