Смех висельника

             Люди думают, что они знают меня, в

     то время как единственное, что они знают

        обо мне – это маска, скрывающая меня.

                                    Оскар Уайльд

Мы с Алисой шли ускоренным шагом к остановке трамвая, на котором ездили в школу. Нам оставалось ещё несколько метров, когда трамвай обогнал нас.

— Побежали! — крикнула Алиса, схватила меня за руку и потянула за собой.

Мы бежали наискосок по проезжей части, лавируя между затормозившими, но готовыми сорваться в любую минуту машинами. Запыхавшиеся, мы вбежали в трамвай.

— Больная! — сказала я шутя.

— На всю голову. Как и ты, — она улыбнулась в ответ.

Честно говоря, я получаю сомнительное удовольствие от этих пробежек с рюкзаком по утрам. А Алисе они, кажется, нравятся. Кстати, это из-за неё мы чуть ли не каждое утро опаздываем в школу: она слишком долго собирается.

Мы оплатили проезд и сели. Алиса, как всегда, заняла место у окна. Она воткнула наушники в телефон и протянула мне один из них. Мы только начали слушать музыку, как у меня зазвонил телефон. Я включила его, но не увидела ничего, кроме заката-заставки и «7:32». Тем не менее телефон продолжал звонить.

Всё вокруг начало расплываться, и я поняла, что сплю. Я попыталась ухватиться за сон, но безжалостный гудок телефона продолжал будить меня, пока я окончательно не проснулась. Я встала, а телефон всё продолжал звонить. Кто-то очень настойчиво пытался до меня дозвониться. Но кто бы это ни был, я была на него очень зла.

Алиса редко снилась мне, а если снилась, то обычно это были кошмары, и только пару раз мне приснились воспоминания, как только что. Одним из них был сон, как мы возвращались на метро после восьмого урока и смеялись над всякими глупостями до слёз, до боли в животе. Люди косо на нас смотрели, от чего мы начинали смеяться только громче.

Иногда очень классно отпустить себя, перестать думать о чужом мнении и просто побыть сумасшедшим, особенно если рядом есть кто-то такой же сумасшедший, как и ты. Сходить вместе с ума весело. И вообще, очень здорово, когда есть человек, с которым можно думать вслух, быть собой и переживать лучшие моменты. Жаль только, что эти моменты стали лишь воспоминаниями...

Телефон продолжал звонить, и я решила посмотреть, кто меня разбудил. Это был Кирилл. Я несколько секунд думала отвечать на звонок или из вредности сбросить, но гудок начинал действовать мне на нервы, и я не была уверена, что Кирилл успокоится, если я не отвечу на звонок, поэтому взяла трубку.

— Привет.

— Привет, — я попыталась вложить в это маленькое слово всю свою злость, и, кажется, Кирилл это почувствовал.

— Я тебе не помешал? Тебе удобно сейчас говорить?

— Ты всего лишь меня разбудил!

— Может, тогда я попозже позвоню?

— Нет, раз уж ты позвонил, то говори, что хотел.

— Я хотел предложить сходить на каток. В Парк Горького, например, или на ВДНХ — куда хочешь, — я давно не была на катке. Последний раз, наверно, была осенью с Алисой. Сестра хотела научиться хорошо кататься, поэтому мы ещё планировали посвятить этому все зимние каникулы. — Ну как? — делать мне всё равно было нечего, а сходить на каток хотелось, поэтому я решила согласиться.

— Хорошо. Только пойдём на каток, который находиться в торговом центре в получасе ходьбы от моего дома.

— Окей, во сколько мне за тобой зайти?

— Через час.

— Ок. Я тебе позвоню, когда приду.

Я предупредила маму, что пойду на каток. Правда, я сказала, что пойду с Яной. Хотя мама теперь и считала, что то, что должно произойти, обязательно произойдёт, и не возражала против того, чтобы я проводила время в компании с Яной и её друзьями, но я всё равно не была уверена, что она разрешит мне пойти куда-то вдвоём с незнакомым ей парнем.

Кирилл оказался пунктуальным и ровно через час встретил меня у подъезда.

— Привет, сестрёнка, — он опять ехидно улыбался. Прошло уже почти два дня, а ему, видно, по-прежнему нравилось меня так подкалывать.

— Я же сказала: не называй меня так!

— Зачем же так грубо? Я же «самый лучший брат на свете», — он опять надо мной смеялся, меня это бесило, и я пробормотала сквозь зубы что-то грубое.

— Пожалуйста, не злись так сильно, а то я умру от милоты, — я чуть не зарычала от злости в ответ, а он рассмеялся, увидев моё перекошенное лицо.

— Как же ты меня бесишь! — единственное, что я смогла сказать. Мне хотелось ещё позлиться и высказать ему в лицо всё, что я о нём думаю (а думала я многое), но посмотрев на Кирилла, я вдруг поняла, что не злюсь, а мне наоборот нравится перебрасываться с ним колкими фразами. — Ладно, пошли.

Дошли мы быстро, каток нашли почти сразу и оплатили часовой сеанс. Кататься я, правда, не особо умела: у меня получались только кривоватые «фонарики» и кривая, хромающая на обе ноги «ёлочка». Зато Кирилл катался просто отлично, с лёгкостью рассекая лёд. Я пыталась не отстать от него и едва не полетела на этих коньках, но он во время подхватил меня за руку.

— Осторожно! Ты умеешь кататься?

— Умею, но... не очень, — я решила честно признаться, он ведь всё равно бы это заметил: мою хромающую «ёлочку» было трудно не заметить.

— Тогда держись за мою руку: я так буду уверен, что ты не упадёшь, — я взяла его за руку и почувствовала, как по моему телу пробежал импульс или ток, и сердце как-то странно подпрыгнуло и сжалось. Со мной это было впервые, но я решила не обращать на это особого внимания, и мы прокатались оставшееся время, держась за руки.

За этот час я научилась лучше кататься: Кирилл оказался терпеливым учителем. Также выяснилось, что есть множество книг и фильмов, которые мы оба читали и смотрели, и некоторые из них мы обсудили. Короче говоря, он был интересным собеседником, и я удивилась, что у нас оказалось так много общего. Даже любимая картина у него была та же: «Крик» Эдварда Мунка.

— Может, перекусим где-нибудь? — предложил Кирилл, как только мы сняли коньки. Сначала я думала отказаться, но услышав урчание у себя в животе, вспомнила, что, кроме бутерброда с чаем, я ничего не ела на завтрак. Рестораны быстрого питания находились на два этажа выше, куда мы спустя пять минут и поднялись.

— Что будем заказывать? — спросил Кирилл.

— Каждый платит сам за себя, — напомнила я. Он и так пытался заплатить за мои коньки, и мне ещё пришлось долго его убеждать, что за сеанс мы платим пополам.

— Как скажешь, сестрёнка, — он улыбнулся, и в его карих глазах снова заплясали задорные искорки. Я почему-то больше не злилась на его подколы.

Кирилл заказал себе кока-колу, наггетсы и картошку, а я — апельсиновый сок и чизбургер. Правда, картошку мы всё равно съели вместе, обсуждая очередную книгу.

Потом Кирилл проводил меня до подъезда и пообещал, что в следующий раз не будет звонить раньше десяти. Ещё бы: следующий раз я просто не возьму трубку.

***

Когда я встала двадцатого февраля, было одиннадцать часов. Сегодня мне и Алисе исполнилось семнадцать лет. Вернее мне исполнилось, а ей только должно было бы исполниться.

Мне захотелось закричать от бессилия, завыть от тоски, и меня как-то внутренне тошнило от всего этого. На меня опять изнутри что-то давило, и мне хотелось просто лечь и умереть. Алиса на моём месте, наверно, так бы и сделала: швырнула бы телефон об стену, закричала, завыла и пролежала бы целый день на кровати, глотая слёзы. Но я не стала: в соседней комнате были мама с бабушкой, и я не хотела, чтобы они меня услышали.

Вокруг меня много людей, но на самом деле я одна. Мне не с кем поделиться своими переживаниями. Маме с бабушкой не лучше, чем мне; друзья и так слишком сильно переживают за меня, чтобы я ещё доставала их своим нытьём; ну, а папа ушёл в запой, и ему, наверно, уже всё равно. Если честно, я ему даже немного завидую: мне очень хочется, чтобы мне тоже стало всё равно на самом деле, а не только так, как я хочу это показать. Я всё ещё продолжаю надеяться, что если я буду долго носить маску равнодушия, она прирастёт ко мне и станет моим лицом, но этого пока, к сожалению, не происходит.

Возможно, агрессия и равнодушие являются способами защиты нашего организма: они предохраняют нас от излишних переживаний. Агрессия помогает направить злость наружу, а не съедать себя изнутри, и хотя она портит нас, иногда злость бывает необходимой. Равнодушие убивает в нас чувства, но зато позволяет не сойти с ума, что тоже весьма полезно.

И хотя бы с агрессией мне удалось подружиться. И мне нравилось быть злой: это гораздо легче, чем быть доброй, можно не сдерживать себя, огрызаться, говорить едкие фразы, раздавать сарказм направо и налево, плевать на мнение других. Раньше меня всегда пугали мои редкие срывы, когда меня начинало всё раздражать, и хотелось на кого-то наорать. Родители устраивали скандалы чуть ли не каждый день, и знаете очень сложно не начать орать самой, когда все вокруг тебя всё время орут.

Человек ко всему привыкает, и это очень жуткая вещь: постепенно всё начинает казаться нормальным, и ты сам не замечаешь, как становишься таким же. Но я не хотела. Моей самой главной мотивацией было то, что я не хотела становиться такой же, как мои родители. Наверно, это мне и помогло не начать материться и продолжать оставаться доброй. Но сейчас мне уже было всё равно, и никаких стимулов у меня больше не было.

Я тихо скулила, сидя в обнимку с Алисиным свитером, от которого всё ещё пахло её духами. Думаю, я была готова просидеть так вечность, если бы не вспомнила, что сегодня мы собирались пойти всей компанией в клуб (благодаря подруге Яны, у которой были какие-то связи в этом клубе, нас должны были туда пустить, сделав нам небольшую скидку, и несмотря на то, что мало кто из нас был совершеннолетним), и я не должна была выглядеть заплаканной.

Я прошлась плойкой по волосам, чтобы они были идеально прямыми; сильно накрасилась, посмотрела на своё отражение в зеркале, и, увидев там Алису, удовлетворённо кивнула; надела чёрное короткое платье и чёрные туфли на каблуках, в которых я уже была на «культурных посиделках с пивом» в квартире у Кирилла. В последнее время чёрный цвет, вообще, стал моим любимым, так же, как и ярко-красная помада Алисы.

Я взяла с собой чёрный клатч и вышла на улицу, где меня все уже ждали в красном автомобиле Кирилла.

— Привет, сестрёнка, классно выглядишь!

— Спасибо, — сказала я без улыбки.

— С днём рождения тебя, кстати! Я не знал: мне только несколько минут назад пришло уведомление по ВК, поэтому подарок я не купил, — как будто мы были хорошими друзьями, и я ждала от него подарка. Мне было вполне достаточно подарков от мамы, Ани, Яны и других моих друзей.

В клубе было тесно, шумно, играла громкая музыка, разноцветные прожекторы переодически светили в глаза, и я сама удивлялась, как у меня ещё не лопнули барабанные перепонки или как я ещё не ослепла.

Вообще, я не люблю большое количество людей, особенно незнакомых и шумных, но я выпивала коктейль за коктейлем и уже не обращала ни на что внимания. Я даже вышла танцевать на танцпол рядом с Яной и Кириллом, хотя я не умею танцевать и стесняюсь это делать при всех, но, видно, не зря я выпила те коктейли, так как сейчас я не стеснялась ровным счётом ничего.

Внезапно заиграла спокойная музыка, и танцпол заполнили пары.

— Могу ли я пригласить вас на танец? — Кирилл насмешливо улыбнулся, играя бровями, и подал мне руку, которую я тут же взяла. Он положил мне руки на талию и притянул к себе, а я обвила свои вокруг его шеи и прижалась к нему, чувствуя, как бешено колотится моё сердце. От него веяло спокойствием, и я потеряла счёт времени. Музыка уже почти закончилась, когда Кирилл нагнулся ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание. Ток снова пробежал по моему телу, неровные удары сердца были такими громкими, что мне казалось: он их слышит. Неожиданно Кирилл немного отстранился и прошептал мне на ухо: «Ты же пьяная».

— Ну да, немного, — пробормотала я, тяжело ворочая языком. Возможно, я и впрямь немного перебрала, но иначе я бы не смогла спокойно пережить этот день.

Музыка закончилась, и я побежала блевать в туалет. И, наверно, около получаса просидела, не расставаясь с унитазом. Тем не менее, выйдя из туалета, я выпила ещё пару бокалов и почувствовала, как подо мной качается пол. Мне было нехорошо, и я решила, что на сегодня достаточно, и пошла освежиться на террасу, находившуюся на крыше.

И если честно, это последнее, что я помню. Всё остальное было, как в тумане, и не запомнилось мне. Следующее моё более-менее осознанное воспоминание: я лежу на кровати Кирилла у него дома и прошу его не уходить. Сначала я подумала, что это был сон, но когда я окончательно проснулась, я обнаружила, что реально нахожусь у него дома, в его комнате без малейшего понятия, что я здесь делаю. Голова раскалывалась, тысяча мыслей и догадок витали у меня в голове, одна хуже другой. Я не знала, что я делала вчера после того, как пошла на крышу, но что бы я там ни делала, я уже была готова сгореть от стыда, потому что вчера я напилась в хлам и могла делать, что угодно. Я боялась встретить Кирилла. Хотя он был единственным, кто мог бы мне объяснить, как я здесь оказалась, но я не была уверена, что хочу это знать, а главное, что я готова это услышать.

Я зашла в ванну, смыла косметику и посмотрела на себя в зеркало: я была в той же пижаме, что и в прошлый раз, немного лохматая, но в принципе не такая уж страшная, как я думала. В дверях я столкнулась с Кириллом и почувствовала, как начинаю краснеть. Я была готова провалиться сквозь землю от стыда.

— Доброе утро, сестрёнка, — сказал он, как ни в чём не бывало, — проходи на кухню, я уже заварил кофе и положил тосты. — Я хотела было что-то ответить, но не смогла произнести ни звука.

Я приняла аспирин, и несколько секунд мы ели в неловком молчании.

— Как себя чувствуешь?

— Бывало и хуже, — соврала я. Меня подташнивало, аппетита абсолютно не было, и голова продолжала болеть.

Я подождала ещё несколько секунд, набралась смелости и решилась всё-таки задать вопрос.

— Кирилл,... ммм... ты не мог бы сказать, что я... что я вчера делала на дискотеке и как я... ммм... как я здесь оказалась? Я просто ничего не помню после того, как я решила пойти на крышу, — я почувствовала, как снова краснею до корней волос. Я нервно сглотнула, отхлебнула горячий кофе и обожглась.

— Ты совсем ничего не помнишь?

— Совсем ничего, — тихо ответила я, и меня начинало напрягать его молчание. Неужели я реально что-то натворила, и как я всё-таки здесь оказалась? Я почувствовала, как меня сковывает страх: почему Кирилл не может сразу всё сказать?

— Не волнуйся: ничего плохого не произошло, — он, видно, заметил моё испуганное выражение лица и попытался меня успокоить. Но только как быть спокойной, когда ты по неизвестным причинам переночевала пьяной в хлам дома у парня, с которым познакомилась сравнительно недавно, и вообще без понятия что ты могла сделать в таком состоянии? И что для него плохо?

Кирилл начал в общих чертах рассказывать о вчерашних событиях, избегая описания неловких моментов, и размытые воспоминания, словно отрывки из сна, всплыли у меня в памяти.

***

Мне казалось, будто крыша шатается подо мной. На террасе не было никаких ограждений, и я была там совершенно одна. Мне почему-то захотелось посмотреть поближе на открывающийся вид, и я пошла к краю крыши. Перед глазами всё расплывалось, я сделала несколько шагов и почувствовала пустоту под ногой, но кто-то схватил меня сзади за талию и оттащил от края. Этот кто-то встряхнул меня за плечи, и я увидела размытое лицо Кирилла.

— Рита, ты едва не упала! — я послушно кивнула и пошатнулась. Кирилл поддержал меня и осуждающе покачал головой. — Зачем ты так напилась?

— Сегодня день рождение у моей сестры, — сказала я заплетающимся языком. Кирилл с сомнением посмотрел на меня, не видя логики в моих словах.

— Ладно, пошли, — он взял меня за руку и потащил вниз по лестнице. Я почувствовала лёгкое покалывание в сердце и пробежавшийся по мне ток.

Кирилл притащил меня к Яне, которая была не намного трезвее меня.

— Рита напилась — что делать? Она может переночевать у тебя?

— Нет, сегодня мать с отчимом дома. Спроси её саму, может, у неё есть какие-то друзья-знакомые, у которых она может переночевать. Или в прошлый раз она же у тебя ночевала?

— Да, в прошлый раз ей было некуда идти, но я спрошу её.

Я почувствовала, что меня сейчас вырвет, и, наверно, это было заметно, потому что Яна с Кириллом испуганно переглянулись.

— Быстрее! Тащим её к туалету! — подруга схватила меня за вторую руку, и они вместе потащили меня в женский туалет.

Меня вырвало в раковину. Я только смыла рвоту, как меня вырвало во второй раз.

— Мужчина, — услышала я рядом противный, визгливый женский голос — вы в курсе, что это женский туалет?!

— Да, я знаю. Я сейчас уйду, — ответил ей Кирилл.

Что было дальше, я не слышала, потому что меня продолжало рвать, и я уже мысленно проклинала себя и клятвенно себе обещала, что больше ни под каким предлогом не притронусь к алкоголю.

— Рита, зачем ты так сильно напилась? — в голосе Яны было скорее удивление, чем осуждение, и если честно, я сама была удивлена не меньше её.

Кирилл ждал нас перед туалетом (видно, та противная тётка всё-таки выгнала его). Он с Яной помог мне добраться до его машины.

— Напиши мне потом, где Рита переночует, и напомни ей, чтобы она написала родителям, что ночует у меня, — сказала Яна. Я начала писать смс, то и дело попадая мимо нужных клавиш, поэтому Кирилл отобрал у меня телефон и сам написал смс моей маме под диктовку Яны. — Присмотри за ней, чтобы она там ничего не натворила, — сказала подруга на прощание.

— Хорошо, не волнуйся.

— Ну что: куда тебя везти? — обратился он уже ко мне. Заплетающимся языком я пробормотала незнакомый ему адрес.

— Это адрес твоей подруги?

— Нет, сестры, — он в ответ молча кивнул.

Из приоткрытого окна машины дул прохладный ветерок, Кирилл то и дело подглядывал в навигатор; музыку он не включил, и мы уже несколько минут ехали в тишине, нарушаемой гудением мотора. Мне стало скучно, в памяти всплыл какой-то стих, и я решила его продекламировать.

— Я видел пьяниц с мудрыми глазами

И падших женщин с ликом чистоты.

Я знаю сильных, что взахлёб рыдали,

И слабых, что несут кресты, — Кирилл посмотрел на меня, и я стала читать стих ещё громче и как можно выразительнее.

— Не осуждай за то, в чём не уверен;

Не обещай, если решил солгать.

Не проверяй, когда уже доверил,

И не дари, планируя отнять, — тут я запнулась, забыв слова, но Кирилл продолжил за меня.

— Молись тогда, когда реально веришь;

Живи лишь с тем, кого ты любишь сам.

Гони прочь тех, кого ты ненавидишь;

И доверяй глазам, а не пустым словам.

— Георгий Шелд1, — добавил он.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, пока я не наткнулась взглядом на вывеску цветочного магазина неподалёку.

— О, я забыла купить сестре цветы, — пробормотала я.

Кирилл кивнул мне и припарковался рядом с магазином.

— Оставайся в машине, а я куплю цветы. Ты только скажи какие.

— Алую розу. Нет. Тридцать три алые розы, — мысли путались в моей голове, и мне почему-то вспомнилось, что Алиса всегда мечтала, чтобы ей подарили тридцать три розы или около того. Я стала лихорадочно рыться в клатче в поисках денег, но нашла лишь замусоленные сто рублей. — Вот, — я протянула деньги Кириллу — этого может не хватить, но..., — я высыпала содержимое клатча себе на колени, но, кроме помады и пары бумажных платков, ничего не обнаружила.

— Я сам оплачу эти цветы, — перебил меня Кирилл.

— Нет, нет, — я стала пытаться обьяснить ему заплетающимся языком, почему я должна отдать ему эти сто рублей, и так настойчиво пытаться всунуть их ему в руку, что он сдался.

— Хорошо. Только не уходи никуда, слышишь? Оставайся в машине, — я послушно кивнула: уходить мне никуда и не хотелось.

Спустя минуты три Кирилл вышел с пышным букетом алых роз.

— У твоей сестры тоже сегодня день рождение или вы просто давно не виделись? — спросил он, садясь в машину и протягивая мне цветы.

— И то, и то.

— Это точно тот адрес? Твоя сестра живёт напротив кладбища? — спросил Кирилл, когда мы приехали.

— Да, это точно здесь, — я вылезла из машины, вдохнула в себя морозный воздух и поковыляла, шатаясь, к кладбищу. — Пошли! — крикнула я Кириллу, но он и так шёл за мной.

Мы прошли мимо нескольких могильных плит, оставляя следы на рыхлом снеге, пока не дошли до могилы Алисы.

«20.02.2001—12.12.2017», — прочитала я про себя. Меня всегда удивляло, как целую жизнь можно вместить в две даты и чёрточку между ними.

С фотографии на надгробии на меня смотрела Алиса, всё с той же улыбкой и теми же ямочками на щеках. Я положила рядом алые, как кровь, розы и задумчиво посмотрела, как снег, кружась в воздухе, падает на землю.

— Знаешь: мы же сейчас с ней должны были быть в Большом Театре, смотреть «Лебединое озеро». Родители сдали билеты спустя дня два после её смерти, — я посмотрела на Кирилла. — Она любила балет. Танцы были её страстью. Каждый вечер она приходила домой, включала музыку и начинала танцевать. Надо было видеть, как она танцевала, как у неё горели глаза! Каждый танец был маленькой историей, которую она рассказывала. Она жила, она дышала ими, выплёскивая в танце все свои эмоции и чувства...

— Я оставила её одну. Совсем одну. Я её бросила, понимаешь? — продолжила я после паузы. — Я не смогла ей никак помочь. Она умирала у меня на глазах, умирала на операционном столе, а я сидела, ждала её за дверью. Я не смогла её защитить, я не смогла её спасти — я ничего не смогла сделать, — голос мой немного дрогнул, и я почувствовала ком в горле. Я хотела побыть слабой, вернее перестать пытаться быть сильной и сбросить надоевшую мне маску.

Кирилл подошёл ко мне и молча обнял меня, и я почувствовала себя защищённой.

— Почему ты не поцеловал меня тогда в клубе?— прошептала я спустя какое-то время.

— Ты уже тогда была пьяной. Я не хотел воспользоваться этим: я не был уверен, что ты так же отреагируешь, когда будешь трезвой.

— Ты любишь меня? — также тихо прошептала я.

— Пошли, а то простудишься, — сказал он вместо ответа, взял меня за руку, и мы ушли.

Когда мы приехали к дому Кирилла, началась гроза, что очень редко происходит зимой, но мы, видно, были счастливчиками. Град барабанил по крыше машины, и мы насквозь промокли, пока бежали до подъезда. Когда мы оказались в квартире, Кирилл дал мне пижаму и сказал переодеться в ванной, что я и сделала. И когда я вышла, он сам тоже уже успел переодеться.

Я прошла мимо зеркала, помахала рукой Алисе-отражению и улыбнулась.

— Красива-красива, иди уже, ложись спать, — Кирилл неправильно понял меня.

— Это не я, — я показала рукой на зеркало, — это Алиса.

— Кто такая Алиса? — он немного напрягся, наверно, подумал, что у меня раздвоение личности, хотя я была недалека от этого.

— Это моя сестра. Та, к которой мы сегодня ездили в гости, — и я громко рассмеялась. С одной стороны мне было страшно, потому что я вела себя неадекватно и не могла это контролировать, а с другой стороны мне нравилось вести себя так, будто я сошла с ума. Возможно, мне даже хотелось казаться более безумной, чем я была на самом деле. Думаю, это тоже какое-то подобие маски.

Я смеялась этим диким отрывистым смехом уже больше двух месяцев. По-моему, такой смех психологи называют ещё «смехом висельника». Это когда человеку больно и хочется плакать, а он смеётся. Ведь смех, как и улыбка, является защитной реакцией2.

— Ты будешь спать на диване, как в прошлый раз? — спросил Кирилл, когда я успокоилась и перестала смеяться.

— Нет, у меня ещё потом долго болела шея от него, — капризным голосом ответила я.

— Хорошо, тогда ты спи на кровати, а я себе постелю на диване.

Послышался грохот грома, и сверкнула молния. Я всегда боялась грозы, но из-за того, что я была пьяной, этот страх увеличился до громадных размеров.

— Я не хочу спать одна: мне страшно, — я вцепилась в руку Кирилла. Он попытался меня успокоить, но я только сильнее впивалась в его руку, не собираясь его отпускать. В конечном итоге Кирилл сдался и лёг на кровати ко мне спиной, что не помешало мне повернуться к нему лицом и ещё около получаса нести какой-то бред заплетающимся языком.

Утром Кирилл встал раньше меня, и хотя он пытался не шуметь, я проснулась и в полудрёме просила его не уходить. Но окончательно я пробудилась лишь некоторое время спустя.

***

Кирилл рассказал только о том, как я едва не упала с крыши, и как я испугалась грома, думаю, намеренно упустив то, как мы съездили на кладбище к Алисе, решив лишний раз не напоминать мне об этом. Но я всё равно всё вспомнила, и мне было жутко стыдно.

— Мне так стыдно, — пробормотала я. — Прости за...

— Ничего.

Кирилл предложил подвезти меня до дома, и через несколько минут мы уже были на месте. Я ещё раз его поблагодарила и открыла дверцу машину, когда он мягко коснулся моей руки.

— Рита...

— Да?

— Может, сходим ещё раз куда-нибудь вместе: в парк, в кино, на каток — куда хочешь?

— В театр, — я давно не была в театре, и я не видела смысла продолжать старательно скрываться за маской перед Кириллом: он видел меня лежащей в собственной блевоте, видел пьяной в хлам, видел меня без маски на кладбище. Хотя, может, он и удивится, если я начну цитировать «Евгения Онегина».

Спустя пару часов после того, как я попрощалась с Кириллом, курьер принёс цветы, коробку конфет и записку с написанным корявым почерком «С Днём Рождения!» от неизвестного отправителя. И хотя «неизвестный отправитель» отрицал свою причастность к этому, я знала наверняка, что это был он. И каким-то чудом оказавшиеся у меня в клатче те замусоленные сто рублей тоже были его рук делом.

1. Отрывок из стихотворения Георгия Шелда «Заповедь поэта».

2. «Смех висельника» — самоирония и юмор психологически мёртвого или умирающего человека. Этот термин ввёл Эрик Берн и описал в книге «Люди, которые играют в игры». Маскировать смехом внутреннее разрушение и боль — один из трёх доступных вариантов «висельника». Два другие варианта: убийство себя или виновника «торжества» и сумасшествие. Есть ещё четвёртый путь — выздоровление.