Моя милая Дейзи [18+]

Я не вернулась.

Примерно через пятнадцать минут моей прогулки я поняла, что замерзла. Ботинки с шерстяной подкладкой не спасли мои стопы от покалывающего холода, поэтому я быстро отыскала ближайшую кофейню и заняла место у круглого столика у окна. Официант принял у меня заказ, и лишь когда кружка горячего тыквенного латте оказалась в моих руках, я позволила себе обдумать то, что узнала.

У Доминика есть ребенок.

Я произнесла эту фразу пять, десять, двадцать раз, и в моей груди болезненно ныло. Мой взгляд устремился на шумную улицу за окном, и я вдруг кое-что поняла.

Я была единственной, кто не знал о существовании его сына.

Не только Доминик – все скрывали от меня правду.

В те дни, когда мы собрались в доме Арии и Тео, чтобы вместе отпраздновать Рождество, все видели, как я счастлива вместе с Домиником. Видели, как я люблю его, как сильно хочу построить свое будущее с ним, но никто ничего не сказал. Никто не посчитал, что Доминик обманывает меня, скрывая нечто очень важное о себе. Все услужливо молчали, позволяя мне смотреть на этого человека сквозь розовые очки.

«Джастин был со мной не согласен...»

Слова Доминика всплыли в моей памяти, и я вдруг поняла что, возможно, не совсем права. Джастин не поддерживал решение Доминика держать эту информацию в секрете от меня, и в моей голове вдруг начал складываться пазл.

Я вспомнила о том странном разговоре ребят, произошедшем сразу после того, как мы запланировали поездку в Нэшвилл. Пока мы с Камилой пили какао у них на кухне, Джастин позвал Доминика на личную беседу в свой кабинет, и Доминик вышел оттуда таким угрюмым, словно двадцать минут они говорили о чем-то очень неприятном. Тогда между мной и Домиником не было и намека на серьезные отношения, поэтому вряд ли речь шла о них. Но, возможно, предметом их разговора стал Колин? Это бы объяснило реакцию Доминика, когда я спросила его об их разговоре во время нашей поездки в Нэшвилл.

– Тогда почему ты был так расстроен, когда вы закончили разговор?

Я знала, что было что-то еще. И если это касалось меня, я хотела знать, даже если это было бы не очень приятно услышать.

– Это никак не связано с тобой, – ответил он, словно читая мои мысли. Лицо Доминика вдруг стало очень серьезным, я бы даже сказала, опечаленным. – Дейзи, если ты не хочешь, чтобы я соврал тебе, позволь мне просто промолчать.

Впрочем, я могла ошибаться. Мне оставалось лишь гадать. Я не собиралась звонить Джастину, чтобы подтвердить свою теорию, но зато я точно знала другой подобный случай.

Это случилось в то утро, когда я подслушала разговор ребят в номере Джастина в Нэшвилле.

Я подняла руку, чтобы постучать, но мой кулак завис в воздухе.

– И что ты хочешь от меня? – выпалил Доминик раздраженно. – Чтобы я рассказывал все дерьмо о себе каждой девушке, с которой трахаюсь?

– Это совсем не то, что я сказал, – спокойно ответил Джастин. – Я говорил о Дейзи.

Мое сердце рухнуло куда-то в пустоту.

– И об искренности, – добавил Джастин так тихо, что мне с трудом удалось расслышать. – И о твоих ошибках.

Может, тогда я и была для Доминика лишь очередной девушкой, с которой он трахался, но я давно заняла в его жизни более значительное место.

Ему явно стоило рассказать мне правду до того, как надевать на мой палец обручальное кольцо.

Я не знала, простила бы я Доминика, расскажи он мне об этом в других обстоятельствах. Не знала, смогла бы я это принять, если бы Доминик рассказал мне о Колине в тот день в Новом Орлеане, когда мы решили стать парой, или перед переездом в Нью-Йорк, или месяц назад, или вчера. Я этого никогда не узнаю. И как долго Доминик бы продолжал скрывать существование своего сына от меня, если бы я не подслушала его разговор с Сарой этим утром?

Я заслуживала знать правду, несмотря ни на что, и обман Доминика был лишь еще одной причиной, почему обручального кольца больше не было на моем пальце.

В моей голове вновь всплыли дни в Нэшвилле, тот ужин, когда я впервые посмотрела своему отцу в глаза. До роковой встречи с ним мои чувства были смешанными, но именно тогда я поняла, что ненавижу его всем сердцем – так, как никогда и никого ненавидела раньше. Доминик всегда знал, что я питаю к своему отцу и что думаю о его поступке. И он всегда знал, что ничем от него не отличается, даже если пытался убедить себя в обратном.

К моему горлу подкатила тошнота. Я вдруг вспомнила, что сказал Оливер Тэйт Доминику перед своим уходом.

– Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем этого разговора, – сказал он. – Впрочем, кому как не тебе понять мотивы моих поступков, верно?

Даже мой чертов отец знал о сыне Доминика. Он знал, и ожидал, что Доминик его поймет, ведь он отказался от своего сына точно так же, как тот бросил меня. Я была слишком шокирована происходящим, чтобы осмыслить эту фразу, но Доминик, в отличие от меня, придал ей значение. И Джастин тоже.

Поэтому они остались поговорить наедине, когда я вышла подышать свежим воздухом. Поэтому я вернулась в отель с Джастином, а Доминик появился у двери моего номера лишь через несколько часов, пьяный и совершенно потерянный.

Возможно, Доминик не врал, когда говорил, что сожалеет. Возможно, слова Оливера Тэйта задели его, напомнив ему о его поступке, и он не смог справиться с этим по-другому, кроме как с помощью алкоголя. Я хотела посочувствовать ему, но как только я представляла себя на месте Доминика, меня бросало в дрожь от осознания, что я ставлю себя на место Оливера Тэйта и ищу ему оправдания.

Оправданий не существовало.

Колин что-то значил для Доминика. Я это понимала. А иначе он не стал бы делать татуировку с первой буквой имени своего сына. Но татуировка – это ничто, когда ты подписываешь отказ от своего ребенка.

– Можем поговорить. Ты выглядел расстроенным, когда мы с Джастином уходили. Я могу тебя выслушать.

Доминик улыбнулся уголком губ.

– Спасибо, но я не могу обсудить это с тобой, Дейзи.

Я столько раз давала Доминику возможность выслушать его, и каждый раз он отталкивал меня. Отталкивал, заменяя правду завуалированными высказываниями, которые мне ничего не объясняли.

– Я не достоин тебя. Я понял это в ту же секунду, когда мы встретились в Ланкастере. И все дни, проведенные с тобой, я лишь убеждался в этом. Милая, я не похож на тебя. Как ты уже знаешь, моя жизнь была легкой и беззаботной. И когда на моем пути возникали трудности, я не преодолевал их, как ты. Я прятался, как последний трус, думал лишь о себе, и я... никогда не прощу себя за это.

По крайней мере, тогда он сказал чистую правду. Привыкший к легкой и беззаботной жизни, Доминик не смог справиться с такой большой ответственностью, как ребенок, и повел себя как трус, отказавшись от него. Наш утренний разговор содержал уж слишком много оправданий. Впрочем, я не могла винить Доминика за желание доказать, что жизнь Колина сложится намного лучше, чем моя, и ему никогда не придется пройти через то, что пережила я.

– Самое абсурдное в этой истории то, что ты – одна из немногих людей, для кого то, что я сделал, имеет большое значение.

Глаза начали слезиться. Я сделала маленький глоток кофе, и губы тут же обожгло. Физическая боль помогла мне отвлечься от боли, поглотившей мою грудную клетку.

– Дейзи, все время в Нэшвилле, когда мы с Джастином разговаривали наедине, он умолял меня быть искренним с тобой. И сейчас я пытаюсь быть таким. Есть вещи, о которых я пока не готов тебе рассказать. Но я обязательно сделаю это, если ты дашь мне время.

У него были месяцы, чтобы признаться, и я была неимоверно терпеливой. Я тоже хранила от него секреты – о том, как встретила мистера Дэниэлса и попала к Джастину – но он узнал всю правду до того, как я переехала в Нью-Йорк и посвятила ему всю себя. Доминик не ответил мне взаимной честностью.

Наверное, если бы я не была такой по уши влюбленной дурой, я бы поняла все раньше. Ведь однажды Камила почти сказала мне правду, а мое нежелание видеть в Доминике недостатки отбросило все подозрения в сторону.

– Он был бы очень хорошим отцом для своего ребенка, – прошептала она на выдохе.

Мне хотелось плакать от собственной глупости и наивности. Всю свою жизнь я считала глупой и наивной свою мать, но теперь осознала, что мы с ней были не такими уж разными. Мне понадобились долгие месяцы, что бы понять, какую ошибку я совершаю, доверяя не тому человеку. Мама посвятила Оливеру Тэйту лишь несколько недель своей жизни, но, по крайней мере, я не носила под сердцем ребенка.

Сидя в том кафе и наблюдая за шумной улицей за окном, я вдруг осознала, что все отдала бы, чтобы оказаться в объятиях своей мамы. Мне хотелось почувствовать себя маленькой Дейзи. Хотелось забыть, что я возомнила себя взрослой и умеющей разбираться в людях.

К сожалению, это было невозможно. Нас разделяли тысячи километров, и для того, чтобы встретиться, мне бы пришлось потратить немалую сумму, чтобы купить билет на ближайший рейс, добраться до аэропорта, перебороть себя, чтобы подняться на борт самолета, и...

Я могла это сделать.

Мне даже не нужны были личные вещи. В моей сумке лежала моя карта, и я могла купить все необходимое. Я не должна была возвращаться в квартиру, вновь ложиться в постель с человеком, который разрушил мое доверие, и от неизбежности говорить с ним снова и снова – о поступках, о которых я больше не хотела ничего слышать.

Поэтому я не вернулась к Доминику.

Я вернулась домой.