Клан

Я проснулась от какого-то нелепого сна, в котором пыталась пересчитать воробьёв, летящих на велосипеде. Даже во сне мой мозг, похоже, искал способы превратить нормальный день в нечто абсурдное. Я повернулась на бок и хмуро уставилась в потолок, пытаясь избавиться от этой странной отрыжки сновидений. Но вот оно — осознание: дело было не в сне. Где-то внизу, за окном, раздавались приглушённые голоса. Кто-то разговаривал, и этот звук проникал даже через закрытые окна. Взгляд на занавески сразу показал мне: кто-то снова забыл их закрыть.

Я лениво потянулась, чувствуя, как мышцы ещё спят, борясь с желанием вернуться в объятия сна. Я подошла к окну, потёрла глаза и взглянула на тонкую, полупрозрачную занавеску, которая пропускала слишком яркие и настырные лучи солнца. Оно будто решило напомнить мне, что у меня нет времени на утреннюю лень. Я отдёрнула ткань и выглянула наружу.

В дальнем углу сада, прямо у старой липы, чьи раскидистые ветви почти касались невысокой изгороди, сидела Маргарет. На ней было простое, лёгкое летнее платье, её волосы растрёпаны, но всё равно смотрятся живо, как всегда. Она болтала, отчаянно махала ногами, почти как школьница, которой только что признались в любви. Лицо её сияло искренним восторгом, голос не переставал звучать, будто она была единственной в мире, кому важно абсолютно всё, что она говорит.

Рядом, прямо на коленях, в самой зелени клумбы, ковырялся Алан. Его светлые волосы немного растрепались, он был одет в простую серую футболку и лёгкие брюки, явно предпочитая удобство всему остальному. Он выщипывал траву, аккуратно поправлял цветы, делая это с удивительной сосредоточенностью, но, несмотря на свою занятость, он время от времени слушал Маргарет, кивая, отвечая, вставляя свои реплики в её безостановочную речь. Его манера быть рядом — внимательная, но сдержанная — напоминала мне о том, что его мир часто остаётся вне глаз окружающих, скрытым за какой-то тонкой, почти незаметной завесой.

Но вот что меня удивило больше всего: со стороны это всё выглядело как сцена из какой-то милой летней хроники. Молодая женщина, сидящая на скамейке, болтающая о чём-то весёлом и несерьёзном, и мужчина, за которым тянется цепочка тихих лет, который аккуратно помогает ей с садом, в своей обычной манере, без спешки и без лишнего шума.

И тут меня осенило. Может, Алан не в первый раз здесь. Может, каждый год он снимает комнату у Маргарет, помогает ей с садом и остаётся на лето. Это-то я понимала. Но почему-то мне стало не по себе от этой мысли. Маргарет и Алан — они, наверное, уже «свои» друг для друга. Или мне просто так кажется? Эта мысль кольнула неприятно, заставив меня почувствовать странную зависть, которую не хотелось признать.

Я вздохнула и отступила от окна, решив не зацикливаться на этих ощущениях. Пусть они наслаждаются этим летним утром, а я... Ну, а я не собиралась сидеть тут, как унылая статуя зависти, наблюдая за их беззаботностью. Я, как всегда, была готова двигаться дальше.

Вскоре я оказалась у зеркала, спешно умылась, почистила зубы, собрала волосы в небрежный пучок, и, едва взглянув на себя в отражение, поняла, что не собираюсь выходить из дома. Это был всего лишь обычный день, начало которого не должно было казаться таким важным. Я быстро выбрала лёгкие, домашние вещи — всё равно не планировала оставаться в четырёх стенах.

На кухне я сварила крепкий чай — три чашки, хотя никто их не ждал. Просто так показалось правильным. Поставила их на поднос, добавила баночку с мёдом, несколько печений для угощения и направилась в сад.

Я медленно шагала по дорожке, не спеша, с подносом в руках. Чашки с чаем покачивались на поверхности, а я думала о том, как необычно это утро. Даже не могу точно объяснить, почему я решила принести им чай. Просто... что-то тянуло меня туда, в этот сад, где они сидели. Это место, которое я когда-то считала своим убежищем, стало чем-то другим.

Сад Маргарет был не таким, как все остальные — в нем был особенный порядок. Странное сочетание дикого, небрежного роста цветов и аккуратно подстриженных кустов, а в воздухе витал запах свежей травы и, кажется, чуть ли не каждой его части. Я поставила поднос на маленький столик рядом с скамейкой, где сидела Маргарет, и заметила, как она тут же подняла голову, улыбаясь.

— Доброе утро, — сказала она, её голос был лёгким, почти игривым. — Извини за шум, наверное, разбудили тебя, — добавила она с виноватым взглядом.

Я покачала головой, ставя чашки чая на стол, аккуратно расставив их.

— Да ничего страшного, — ответила я, — как раз пора было уже вставать, время-то уже десять.

Она засмеялась, покачивая ногами, и немного склонила голову в сторону.

— Уже?— спросила Маргарет с улыбкой. — У меня как-то час пролетел в этом уголке. Тут так спокойно...

Я улыбнулась в ответ, ощущая, как эта тёплая утренняя тишина расслабляет меня. Как будто всё вокруг замедлилось и стало мягким.

— Нужна помощь? — спросила я, оглядывая кусты и клумбы, где Алан продолжал ковыряться в земле.

Маргарет моментально подняла глаза, явно с энтузиазмом ожидая моего предложения, но Алан быстро вмешался.

— Не нужно, я справлюсь, — сказал он, слегка поворачиваясь в мою сторону и чуть улыбнувшись.

Я посмотрела на него, и на долю секунды мне показалось, что между ним и Маргарет есть некая странная динамика — что-то между друзьями и чем-то большим. Но только на секунду.

Маргарет не стала его слушать.

— Помогай, если хочешь, — сказала она, подмигнув ему, и в ту же секунду встала с скамейки. — У меня тут появились дела. Нужно кое-что отнести знакомой в магазинчик. Совсем забыла!

Я кивнула ей, наблюдая, как она с лёгким, почти детским прыжком уходит, бросив за собой воздушное «пока».

Когда она ушла, я немного растерялась. Не знала, что теперь делать, но Алан, словно почувствовав мою нерешительность, взглянул на меня с улыбкой.

— Не переживай, я тут справлюсь, — сказал он, снова наклоняясь к земле, аккуратно выщипывая траву.

Я посмеялась и, не раздумывая, опустилась на колени рядом с ним.

— Что ты там так тщательно выщипываешь? — спросила я, чуть покачав головой.

Алан взглянул на меня, наклонив голову, будто задумался.

— Маргарет... у неё тут все в порядке, — сказал он с небольшим смехом. — Но вот ей, наверное, понравится, если я приведу всё в порядок. Она ведь такая... любит порядок.

Я улыбнулась, ведь в его словах не было ни намёка на что-то серьёзное.

— Ты что, думаешь, она нас тут решила свести? — пошутила я, поглаживая траву в своей руке. — Типа, «помогите друг другу и пообщайтесь»?

Алан рассмеялся, смахнув пару волос с лба, и встал, немного приподнявшись.

— Да нет, — сказал он с лёгким прищуром, — она, может, и не будет этого делать прямо так. Но у неё странная манера — всегда старается свести людей, чтобы они познакомились. Я ещё думаю, кто тут кому больше хочет помочь — я ей или она мне.

Я с улыбкой взглянула на него.

— Ну, если это её план, думаю, она бы не сильно расстроилась, — ответила я, поднимаясь на ноги и аккуратно сглаживая платье.

Он чуть покачал головой и снова начал ковыряться в земле, явно увлекаясь процессом. Мы оба молчали, и это молчание казалось вполне уютным, как теплый свет, пробивающийся через листья.

Неожиданно мне захотелось побольше узнать о нём. Может быть, это просто был этот странный момент — когда ты начинаешь задумываться о вещах, которые ещё вчера казались такими очевидными.

— Ты вообще всегда такой серьёзный? — съязвила я, выдёргивая очередной сорняк и бросая его в кучу, которая уже могла бы претендовать на звание "место захоронения сельской флоры".

Алан, до этого спокойно ковырявшийся в земле, откинулся назад и уселся прямо на траву. Он облокотился на ладони, вытянул ноги вперёд и посмотрел в небо, словно там мог найти ответ на мой вопрос.

Его светлые, немного взъерошенные волосы падали на лоб, а кожа, такая же светлая, почти прозрачная под утренним солнцем, делала его похожим на того самого соседа по даче, которому все бабушки доверяют семейные рецепты и секреты.

— Серьёзный? — переспросил он, как будто сам пытался вспомнить. — Ну, разве что когда с кем-то впервые дёргают траву.

— Ох, как интригующе. Это твоя особая форма сближения? Через сорняки к сердцу?

Он усмехнулся, не глядя на меня, и продолжил выдёргивать траву.
— Ага. Цветы объединяют, особенно если садить их вместе. Доказано бабушками.

Я сдержала смешок, наблюдая, как он работает. Не суетливо, не небрежно — как человек, привыкший к телу и к делу. Не спешит, но всё делает точно, будто и правда делает это не впервые. Серые брюки чуть запылились на коленях. Он выглядел не как гость, а как будто давно здесь — как будто это привычное утро, и привычная клумба, и даже я — тоже часть этого пейзажа.

За моей спиной мерно журчал фонтан. Вода стекала по гладкому камню, переливалась в утреннем свете, как будто дышала. Каждая капля будто знала своё место, подчинённая внутреннему ритму. Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь — едва заметно, внутри. Рафаил подчинил себе даже это — воду, камень, течение. И теперь она текла, как он велел. Что-то в этом казалось одновременно пугающим и... правильным.

— Слушай, а ты правда помогаешь Маргарет просто так? Или она тебя шантажирует?

— Маргарет? О, она держит надо мной власть. Когда улыбается — сразу чувствуешь, что спорить бесполезно.

— Хм, знакомо.

Он бросил взгляд в мою сторону — короткий, но внимательный, и, кажется, не без намёка на интерес.

— А ты? Часто так просыпаешься и начинаешь судить людей по степени их серьёзности?

— Только когда они копаются в клумбе в десять утра, как будто это жизненно важно.

— Это и жизненно важно, между прочим, — с серьёзным видом сказал он, поднимая травинку перед глазами. — Вот, например, эта. Угроза всей экосистеме.

— Уверена, ты спас нас всех, — кивнула я. — По крайней мере клумбу.

Мы продолжали сидеть в тени, легко общаясь. Я почти расслабилась, ощущая, как солнечные лучи проходят через листья деревьев, и воздух наполняется запахом свежей земли.

Однако, как только я решила немного отвлечься, странное ощущение нахлынуло на меня. Мир вокруг начал терять четкость, и я не сразу поняла, что происходит.

Всё началось с лёгкого ощущения лёгкости, едва заметного покачивания, как будто мир вокруг меня стал размытым, как в воде, и я вдруг ощутила, как тяжело мне дышать. Солнечные лучи, которые только что обогревали моё тело, исчезли, а воздух стал каким-то слишком плотным, полным невидимых тяжестей. Я попыталась что-то сказать, но слова не выходили, словно они растворялись в воздухе. Мои руки стали чуждыми, и каждое движение будто происходило не под моим контролем.

Я ощутила, как будто я в чьём-то теле — чужие пальцы, которые сжались в кулаки. Тело Ланис — моё тело, но совсем не моё. Я не сразу поняла, что это происходит. Мои глаза вдруг начали видеть мир с высоты, а потом... когда я попыталась сосредоточиться, не смогла больше понять, где я. Воспоминания, ощущения, боль — всё смешалось в один огромный поток. И вдруг, как удар грома, я поняла: я больше не в себе.

Рафаил. Я увидела его лицо перед собой, но его взгляд был чужим. Он не был тем, кого я знала — его глаза, полные боли и отчаяния, были другими. Он смотрел на меня так, как если бы я была для него загадкой, которую он не мог разгадать. Его лицо, иссушённое временем и сожалениями, ещё больше сжалось в гримасе боли. И вот тогда я услышала его голос — холодный и сдержанный, но в нём была такая неподдельная тревога, что мне стало больно, как будто это мои слова.

— Ты собираешься это сделать? Ты хочешь разрушить всё?

Он смотрел на меня, и мне казалось, что всё вокруг вдруг померкло. Я ощутила, как изнутри мне становится тяжело. Я знала, что это не я говорю ему эти слова, но боль была такой настоящей, что каждый её миг оставлял мне глубокие шрамы в груди. Я сжала глаза, но ничего не помогало. Вспышки воспоминаний из жизни Ланис, её боли, её страха перед неизбежным сжимали меня, и я, несмотря на это, не могла оторваться от этой боли, потому что она стала моей.

Рафаил продолжал:

— Ты не можешь этого сделать. Ты не можешь оставить меня, когда всё ещё можно исправить.

Я пыталась ответить, но слова не шли. В теле Ланис я чувствовала, как каждое движение, каждый вдох — боль. Как если бы я вдыхала не воздух, а скалы, и они давили на мои лёгкие. Я чувствовала, как её сердце бьётся так же сильно, как моё. Ланис приняла решение. И хотя это было не моё решение, а её — я ощущала её страдания. В её теле не было места для слов, было только мучительное понимание, что всё, что она собиралась сделать, разрушит её, и не только её. Но, несмотря на это, она должна была пройти этот путь.

Рафаил сделал шаг вперёд, и его лицо исказилось от боли. В его глазах был страх, но ещё больше — отчаяние. Это было так ясно, как никогда прежде.

— Ты не можешь оставить меня, Ланнис. Мы можем всё исправить.

Его слова проникли прямо в мою душу, как ледяной нож, впиваясь в меня, оставляя шрамы в самом центре сердца. Я ощущала, как его любовь обвивает меня, словно цепи, и в этом было что-то ужасное. Он был готов бороться за неё, за их будущее, но его слова, полные боли и решимости, не могли изменить решение Ланис. Он говорил «мы», но для Ланис этого уже не было. В её душе не было места для «мы». Всё, что она видела, был её путь, её решение, её цель — которая, по её мнению, была важнее всего.

В тот момент, как только его слова эхом отозвались в моей голове, я почувствовала, как вдруг вновь «включаюсь» в реальность. Мир вокруг снова обрел чёткость, но боль, проникающая в моё сердце, осталась.  Это ощущение было невыносимо острым. Я чувствовала её страдание, её решение, которое должно было стоить ей всего. И хотя я не была готова сделать этот шаг, её мука была такой настоящей, что я едва могла сдержать слёзы.

Когда видение наконец рассеялось, я вновь оказалась в своём теле. Мгновение длилось, казалось, целую вечность, и я пыталась взять себя в руки. Вдох, выдох — и вот мир снова встал на свои места. Но внутри меня оставалась эта тяжесть, боль, эта чужая боль, которая не отпустила меня. Я поднимала взгляд и встретилась с глазами Алана.

Он смотрел на меня так, как если бы видел всё, что только что произошло. Его взгляд был настороженным, но в нём не было осуждения, не было вопросов. Он будто бы заглядывал в самую суть того, что я пережила. И вот он сказал:

— Всё в порядке? Ты хочешь поговорить?

Эти слова прозвучали, как тихий набат в пустой комнате, нарушающий зыбкую тишину. Он не знал, что именно произошло, но видел, что что-то случилось. Что-то важное. Я не могла ответить сразу. Моё тело было словно заморожено в этом моменте, а сердце продолжало стучать в груди, как в безумном ритме, словно оно пыталось вырваться наружу. Но я не могла, не могла поделиться с ним тем, что я только что пережила. Это было слишком личное, слишком болезненное.

И тогда, как-то автоматически, я начала чувствовать, как с каждой секундой внутри меня возрастала тревога. Моя голова становилась всё более тяжёлой, а дыхание — поверхностным и учащённым. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова не находили выхода. Вместо этого я начала ощущать, как на меня накатывает волна паники, и с каждым мгновением это становилось всё сильнее.

Алан, не говоря больше ни слова, быстро встал и подошёл ко мне. Я могла услышать, как его шаги резкие и уверенные, а сам он был такой спокойный, такой собранный. Он отряхнул руки от земли, и я почувствовала, как его присутствие наполнило пространство вокруг меня. Он сел рядом на скамейку, почти вплотную, и вдруг, не спрашивая, не ожидая, его рука обвила меня за плечи. Это было так естественно, что я даже не успела подумать, что он собирается сделать.

И вдруг, сама того не ожидая, я положила свою голову ему на грудь.

Я пыталась дышать. Вдох — через нос. Выдох — через рот. Как учили. Как говорят, чтобы отпустить тревогу. Но в груди стоял ком, будто воздух больше не хотел входить в лёгкие. Паника не уходила. Она вцепилась в меня когтями, как дикая тварь, и рвала изнутри, пока я, казалось, не начинала трещать по швам.

Объятия Алана были крепкими, почти спасительными, но не всесильными. Его грудь, на которую я опиралась, была спокойна, как скала, но даже эта тишина не могла перекрыть рев мыслей в моей голове. Я зажмурилась, будто это могло помочь, но видение, которое только что захлестнуло меня, продолжало крутиться, сдавливая разум, как тиски.

Рафаил.

Его голос. Его взгляд. Его боль.

Он же говорил, что между ними ничего не было. Что он отпустил. Что всё осталось в прошлом.
Но я чувствовала. Я ощущала это каждой клеткой Ланис — или, может, своей. Там было что-то куда большее. Связь. Страсть. Любовь, за которую она готова была умереть. Любовь, от которой он не хотел отказываться.

Он солгал мне.
Рафаил солгал.

Я ощущала предательство, как нож под рёбра. Остро, неожиданно, с ледяным отголоском в животе. Почему он это сделал? Почему сказал, что всё это — пыль, ничто, если это было так?

Может быть, он хотел защитить меня? Или себя? Или всё это вообще была игра?
Нет.
Такую боль не сыграешь. Это было настоящее. Такое не придумаешь.

Я судорожно втянула воздух, но он будто не проходил дальше горла. Грудь сжалась сильнее, и я почувствовала, как дрожат мои руки — я больше не контролировала себя. Всё внутри становилось слишком тесным. Я будто не умещалась в себе.

Алан не отстранялся. Он крепче прижал меня к себе, чуть склонился, касаясь подбородком моей макушки. Его дыхание было ровным. Тёплым. Он ничего не спрашивал, не торопил — просто держал. Просто был рядом. Это было невероятно ценно... и в то же время не помогало.

Потому что внутри всё горело.

Зачем, Ланис? — мысленно выдохнула я, почти всхлипывая без звука. — Зачем ты показала мне это? Почему сейчас?

Ответа не было, но в сердце отзывалось смутное чувство, будто она — та, кто когда-то всё разрушил — хотела, чтобы я поняла. Чтобы я увидела всю боль. Всю истину. Без прикрас, без лжи. То, что Рафаил не решался рассказать.

И это пугало.

Если он лгал в этом — в чём ещё он солгал?
И главное — почему?

Я прикусила губу, чувствуя, как она дрожит. Руки Алана были тёплыми, сильными, и в этот момент казалось, что он — единственное, что ещё держит меня в этом мире. Я уткнулась в его грудь глубже, будто надеялась спрятаться. Хотела, чтобы он обнял крепче. Чтобы хоть на секунду приглушил шум мыслей в голове.

Но даже в его объятиях я чувствовала, как по щекам скользят слёзы. Тихо. Беззвучно. Как напоминание, что правда, какая бы она ни была, всегда находит способ выйти наружу.

И всё, чего мне хотелось — чтобы кто-то сказал: «Ты не одна».

И вдруг — как будто кто-то щёлкнул пальцами — боль начала отпускать. Не резко, нет. Она медленно растекалась из груди вниз, будто бы через мои ноги, по ступням — и в землю. Как густая чёрная грязь, которая наконец нашла выход. Она вытекала из меня, забирая с собой ту невыносимую тяжесть, что сковывала грудную клетку. Сердце всё ещё колотилось, но уже не как бешеное животное в клетке, а просто... билось. Словно разрешили дышать.

Я моргнула, дёрнулась чуть вперёд, отстранённо ощутив, как моё тело стало легче. Слишком легко.
Словно что-то — или кто-то — вытянуло из меня всё: боль, страх, панику. Без разрешения.

Я подняла голову. Лицо всё в слезах, нос заложен, веки тяжелые. Глаза опухшие и красные, но в них был вопрос. И этот вопрос я направила на него.

Алан сидел всё так же рядом. Спокойный. Не дрожал, не говорил. Но что-то было не так. Он хмурился. Глубоко. Мелко сжал губы и закрыл глаза. Как будто... концентрировался.

Меня будто окатило холодной водой.

Я отпрянула, рывком вырвавшись из его объятий, как от ожога. Он не сопротивлялся. Даже не вздрогнул. Его тело оставалось расслабленным, руки бессильно упали на колени, как у куклы, у которой выдернули струны.

— Алан? — голос мой сорвался, сухой, хриплый, будто чужой.

Он открыл глаза.

И я начала судорожно искать в них хоть что-то, хоть каплю объяснения. Того тёплого взгляда, который был минуту назад. Той мягкости, той человечности. Но там было... пусто. Как будто он только что вернулся из очень далёкого, чужого мира. И ещё не понял, где находится.

— Нет... нет, нет, — выдохнула я, отступая назад, будто от хищника. — Ты... ты что-то сделал. Ты... Это не я... Это...

Он не ответил. Не сказал ни слова. Он просто посмотрел. Ровно. Без осуждения. Без эмоций. Будто бы вообще ничего не произошло.

И я больше не могла. Всё внутри закричало — животным, паническим, отчаянным голосом. Я вскочила, развернулась и побежала. Босыми пятками по дорожке, сквозь солнечные пятна и пыльцу. Мимо лавочки, мимо дерева, под которым мы сидели.
Он не остановил меня.

Он даже не пошевелился.

Дом будто встретил меня гулкой тишиной. Я проскочила через коридор, сбивая с ног туфельки у двери, хлопнула дверью своей комнаты, накинулась на шкаф. Руки тряслись, я не попадала в рукава — нацепила первую попавшуюся футболку, старую, с выцветшим принтом. Шорты. Кеды. Липучки не застёгивались, но мне было всё равно.

Я схватила книгу Ланис. Старая, потёртая, как рана, которую нельзя залечить. Сжала её к груди — как якорь, как последний осколок смысла — и выскочила из дома, не обращая внимания на то, как хлопнула входная дверь.

Я бежала. По улицам, по мостовой, по переулкам. Люди попадались на пути, но никто не обращал на меня внимания. Словно я была невидимой. Призраком. Всего лишь отблеском на стекле. Временем, которое пролетело мимо.
Я почти не чувствовала своё тело. Ноги двигались сами по себе. Сердце стучало где-то очень далеко, будто в чужой груди.

Я была не собой.

Лес встретил меня шелестом. Он был живой, и я — наконец — почувствовала: я здесь. Я дышу.
Я добежала до старого поваленного дерева, рухнула на колени в мох и выдохнула.
Только тогда — впервые — смогла вдохнуть по-настоящему.
И даже в этом воздухе чувствовалась пыль прошлого.

Я развернула книгу. Листала судорожно, руки дрожали. Мне нужно было знать. Понять. Почему это видение? Почему сейчас? Почему Ланис? Почему Рафаил?..

— Скажи мне... — прошептала я в пустоту, не зная, к кому обращаюсь. — Скажи мне, что всё это значит. Где правда?

Книга долго молчала. Как будто притворялась мёртвой. Лежала на моих коленях, будто обессилевшая, как я сама — с разорванными мыслями и онемевшими руками.

Но стоило мне выдохнуть — просто попытаться жить дальше, — как страницы вдруг зашевелились.
Словно вдохнули.
Словно ожили.
Словно почувствовали запах моей слабости — и бросились добивать.

Я не успела ни испугаться, ни закрыть книгу — слова на бумаге побежали, сверкая, как иглы под кожей, и потянули меня вниз.

Мир разорвался.
Вырвал из меня воздух.
И я провалилась.

Сначала — темнота.
Плотная, как чёрная вуаль. Она пульсировала где-то в глазах, в груди, в горле.

А потом — он.

Рафаил.

Нависает надо мной, будто небо перед бурей. Его глаза... нет, не мои. Я — не я. Я — она.

Я чувствую её тело, чувствую, как его ладони скользят по коже, как его дыхание касается губ. Он целует — сначала нежно, будто боится, что я исчезну. А потом — жадно, глубоко, будто без этого не может жить.

— Я не готова тебя потерять, — её голос срывается от дрожи. Моими губами, её словами.
— Я сделаю всё, слышишь? Всё, чтобы спасти тебя.

И он смотрит на неё... так, как никогда не смотрел на меня.
Как будто в ней — вся его суть.
Как будто она — его дом.

— Я верю тебе, — шепчет он. — Я с тобой. До конца.

Слова режут. Как будто он сказал это мне — и отнял тут же.

Я вижу их руки, чувствую, как они сливаются.
Без одежды. Без масок. Без времени.
Голые до самого сердца.
Они не просто вместе.
Они — часть чего-то, что никогда не предназначалось мне.

И в этой близости — не похоть.
В ней — обещание.
Вечность.
Предательство.

Но я не могу отвести глаз. Не могу вырваться.
Пока...

Пока всё не рушится.

Резко. Грубо. Как удар в грудь.

Я задыхаюсь. Вижу небо. Траву.
Воздух режет лёгкие, как лёд.
И передо мной — Алан.

Он стоит на коленях, лицо близко. Его пальцы — тиски на моих плечах.
Глаза сверкают — не гневом, нет. Пониманием. И чем-то более страшным.

— Хватит, — глухо говорит он.

— Что значит "хватит"? — почти кричу я, голос срывается, надрывается.

Внутри всё клокочет, жжёт, разрывается.
Я чувствую, как подступает что-то тёмное, как будто я проглотила чёрную дыру, и теперь она вырывается наружу.

Тошнота подступает резко, как удар в живот.
Я отбрасываю книгу, как заразную, как проклятую — пусть катится к чёрту!

На карачках, почти не видя дороги, доползаю до ближайшего дерева.
И там — ломаюсь.

Тело сжимается, мышцы горят, грудь выворачивается — и всё, что было внутри, вылетает.

Но это — не рвота.

Это — тьма.
Сгусток чего-то чужого.
Чёрного. Липкого.

В траве передо мной — она шевелится.
Как чёрная слизь. Как сгусток лжи, измены и древней боли.

И тут я слышу:

«Теперь ты знаешь, почему он не мог тебя выбрать...»

Этот голос... Он звучит во мне, через меня. Ланис.
Она смотрит изнутри.
Она злорадствует, и в то же время — плачет.

Я дрожу.
Я не чувствую себя собой.
Я — пустая оболочка, которая когда-то верила в добро, в любовь, в Рафаила.
А теперь — выжженное поле.

Я хотела кричать, но вместо этого — только тишина.
И эта дрожь.
И вкус предательства на губах.

Грязь под ладонями тёплая, будто впитала в себя весь этот ад, что сыплется на меня. Земля — как чёртово зеркало. Я смотрю вниз и вижу в ней не себя. А её.
Ланис.
Сучка.

Пальцы выдирают траву, будто пытаются выкорчевать её вместе с корнями из моей головы, из груди, из нутра.

— Я... НЕНАВИЖУ тебя! — срывается с губ, рвётся, как крик животного. — Хватит жить во мне! Хватит жрать мою жизнь, слышишь?!

Слёзы льются, горячие, обжигающие, солёные как кровь. Глотать их невозможно — они захлёстывают.
Меня трясёт. Всё дрожит.
Грудная клетка сжимается.

— Всё было у тебя, Ланис, ВСЁ! Любовь, Рафаил, его руки, его слова... — я захлёбываюсь — А мне что?! Обломки? Тень?! Ты — не я! Ты сраное эхо! Исчезни!

Я швыряю грязь, корни, срываю с себя ненависть, как рваную кожу. Всё горит. Всё выжжено.
И я шепчу, почти не слыша себя:

— Может... если я умру, ты уйдёшь? Может, так будет правильно?

И тут... его голос. Ровный, с хрипотцой, как старый винил, царапающий душу.

— Или... может, ты просто попробуешь быть собой?

Я вздрагиваю, как от удара.
Резко поднимаю глаза.

Алан.
Он смотрит, как хищник перед раненной добычей — только в его взгляде нет злобы. Лишь тревожное, плотное внимание. Настолько плотное, что дышать тяжело.

— Что ты несёшь?! — я шиплю, как змея, но голос дрожит. — Ты хоть знаешь, ЧТО во мне сидит?! Ты хоть представляешь?!

— Я знаю. — Он не моргает. — Я видел. Не только её. И не только тебя. Я знаю, каково это — быть не собой.
И я знаю, каково — захотеть вырвать душу с мясом, лишь бы почувствовать тишину в голове.

— Кто ты такой? — голос мой уже тише. Я боюсь ответа. Боюсь, что он скажет правду.

Он медленно выпрямляется.
Идёт ко мне, не торопясь, как будто каждое его движение вымерено веками.

— Я был там, Эйра.
Когда всё началось.
Когда она предала.
Когда Рафаил потерял.
Когда ты... родилась, даже не зная, кем была.

Меня словно окунули в лёд.
Кожа покрывается мурашками. Воздух становится вязким, как мёд в жару.

— Ты... Ты один из них... — я пятюсь назад, на заднице, по земле, как ребёнок, испугавшийся теней. — Один из... Апостолов?

Он не отвечает сразу.
Но молчание — это и есть ответ.
Такое молчание может позволить себе только тот, кто помнит, как рушились храмы.

— Почему ты здесь? — срывается у меня. — Почему ты вообще рядом со мной?!

— Потому что ты теряешь себя, Эйра, — мягко говорит он. — И если ты исчезнешь — исчезнет и правда. Исчезнет и город. Всё.
Но главное — ты.
Ты — не Ланис.
И я могу помочь тебе это почувствовать.

— Как? — рыдаю я. — Как, чёрт возьми?! Я не знаю, где я заканчиваюсь, а где она начинается!

Он садится напротив, близко. Так близко, что я чувствую запах — древесный, тёплый, как будто он вышел из костра, унося с собой весь дым.

Он потянул ко мне руку — медленно, как будто я дикое животное, которое вот-вот сорвётся с места и убежит. Пальцы длинные, уверенные, но на них — шрамы. Тонкие, как змеиные следы, будто он держал что-то раскалённое. На запястье — старинный браслет, серебро потемневшее временем, будто пепел прикоснулся к металлу.

Моя спина судорожно дрогнула. Я попятилась, отползла назад, ощущая, как влажная трава липнет к ладоням. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не трогай меня! — выкрикнула я, словно он собирался обжечь. — Я не знаю, кто ты... Я не знаю, что ты!

Он не шевельнулся. Только смотрел. Глубоко, пронизывающе, как будто мог достать до самой сути моего страха. Ни раздражения. Ни упрёка. Только тишина, густая и обволакивающая.

— Ты устала, Эйра, — его голос был тихим, как дыхание леса ночью. — Я не враг. Я просто... хочу, чтобы ты почувствовала себя собой. Хоть на мгновение.

— Я не знаю, кто я, чёрт побери! — всхлипнула я, срываясь. — Я чувствую, как будто меня кто-то другой внутри ест заживо! Я не могу... Я не могу больше!

Он приблизился ещё чуть-чуть. Я должна была оттолкнуть его. Я хотела. Но не смогла. Руки дрожали, в груди будто что-то перекосилось, сместилось.

— Просто доверься, — прошептал он, и в этот момент его ладонь легла на мою щёку.

Мир, сжавшийся в комок боли, на миг замер. И начал расплетаться. Словно кто-то аккуратно вытягивал из меня ниточки страха, клубки боли, шипы сомнений. Я ощущала, как тепло его кожи пробирается под мою. Как будто он высасывал из меня весь яд.

Глубокий вдох.
Первый настоящий вдох за долгое время. Лёгкие будто наполнились не воздухом — свободой.

Я моргнула.
Он всё ещё смотрел на меня. Его синие глаза казались сейчас бесконечными — в них не было фальши. Только усталость, нежность... и что-то глубже. Что-то древнее, тягучее, как старая клятва.

— Что ты со мной делаешь?.. — прошептала я, уже не отстраняясь.

— Освобождаю на время, — мягко, спокойно. — Чтобы ты, наконец, могла почувствовать себя. Не Ланис. Не сосуд. Только ты.

Слова оплетали меня, как мантра. Его ладони опустились на мои плечи — уверенные, настоящие, живые. Я чувствовала, как всё остальное уходит, соскальзывает. Ланис отступала. Голоса — стирались. Мысли — переставали быть чужими.

А потом он закрыл глаза. И я почувствовала, как воздух вокруг сгустился.

Запах. Земли. Полыни. Смолы.
Что-то хрустнуло под ногами. Ветер, которого не было, начал играть с моими волосами.

Из глубин сознания поднялось шорохом. Низким звуком, как будто тысячи голосов шептали одновременно.

Моё тело стало странным — будто не моё. Тяжесть в ногах. Лёгкость в руках.
Мир зазвенел. И внутри меня вспыхнул свет — жгучий, белый, идущий от груди, как будто кто-то зажёг внутри факел.

— Алан... — выдохнула я. Но он не ответил. Он был с головой погружён в магию.

Я чувствовала, как сама земля подо мной дышит. Как трава шевелится не от ветра, а от чего-то древнего, пробуждающегося. Как будто я — не просто человек, а узел в ткани чего-то большого.

Моя голова опустилась, лоб коснулся его плеча. Его запах — травы, пепла, чего-то горького и знакомого — окутал меня, как кокон.

И впервые за долгое время я не боялась себя.

Он что-то шептал. Сначала тихо, почти на грани слуха — как шелест листвы в тёплую ночь, как дыхание древних стен, хранящих чужие секреты.

Мой лоб всё ещё касался его плеча. Я дрожала, как натянутая струна, но в этом дрожании не было страха — только напряжение перед прыжком в неизвестность.

— Adem suuru... — его губы едва касались моего виска, и от каждого звука у меня внутри всё отзывалось странным, почти животным трепетом.
— Adem kara...
— Adem tuun lanaya...

Я не знала, что значат эти слова. Но тело понимало. Сердце — отзывалось. Что-то внутри меня — пело в унисон.

Огонь.

Он не вспыхнул — он проснулся. Где-то в груди, между рёбрами, словно уголь, которому дали воздух. Он медленно разгорался, полз вниз по животу, растекался по бёдрам, заполнял руки. Я охнула, выгнулась, как будто меня пронзило молнией изнутри.

— Тише... — прошептал он. — Это она отрывается. Это ты выходишь.

И я поняла — Ланис. Она. Её тень. Её голос, её тяжесть. Всё то, что держало меня, сковывало. Оно корчилось внутри меня, как будто цепь начала плавиться, и звенья падали одно за другим.

Голоса снова зашептали, но теперь не внутри — снаружи. Шёпот леса, треск в воздухе, будто что-то рвалось сквозь пространство. Я увидела, как трава вокруг нас словно затянулась в круг. Как под ногами образовались древние знаки, начерченные не краской, не пеплом — жизнью. Сущностью.

Моё тело двигалось само. Пальцы вцепились в ткань рубашки Алана. Я чувствовала его тепло, как якорь в бушующем море. Его глаза были открыты, синие, как кристаллы, которые хранили вековую тоску. А лицо... спокойное, красивое в своей неприкрытой боли, в этом терпении, с которым он держал меня, не позволял развалиться.

— Почему ты мне помогаешь?.. — прошептала я, сквозь зубы, сквозь жар, который рвал меня изнутри. — Кто ты, Алан?..

Он не ответил. Только продолжил шептать мантру, убаюкивая, будто ведя меня по мосту из боли к свободе.
— Adem tuun lanaya... Adem mar'aa... Eina...
Его голос стал глубже, древнее, будто не он один говорил — а сразу сто голосов, переплетённых в одно целое.

И тут я увидела.

Глазами, но не физическими. Где-то внутри.
Свет — пробивающийся сквозь трещины в сознании.
Образы — резкие, как удары.

Женщина, связанная по рукам, в круге. Она кричит. Нет — не кричит. Она поёт. Заклинание, древнее, как само время.
Лица апостолов. Один из них — Рафаил.
Другой — с белыми волосами и синими глазами.

Алан.

Мои губы дрожали. Я хотела что-то сказать — и не могла. Всё сжалось внутри. Вены будто запели. Я не чувствовала пальцев ног. Не чувствовала тела. Только душу — разогретую, пульсирующую, готовую вырваться.

— Adem suuru... — его голос стал почти рычанием.

Мир качнулся. Всё растворилось.

И только его ладони на моих плечах, его голос — якорь, крепкий, надёжный. И в этих ладонях я чувствовала... покой. Настоящий. Такой, о котором даже не мечтала.

Я — это я.

И впервые с того дня, когда впервые открыла ту чёртову книгу, я почувствовала: меня можно вернуть. Я — существую. Я — настоящая.

Я дышала резко, сбито, будто только вынырнула из ледяной воды. Руки дрожали, пальцы цеплялись за землю, как будто я могла провалиться, если отпущу. Но Алан держал меня. Всё ещё.

Он склонился ближе, его губы касались моей кожи — не как поцелуй, не как ласка. Как заклятие. Как будто он впечатывал в меня магию, которую сам едва удерживал в себе.

— Ещё немного... — хрипло выдохнул он. — Она вцепилась в тебя, как паразит.

Он посмотрел на меня. Глубоко. Так, что мне казалось, он сейчас вывернет мою душу наизнанку. Его глаза мерцали, как пламя свечи перед смертью — ярко и зыбко.

— Ты хочешь правду? — спросил он вдруг.

Я не ответила. Только посмотрела. Это был мой ответ.

Он кивнул. Медленно, будто взвешивал что-то на внутренних весах.

— Тогда смотри.

Он коснулся моего лба двумя пальцами. Горячо. Как будто вдавливал солнце под кожу.

И всё рухнуло.

Мир вытянулся, как раскалённая резина. Я вывалилась из тела — нет, не упала, меня вырвало наружу.

И я — увидела.

Рафаил. Совсем другой. Юный, живой, пульсирующий. Без тьмы в глазах. Без маски. Он смеётся, и этот смех... такой тёплый. Такой человеческий.

И Ланис. Не я. Она — настоящая. В этой сцене я — никто. Я — гость. Я — тень.

Они держатся за руки, босые, в высокой траве. У них — ничего, кроме неба, поля и своей любви.

— Я не могу тебя потерять, — говорит она.

— Ты не потеряешь, — отвечает он.

— Я сделаю всё. Всё, слышишь? Даже если это будет проклятие.

И он... целует её лоб. Мягко. По-настоящему. Без боли. Без лжи.

И я...

Я реву. Не вслух. Где-то внутри. Слёзы, которые жгут. Потому что я не она. Потому что я — вторичное. Обломок. Отражение. Сосуд.

Я не часть этой любви. Я — её последствие.

И тут что-то меня дёргает назад. Силой. Как будто огромная рука тянет за горло.

— Хватит, — голос Алана снова здесь, снова в ухе. Он держит меня. Мощно. Земля подо мной — реальна. Трава — колется. Воздух — пахнет дымом и сжатыми словами.

Я открываю глаза. Медленно. Он всё ещё держит моё лицо в ладонях.

— Она была сильной. Но ты — сильнее, — говорит он. — Она выбрала жертву. А ты можешь выбрать свободу.

— Это... это невыносимо, — шепчу. — Почему я должна видеть это? Почему я всё ещё чувствую её? Её чувства, её... желания... это всё не моё, но оно во мне.

Он притягивает меня к себе. Не как любовник. Как тот, кто сам прошёл через ад и вытащит тебя из него, даже если тебе страшно и ты орёшь в лицо.

— Потому что ты — не просто Эйра. Ты — последняя искра великой души. Но ты не обязана быть Ланис. Никто не имеет права делать тебя кем-то другим.

Я смотрю на него. На его лицо. Резкие черты. Немного бледный, как будто он отдал часть себя. Но красивый. До боли. До дрожи. Эти глаза... в них весь мир, в них время.

— Помоги мне. Сделай так, чтобы она ушла, — выдыхаю. — Пусть это больно. Пусть даже я умру. Я хочу быть собой.

Он смотрит в мои глаза. Долго.

Я чувствовала, как всё внутри будто бы дергается, как трескается старый сосуд, в который лили не то вино, не те воспоминания, не ту жизнь.

Алан не отпускал. Его ладони были как якоря на моих скулах, горячие, уверенные. Он держал не только меня, он держал мою разваливающуюся реальность. Удерживал её на грани, не давая мне снова упасть в бездну.

— Доверься, — шепчет. — Только на мгновение. Откройся — и я вытащу её. Вытащу тебя.

Я хотела сопротивляться, клянусь. Хотела отползти, ударить его, прокричать, что он псих, что я не могу больше, что меня ломает на части, как глину, забывшую форму. Но...

Он коснулся моей груди — не пошло, не грязно. Он просто положил туда руку, над сердцем, и я... затихла.

Словно всё остальное перестало иметь значение.

Мир стал тёплым. Слишком тёплым. Воздух будто уплотнился. Пространство загустело. Где-то за спиной прошёл ветер, но не ветер — словно шорох старых слов, забытых мантр, древних имён.

И Алан начал говорить.

Не громко. Не разборчиво. Его голос был, как старая пластинка, царапанная, дрожащая, с хрипотцой древности:

— Sal e lira... muta renai... Elen suth, Anai...

Слова струились сквозь меня, как чёрная вода, как дым с ладана, как голос из снов, что снится не тебе, но ты его знаешь. Я не понимала смысла, но тело — понимало. Оно отзывалось.

Сначала — лёгкое дрожание в пальцах. Потом — боль в груди. Но не та, что от тоски. Нет. Эта — как от разрыва. Как будто кто-то выдирал из меня гвоздь, которым мою душу прибили к чужой.

— Aleshan... nurim al thu'el... — бормотал Алан, не отрываясь.

И я закричала. Не снаружи — внутри.

Видения.

Как молнии. Как осколки зеркал, разбитых кулаком.

Я — Ланис — стою перед жертвенником. Кровь на руках. Рафаил сзади, он что-то кричит. Апостолы в круге. Один из них тянет руку ко мне. .

Я — Эйра — лежу в кровати, детской. Слышу голоса. Мать плачет. Говорит, что я не должна была родиться. Что я... ошибка.

Я — Ланис — снова. Я целую Рафаила. Но думаю не о нём. А о силе. О вечности. О жертве, которую он не должен знать.

Я — Эйра. Я сейчас. Здесь. Горю. Падаю.

И вдруг...

Щелчок.

Будто замок открылся. Будто щёлкнули пальцами во тьме.

Что-то вышло из меня.

Просто — вышло.

Как будто всё это время оно сидело под рёбрами и сжимало моё сердце своими мерзкими руками, а теперь — отпустило.

Я всхлипываю. Слёзы текут по щекам, горячие. Но не от боли. От облегчения. Я чувствую... себя.

Только себя.

Не Ланис. Не сосуд. Не ошибку. Себя.

Алан ловит мой взгляд. Его волосы чуть растрепались, глаза будто обволочены дымкой. На виске — капля пота. Он выжат, но всё ещё держит меня.

— Получилось, — хрипит он.

Я киваю, как ребёнок, только научившийся дышать.

— Кто ты, Алан?.. — выдыхаю. — Кто ты, чёрт возьми?

Он улыбается. Слабо, печально.

— Тот, кто когда-то тоже захотел стать собой. И за это был изгнан.

Молчит.

Потом добавляет:

— И тот, кто теперь может тебе помочь закончить то, что началось. С тобой. Не с Ланис.

Я села. Медленно, как новорождённая, только вышедшая из тела, которое ей никогда не принадлежало.

Воздух. Он другой.

Я втянула его — и он не резал. Он не обжигал. Он не пах гнилью вины, не давил на грудную клетку тяжестью чужих голосов. Он был... мой.

Я дышу.

Я. Дышу.

Сквозь дрожь, сквозь пот, сквозь остатки рвоты на губах — я рассмеялась. Сначала тихо. С надломом. Но потом хохот пошёл глубже. Громче. Я захлебнулась в нём, уткнувшись в грязные ладони. Смех прошёл по телу, как волна, как... очищение.

— Я ничего не чувству, — выкрикнула я куда-то в землю.

Алан всё ещё сидел рядом, и в его взгляде читалось явное: «Так... это что сейчас было?»

Я обернулась к нему и, вытирая губы рукой, сдавленно хихикнула:

— Ты чего так смотришь? Думаешь, я съехала? Думаешь, не сработало?

Он чуть нахмурился, но взгляд остался спокойным:

— Ты сказала, что ничего не чувствуешь.

— Да! — Я вскинула руки вверх и в голос рассмеялась. — Именно! Я ничего не чувствую!

Он смотрел на меня, как на ходячее противоречие. Но я уже не могла остановиться.

— К Рафаилу, понимаешь? Ни-че-го! — я ткнула пальцем в грудь, в сердце. — Всё, что я к нему испытывала, — это не я. Это была... эта мерзкая, надушенная, вечно драматичная Ланис! Она любила его, она строила эти сцены, эти страдания, этот «ах, Рафаил, ах, ты». Это была не я!

Снова смех. Нервный, слезливый, освобождающий. Я закрыла лицо руками и сквозь них продолжала:

— Я всё это время думала, что люблю его. Что сражаюсь за него. Что спасаю. А это не я любила. Это она! Её голос, её мысли. Она выбирала, как мне чувствовать. Как будто была приложением, которое управляет моей грёбаной душой!

Я откинулась на спину и раскинула руки в грязи, глядя в небо, которое почему-то теперь было такого чистого цвета, что у меня внутри защемило.

— А я? А я просто была фоном. Носителем. Вечным «дополнением». Блондинкой по совместительству и молчащей статисткой в собственной жизни.

И тишина такая стала. Приятная. Лёгкая.

Алан подошёл ближе, его силуэт навис надо мной, глаза были всё ещё пристальными, как у того, кто умеет видеть насквозь.

— Ты себя чувствуешь?

Я поднялась и рассмеялась снова, потянулась и, не стесняясь, вмазалась в его грудь, заключив в объятия.

— Да, чувствую. Себя. Я есть. И, господи, если бы я не рыгала полчаса назад, я бы тебя прям здесь и поцеловала. Так — в благодарность. Так — за магию. Так — потому что ты, чёрт возьми, спас мне жизнь.

Он чуть приподнял брови и усмехнулся:

— Довольно нетипичный комплимент, но... спасибо. Я польщён.

Я фыркнула и ткнула пальцем в его грудь:

— Считай, ты мне дал второе рождение. Ты теперь что, крёстный? Или святой Алан Спасающий от Ланис?

— Лучше просто Алан. Без эпитетов.

— А я теперь просто Эйра. Без этого шлейфа, без её голоса, без её вечных страданий.

Я сделала глубокий вдох. Медленный. Чистый.

— Знаешь... Я думала, это началось, когда я нашла ту книгу. Когда открылся архив. Когда встретила Рафаила. Но, по правде? Это всё тянулось с момента моего рождения. С самых первых криков. Я была не собой с самого начала. Но сейчас... — я прикрыла глаза, — я нашлась. Я уже не ищу себя, потому что я здесь. Я — это я.

Алан молчал. Просто сидел рядом, и это было лучше любых слов.

И впервые за долгое-долгое время мне не хотелось убегать.

Тишина. Вкусная такая. Мягкая. Она ложится на плечи, как любимый плед после зимней метели. И я в ней утопаю — не тону, а будто бы в первый раз по-настоящему отдыхаю.

Всё моё тело ощущает себя заново: как будто кожа впервые принадлежит мне, как будто волосы — не просто чьи-то локоны, а мои мысли, мои чувства. Каждая клеточка звучит новой нотой. Чистой.

Я снова лежу на траве. Мокрой, душистой, с пряным ароматом тёплой земли и ночной зелени. Сквозь кроны деревьев пробиваются кусочки неба — бледного, переливчатого, будто кто-то капнул туда молоко.

— Спасибо, — шепчу.

Просто. Без пафоса, без надрыва. Слово выходит из груди, как выдох, как тепло.

Алан не сразу отвечает. Он не из тех, кто бросается словами.

Он присел ближе, колени чуть согнуты, руки лежат на бёдрах. Сильные, но не грубые. Его движения... в них есть что-то звериное. Нет, не дикость — сила, спокойная и уверенная. Та, что не требует подтверждения.

Он не смотрит на меня в упор, но его взгляд скользит по миру, как будто он всё видит иначе. Глубже.

— Не за что, — тихо говорит он, и голос у него бархатный, будто немного хрипловатый после сна, с этим опасно-утешающим тембром, в который хочется завернуться.

Я сажусь, подтянув колени к груди. Волосы спутались, на щеке грязь, но мне плевать. Я настоящая.

— А что теперь? — спрашиваю. — Что мне делать дальше?

Он поворачивается. Его лицо подсвечено солнечным светом. Лёгкие тени под глазами, скулы острые, губы прикусаны — как будто он всё время что-то недоговаривает. Лоб чуть морщится, когда он думает. Необычный. Красивый. Но не тем, что «с обложки», а... настоящей глубиной. В нём как будто целая эпоха. Или три.

— Теперь? — он поднимает бровь. — Жить. Без неё. Пока можешь.

— Пока? — я прищуриваюсь. — То есть это не навсегда?

Алан пожимает плечами. Медленно. Его пальцы теребят травинку, будто он чувствует через неё ритм земли.

— Моё вмешательство временно. Я не убрал Ланис. Я... заглушил её. Приглушил голос. Как бы — поставил на паузу. Она вернётся. Но позже.

Сердце дернулось.

— Насколько позже?

— Недели две. Может, три. Если не будешь давать ей пищу. — Он повернулся ко мне, и я словила его серьёзный взгляд. — Не поддавайся. Не вспоминай. Не пытайся быть ею. Не пытайся понять её.

Я кивнула. Медленно, как будто слова проходят сквозь туман.

— А ты... — я прикусила губу.

Он вздохнул. Опустил глаза, а потом сказал с иронией:

— Я не ангел-хранитель, Эйра. Не надейся на белые крылья.

— Ну ты хотя бы симпатичный демон, — ухмыльнулась я. — С этим можно работать.

Он усмехнулся, но взгляд остался тем же — проницательным, тяжёлым.

— Я помог тебе. Без контракта, без условий. — Он замолчал, и в паузе между словами повисло что-то... скользкое. Вопрос. Тень. — Но ты всё равно хочешь спросить, что мне нужно взамен.

Я не ответила. Просто смотрела на него, пока он не заговорил снова:

— Мне нужно, чтобы ты стала собой. Не героиней чьей-то истории. Не орудием. Не сосудом. А личностью. Чтобы сделала выбор, который ты считаешь правильным. Не потому что судьба. Не потому что пророчество. Потому что ты так хочешь.

— Ты слишком хорошо меня знаешь? — пробормотала я.

— Я тебя вижу. И знаешь, это редкость — встретить кого-то, кто ещё не понял, кто он, но готов драться за то, чтобы узнать.

Я смотрю в его глаза. И в них... ничего сверхъестественного. Просто человек. Или тот, кто когда-то был человеком. Но в этом взгляде — честность. Даже если она опасна.

Я вытягиваюсь на траве, закрываю глаза, и через несколько секунд снова спрашиваю:

— А если Ланис вернётся?

Алан тихо отвечает, почти касаясь губами моего уха:

— Тогда мы её снова заткнём. 

И я, впервые за всю грёбаную жизнь, верю.

Мы были тут так долго, что не заметили, как солнце скатилось за горизонт. Небо выцвело, потянулось медной дымкой, потом багрово, потом фиолетово. Где-то далеко в лесу начали петь ночные птицы, одна за другой, будто вступали в ночную смену. А потом — как по велению чего-то древнего — взошла луна. Яркая, полная, как тишина, которая наконец стала моей.

И всё это время мы молчали.

Ни слова. Ни вздоха.

Я просто лежала, разглядывая трепещущие листья и тень ресниц на своих щеках. А внутри — ни звука. Никакого шёпота. Никаких чужих мыслей. Никаких проклятых указаний. Только я. Моя тишина. Моя голова. И это... было божественно.

Алан тоже молчал. Он сидел рядом, одной рукой опираясь на землю, а другую раскинув в траве. Его профиль — вырезанный, как у статуи, с лёгкими тенями под скулами. Свет луны делал его глаза почти прозрачными, и от этого он казался чем-то не вполне земным, как будто материализовался только на одну ночь, только для этой тишины.

Сначала я ничего не почувствовала. Просто лежала, подложив руки под голову, глядя, как звёзды трепещут между ветвями. Внутри — тишина. Пронзительная, звенящая, как после бури. Мне казалось, я слышу собственную кровь — как она бежит по венам, без искажений, без чужих голосов, только моя. Только я.

А потом...

— Алан... — прошептала я, — ты слышал?

Он уже напрягся. Тело чуть подалось вперёд, подбородок вздёрнут, глаза — настороженные, как у хищника в темноте. Красиво, чёрт возьми. Не в смысле «а-ля обложка», а в том, как он движется. Словно каждое его движение — это выверенное заклинание. Без слов, но с эффектом.

— Что? — спросил он.

Я села. Почувствовала, как мрак стал... другим. Не угрожающим — нет. Скорее, как будто что-то обиделось. Или всполошилось. Вскочило с места и теперь крадётся за спиной.

Я повернулась.

Книга.

Она лежала у дерева, на краю круга, почти в траве. Но не так, как я её оставила. Её обложка дрожала. В прямом смысле. Тонкая вибрация пробегала по чёрной коже, как если бы под ней что-то шевелилось. Как если бы она... злилась.

— Ты это видишь? — выдохнула я.

Алан подошёл ближе. Его лицо в лунном свете стало почти серебристым, с холодными тенями, резко очерченными скулами. Он нагнулся, не касаясь книги, просто наблюдая.

— Она чувствует, что ты больше не связана с Ланис, — сказал он хрипло. — Она привыкла говорить с тобой через неё. А теперь ты — без канала.

Книга зашипела.

Честно. Она. Зашипела.

Я вздрогнула и отодвинулась.

Тёмная кожа обложки покрылась чем-то похожим на пыльцу или золу, как будто её обдули дыханием сквозняка из древнего склепа. Из-под переплёта потянулась слабая золотистая дымка, похожая на ту, что возникает от тлеющего фимиама. Она не плыла вверх — она ползла ко мне.

— Не трогай, — резко сказал Алан. — Ей нужно время. Она чувствует пустоту. И хочет её заполнить.

— То есть... она хочет вернуть Ланис?

— Или забрать тебя, — он сказал это спокойно, почти буднично. Как будто обсуждал, сколько молока в кофе.

Я попятилась, но дымка уже растворилась в траве, а сама книга застыла. Больше не двигалась. Только в самом центре её обложки медленно проступил знак — круг с точкой внутри, который я раньше не замечала.

— Что это значит?

Алан смотрел на него, прищурившись.

— Что-то проснулось. Или кто-то. — Он выпрямился и протянул руку. — Но ты не обязана разбираться в этом одна.

Я посмотрела на его ладонь. Чистая, сильная, с тонкими длинными пальцами. На запястье — еле заметная татуировка, как будто срезанная. Возможно, старая печать.

— Ты правда будешь рядом? — спросила я. — Даже если это не про Ланис, не про ритуал, а про... меня?

Он наклонился чуть ближе. Так, что я почувствовала его дыхание на щеке — тёплое, чуть пахнущее пеплом и кедром.

— Я рядом не ради неё. И не ради магии.

Его губы дрогнули в улыбке — лёгкой, но с какой-то усталой нежностью.

И на фоне этих слов, книга... затихла. Совсем. Как будто её кто-то одёрнул. Или она всё-таки поняла: игра теперь по новым правилам.