Глава 20
Вильгельм Биркнер
Ты – луч солнца, пробирающийся сквозь тьму.
Она вышла достаточно быстро. На ней было нежно-голубое платье с белоснежными вставками на коротких рукавах и воротнике. Черные туфли с закрытым круглым носом и застежкой на щиколотке придавали ее тонким ногам еще дюймов пять, несмотря на миниатюрный рост. Медно-каштановые волосы, распущенные, колыхались на ветру, донося до меня аромат яблочного пирога. Сладко.
В ее руках был небольшой букет из красных нераспустившихся бутонов роз. Они идеально сочетались с ней. Такие же живописные, как и сама она.
Оттолкнувшись ногой от стены театра, я выкинул очередной окурок в сторону. Выдыхая запах табака, пытался будто оттряхнуть его. Вдруг, ей не нравятся курящие. Пока я ее ждал, выкурил почти всю пачку сигарет – волновался. И сейчас волнение никуда не уходило. Чем ближе был, тем тяжелее становились мои шаги, а ноги словно залило свинцом. Тяжело и больно, но я не могу упустить ее.
Она, видимо, услышав мои шаги, остановилась, а после развернулась в мою сторону. На ее лице была легкая улыбка, а глаза все так же светились, прямо как на сцене. Но сейчас они горели не от света, а от огня, который был внутри нее. Она даже не испугалась меня, хотя я внушительно возвышался над ней.
- Привет?
Ее голос заставил меня остепениться. Она была просто идеальна.
- Привет.
- Ты что-то хотел?
Действительно, а что я хотел?
- Нет, то есть, да, - сильно растерялся. - Да, я хотел сказать о том, что восхищен игрой.
- Спасибо, - она смущенно улыбнулась, поправляя тонкую цепочку у себя на груди. – На самом деле для меня это было очень важное выступление. Первое.
- Да ладно? Ты играла как актриса с большим опытом.
- Джозефин Грейс.
Она подала мне свою теплую ладонь со своими длинными пальцами. Моя рука была холодной и мокрой. Быстро вытерев ее о брюки, я осторожно коснулся губами тыльной стороны, чувствуя аромат свежей выпечки с яблоком и корицей. Ее кожа была настолько мягкой и бархатной, словно я касался шелка.
Мне хотелось, чтоб этот момент длился вечность. Только я, и она – больше никого не существует вокруг. Ее ладонь мне пришлось отпустить, хотя только черт знает, как этого не хотелось делать.
- Вильгельм Биркнер.
- Вильгельм – красивое имя.
- Джозефин – еще лучше.
- Не льсти мне.
- Ни в коем случае.
Она засмеялась, и поправила темно-коричневую сумку, которая висела у нее на плече. Джо казалась такой хрупкой напротив моих шести футов и четырех дюймов. В ней было не больше пяти футов и трех дюймов. Едва дотягивалась до моего плеча макушкой, если бы не каблуки.
- Уже так поздно, позволишь провести тебя до дома?
- Не откажусь.
Мы в абсолютной тишине двинулись в сторону ее дома. Меня охватывало волнение, но я пытался это скрыть от нее. Не хотелось показаться чересчур нервным. Хотя сейчас моя шкала зашкаливала, и датчик готов был сгореть. На улице было не очень много людей.
- Любишь розы? – неожиданно для себя спросил я.
- Да, это мои любимые цветы. Почему-то именно красные. Мне кажется, что они – это отражение какого-то сильного чувства, любви, например.
Молча следуя рядом с ней, старался не смотреть в ее сторону. Но это было очень тяжело.
- Тебе понравился спектакль? – Джозефин продолжила.
Я остепенился. Если быть честным, то не заметил абсолютно ничего, кроме нее: игра Джозефин завораживала, и сама она была настолько чудесной, что все вокруг было бессмысленным.
- Да, это было фантастично.
- Фантастично?
Она взвела глаза вверх, на ночное небо, усыпанное миллиардами звезд. На улице было свежо, и несмотря на это Джозефин вообще не содрогнулась, когда подул холодный ветер. А я чертовски пожалел, что сегодня не взял с собой свой любимый пиджак. Она бы утонула в нем, но зато он согрел бы.
- Да. Могу подобрать другое прилагательное: невероятно.
- В общем, тебе понравилось.
- Несомненно. Особенно твоя игра.
- Серьезно?
- Да, я говорю правду. Она завораживает. Ты великолепная актриса, и я абсолютно уверен, что добьешься любых высот, если продолжишь в том же духе.
- Ох, ты мне говоришь столько приятных слов, Билли.
Меня так не называл никто. Только мать, и то, когда я показывал какую-нибудь из своих написанных картин. «Билли, это просто изумительно. Надо показать это отцу». Обычно все называли меня Вильгельм. Но мне все равно понравилось. Из ее уст это звучало очень сладко и мягко. Это было необычно слышать.
- Если честно, я так боялась выходить на сцену. У меня был невероятный страх. Когда я боюсь чего-то, то очень много ем, - она начала махать руками, - сегодня перед спектаклем я съела три куска торта, который принес Люк – это тот, который играл Дарси. Ой, прости, я так много говорю.
Джозефин закрыла свой рот маленькой ладошкой, и бросила на меня взгляд своих зеленых глаз. Я засмеялся – это было слишком мило. Готов был слушать ее бесконечно долго, лишь бы она не замолкала. Всю свою жизнь, если она согласится идти со мной рука об руку.
Знаю ее всего ничего, а уже готов связать с ней всю оставшуюся жизнь. Почему так произошло? Что в ней такого, чего нет в других? Внутренняя тяга к этой девушке возрастала.
- Все в порядке. Ты была великолепна на сцене. Мне кажется, это твоя стихия.
- А твоя какая?
- Я люблю рисовать, - как на духу признался.
- Серьезно? – Джо остановилась и восхищенно посмотрела на меня, подняв голову вверх. – Это же прекрасно, Билли. Я бы хотела посмотреть на твои работы. Вот это да, я познакомилась с художником.
- Слишком громко говоришь.
- Не обесценивай свой труд.
- Это всего лишь картины. Иногда мне кажется, что я попусту трачу свое время.
- Если ты слышишь внутренний голос, который говорит тебе: «Ты не сможешь рисовать», то рисуй, и однажды этот голос замолчит.
О. Мой. Бог.
Эта женщина спустилась с небес, честное слово.
- Ты цитируешь Ван Гога?
- Да, мне он нравится.
Сердечный приступ. То, что я мог получить прямо сейчас, когда шел с ней по улице, провожая домой. Умна, красива и сексуальна. Она просто заполонила все мои мысли в голове. Хоть в городе и было много красивых и хороших девчонок, но никто еще не цитировал Ван Гога в разговоре со мной.
Джозефин работала в театре актрисой, а значит у нее тоже была любовь к искусству. Это не могло меня не радовать, потому что с ней я теперь смогу обсудить любую тему, касающаяся творческого аспекта жизни. Правда, если она этого захочет.
- Какая картина тебя привлекает больше всего?
- Заставить меня выбирать из множества прекрасно написанных картин – коварство, Билли. Но пусть это будет «Проселочная дорога в Провансе ночью».
- Почему именно она?
- Вообще стиль Ван Гога: завивающиеся мазки – это великолепно. Необычно, даже, согласен? – она бросила на меня свой взгляд, и я кивнул. - Темно-синее небо со звездой, кипарис, дорога, все это какое-то теплое, что ли. Не знаю, мне так трудно связать слова, когда я чем-то восхищаюсь, прости, что путаюсь, - она замотала головой, и от ее развивающихся волос донёсся запах яблок.
- Мне казалось, что эта картина наоборот приносит некое беспокойство.
- Внутренний дисбаланс. Да. Соглашусь с тобой. Но я всегда стараюсь находить баланс там, где его нет. И считаю эту картину чудесной.
- Когда другие видят в ней беспокойство?
- Но разве она не чудесна?
- «Способность видеть чудесное в обыкновенном – неизменны признак мудрости».
- Ральф Эмерсон?
- Да, - я был поражен ее. Не хватало слов, чтоб описать все мои чувства. - Ты просто необычная девушка, Джозефин.
Я восхищенно бросил взгляд в ее сторону. Если бы можно было бы забрать ее сейчас к себе, то непременно сделал бы это не задумываясь.
- Почему?
- Цитируешь Ван Гога, знаешь о Ральфе Эмерсоне. Еще скажи, что любишь стихи и знаешь кто такой Эдгар По.
- О, это же великий художник, - она задумчиво глянула в мою сторону, а затем засмеялась, - как можно не знать этого поэта?
- Ты невероятна.
- «Но помню вечер синий,
Когда мне клялся он:
Как похоронный звон
Звучала речь, как стон
Того, кто пал, сражен –
Того, что счастлив ныне».
И сейчас я готов был пасть к ее ногам. Обнять Джозефин, прижать к себе. Манила меня, чертовка. И умна была не по годам. И внешностью своей влекла к себе.
Слушать то, как она читала стихи – одно удовольствие.Сладкий голос, аромат волос, летний прохладный вечер, то, что запомнилось мнена всю мою оставшуюся жизнь. Именно так началась наша с ней история.